Что это, электроэнцефалограмма сумасшедшего? В 1889 году кофе стоил два цента, через шесть лет он подорожал до девяти центов, через три года упал до четырех, а через пять лет – до двух. Очень показательный период [73]. Графики цен на кофе, как и на все тропические продукты, всегда напоминали клинические картины эпилепсии, но показатели всегда очень резко падали, когда фиксировалась меновая стоимость кофе по отношению к машинам и промышленным товарам. В 1967 году президент Колумбии Карлос Лерас Рестрепо жаловался, что в тот год его стране пришлось заплатить 57 мешков кофе за покупку одного джипа, тогда как в 1950 году хватило бы 17 мешков. В то же время министр сельского хозяйства Сан-Паулу Герберт Леви привел еще более драматичные расчеты: в 1967 году Бразилии нужно было 350 мешков кофе, чтобы купить трактор, в то время как 14 лет назад для этого было достаточно 70 мешков. В 1954 году президент Жетулиу Варгас выстрелил себе в сердце, и эта трагедия тоже была связана с ценами на кофе. «Начался кризис производства кофе, – писал Варгас в своем завещании, – и наш главный продукт стал обесцениваться. Мы пытались защитить его цену, но ответом стало сильное давление на нашу экономику, так что мы были вынуждены уступить». Варгас хотел, чтобы его кровь стала ценой выкупа[63].

Если бы урожай кофе 1964 года был продан на североамериканском рынке по ценам 1955 года, Бразилия получила бы на 200 миллионов долларов больше. Падение цены на кофе всего на один цент означает потерю 65 миллионов долларов для всех стран-производителей, вместе взятых. С 1964 по 1968 год цены на кофе продолжали падать, а сумма долларов, «узурпированная» страной-потребителем, Соединенными Штатами, у страны-производителя, Бразилии, только увеличивалась. Но в чью пользу? Потребителя, пьющего кофе? В июле 1968 года цена на бразильский кофе в США упала на 30 % по сравнению с январем 1964 года. Однако американский потребитель не стал платить за кофе дешевле, наоборот, его цена выросла на 13 %. Таким образом, посредники за период с 1964 по 1968 год забрали себе и эти 13 %, и те 30 %: они выиграли с обеих сторон. За это же время цены, которые получали бразильские производители за каждый мешок кофе, сократились вдвое [74]. Кто же эти посредники? Шесть американских компаний контролируют более трети кофе, вывозимого из Бразилии, и еще шесть компаний контролируют более трети кофе, ввозимого в США: именно эти фирмы доминируют на обоих концах операции [75]. United Fruit (которая во время написания этих строк сменила название на United Brands) владеет монополией на продажу бананов из Центральной Америки, Колумбии и Эквадора, а также на их импорт и распределение в США. Таким же образом американские компании управляют кофейным бизнесом, а Бразилия участвует в этом только как поставщик и как жертва. Именно на бразильское государство ложится бремя запасов, когда перепроизводство вынуждает его накапливать резервы.

Но разве не существует Международного соглашения по кофе, призванного уравновешивать цены на рынке? Всемирный информационный центр по кофе опубликовал в Вашингтоне в 1970 году обширный документ, предназначенный для убеждения законодателей в необходимости продления действия дополнительного закона, связанного с соглашением, до сентября. В отчете утверждается, что соглашение в первую очередь принесло пользу Соединенным Штатам, которые потребляют более половины продаваемого в мире кофе. Покупка зерен остается выгодной сделкой. На североамериканском рынке незначительное увеличение цены на кофе (в пользу, как мы видели, посредников) оказалось намного меньше общего роста стоимости жизни и уровня внутренних зарплат. С 1960 по 1969 год стоимость экспортируемых Соединенными Штатами товаров выросла на одну шестую часть, тогда как стоимость импорта кофе за тот же период вместо увеличения сократилась. Кроме того, следует учитывать, что латиноамериканские страны используют свои обесценивающиеся валютные поступления от продажи кофе на покупку американских товаров, цены на которые за это время выросли.

