По оценкам некоторых авторов, во времена каучукового бума не менее полумиллиона жителей северо-востока погибли от эпидемий, малярии, туберкулеза или бери-бери. «Эта зловещая братская могила стала ценой создания каучуковой промышленности» [56]. Не запасшись продовольствием, крестьяне из засушливых районов отправлялись в долгий путь к тропическим лесам. Там, в болотистых каучуковых рощах, их поджидала лихорадка. Они ехали в трюмах кораблей в такой грязи и тесноте, что многие умирали еще до прибытия, предвосхищая свою судьбу. Другие даже не доходили до портов. В 1878 году из 800 000 жителей Сеары 120 000 отправились к реке Амазонке, но до места назначения добралась лишь меньшая часть; остальные погибли от голода или болезней на дорогах сертана или в пригородах города Форталеза [57]. За год до этого началась одна из семи самых сильных засух, которые обрушились на северо-восток Бразилии в XIX веке.

В джунглях мигрантов ждал не только бич лихорадки, но и тяжелый труд, очень похожий на рабский. За работу платили продуктами – вяленым мясом, мукой из маниоки, сладкой патокой, ромом, – пока серингуэйро, сборщики каучукового дерева, не расплатятся с долгами, что случалось крайне редко. Предприниматели договорились не нанимать работников с непогашенными долгами, а сельская полиция, патрулируя по берегам реки, стреляла в беглецов. Долги лишь накапливались: к изначальной задолженности за перевозку рабочего с северо-востока добавлялись долги за рабочие инструменты – мачете, ножи, миски. А так как рабочий ел и особенно пил (в каучуковых рощах всегда был в изобилии ром), чем дольше он работал, тем больше возрастала его задолженность. Неграмотные северо-восточные крестьяне были беззащитны перед ловкими бухгалтерскими подсчетами администраторов.

Еще в 1770 году Пристли[57] заметил, что каучук может стирать карандашные линии с бумаги. Семьдесят лет спустя американский изобретатель Чарльз Гудьир одновременно с англичанином Хэнкоком открыли процесс вулканизации каучука, который придал ему гибкость и устойчивость к перепадам температуры. Уже в 1850 году резиной покрывали колеса транспортных средств. К концу века в США и Европе зародилась автомобильная промышленность, вызвавшая массовый спрос на шины. Мировой спрос на каучук резко возрос. В 1890 году каучуковое дерево обеспечивало Бразилии десятую часть доходов от экспорта; 20 лет спустя эта доля достигла 40 %, что почти сравняло доходы от продажи каучука с доходами от кофе, несмотря на то что к 1910 году кофе находился на пике своей популярности. Большая часть производства каучука в начале XX века приходилась на территорию Акри, которую Бразилия отняла у Боливии после молниеносной военной кампании [58].

Завоевав Акри, Бразилия получила почти полный контроль над мировыми запасами каучука. Международные цены на сырье были на пике, и казалось, что «золотые времена» продлятся вечно. Однако сборщики каучука (серингуэйро) не могли насладиться этими временами. Именно они каждое утро выходили из своих хижин с привязанными к спине емкостями, забирались на гигантские деревья, гевеи бразильские, чтобы пустить им кровь. На стволе и толстых ветвях делали надрезы, из ран вытекал латекс – беловатый липкий сок, который за пару часов заполнял банки. Вечером латекс уваривали в плоские каучуковые лепешки, которые затем сдавали в управление земельным владением. Резкий, неприятный запах каучука пропитывал город Манаус – мировой центр торговли этим продуктом. В 1849 году население Манауса составляло всего 5000 человек, но за чуть более полувека выросло до 70 000. Каучуковые магнаты строили в городе экстравагантные особняки, отделывая интерьеры ценными породами дерева с Востока, майоликовой плиткой из Португалии, колоннами из каррарского мрамора и наполняя французской мебелью. Нуворишам из джунглей привозили самые дорогие продукты из Рио-де-Жанейро, лучшие портнихи из Европы шили им костюмы и платья, они отправляли своих детей учиться в английские школы. Символом богатства этого периода стал театр «Амазонас» – барочный монумент, ставший демонстрацией плохого вкуса. На его открытии знаменитый тенор Карузо[58] выступал перед жителями Манауса за астрономический гонорар, добравшись туда по реке через джунгли. Анна Павлова, которая должна была танцевать на открытии, не смогла преодолеть путь дальше города Белен, но прислала свои извинения.

Однако в 1913 году каучуковая индустрия Бразилии потерпела катастрофу. Мировые цены, которые три года назад достигали 12 шиллингов, упали в четыре раза. В 1900 году страны Востока экспортировали всего четыре тонны каучука; в 1914 году цейлонские и малайские плантации выбросили на мировой рынок более 70 000 тонн, а пять лет спустя их экспорт уже приближался к 400 000 тонн. В 1919 году Бразилия, ранее обладавшая фактической монополией на производство каучука, обеспечивала лишь одну восьмую мирового потребления. Полвека спустя Бразилия уже импортировала более половины необходимого ей каучука.

Что же произошло? В 1873 году Генри Уикхэм, англичанин, владевший