Кофе приносит гораздо больше выгоды тем, кто его потребляет, чем тем, кто его производит. В Соединенных Штатах и Европе он приносит доход, создает рабочие места и привлекает крупные капиталы; в Латинской Америке он платит нищенские зарплаты и усиливает экономическую деформацию стран, поставленных ему на службу. В Соединенных Штатах кофе обеспечивает работой более 600 000 человек: североамериканцы, которые распространяют и продают латиноамериканский кофе, получают намного бóльшую зарплату, чем бразильцы, колумбийцы, гватемальцы, сальвадорцы или гаитяне, которые сажают растения и собирают зерна на плантациях. Более того, ЭКЛАК сообщает нам, что, как это ни невероятно, кофе приносит в государственную казну европейских стран больше богатства, чем оставляет в руках стран-производителей. В самом деле, «в 1960 и 1961 годах общая сумма фискальных сборов, наложенных странами Европейского сообщества на латиноамериканский кофе, составила почти 700 миллионов долларов, в то время как доход стран-поставщиков (в пересчете на стоимость того же экспорта) составил всего 600 миллионов долларов» [76]. Богатые страны, проповедующие свободную торговлю, применяют против бедных стран самый жесткий протекционизм: все, к чему они прикасаются, превращается для них в золото, а для остальных – в бесполезный металл, включая продукцию самих развивающихся стран. Международный рынок кофе настолько напоминает модель воронки, что Бразилия недавно согласилась ввести высокие налоги на экспорт растворимого кофе, чтобы защитить – перевернутый протекционизм – интересы американских производителей того же продукта. Растворимый кофе, производимый в Бразилии, дешевле и качественнее, чем продукция процветающей американской индустрии, но, как видно, в режиме свободной конкуренции одни свободнее других.

В этом царстве организованного абсурда природные катастрофы превращаются в благословение небес для стран-производителей. Капризы природы поднимают цены и позволяют мобилизовать накопленные запасы. Жестокие морозы, уничтожившие урожай 1969 года в Бразилии, обрекли многих производителей, особенно самых слабых, на разорение, но они подтолкнули вверх рыночные цены на кофе и значительно облегчили ситуацию с запасом в 60 миллионов мешков – эквивалент двух третей внешнего долга Бразилии, – который государство скопило для поддержания цен. Хранившийся на складах кофе, который портился и постепенно терял свою стоимость, мог бы в итоге закончить на костре. Такое уже случалось. В результате кризиса 1929 года, который обрушил цены и сократил потребление, Бразилия сожгла 78 миллионов мешков кофе: в огне сгорел труд 200 000 человек за пять урожаев [77]. Это был классический колониальный экономический кризис: он пришел извне. Резкое падение доходов плантаторов и экспортеров кофе в 1930-х годах вызвало, помимо сожжения кофе, «пожар» национальной валюты. Это типичный механизм в Латинской Америке для «социализации убытков» экспортного сектора: потери в иностранной валюте компенсируются за счет девальвации национальной валюты.

Однако подъем цен тоже не приводит к лучшим результатам. Он вызывает массовые посадки, рост производства, увеличение площадей, отведенных под культивирование удачного продукта. Такой стимул действует как бумеранг, поскольку изобилие продукта обрушивает цены и приводит к катастрофе. Именно это произошло в 1958 году в Колумбии, когда был собран урожай кофе, посаженного с таким энтузиазмом четыре года назад, и подобные циклы повторялись на протяжении всей истории этой страны. Колумбия настолько зависит от кофе и его котировок на мировом рынке, что «в Антиокии кривая числа заключенных браков чутко реагирует на кривую цен на кофе. Это типично для зависимой структуры: даже подходящий момент для признания в любви на холме Антиокии определяется биржей в Нью-Йорке» [78].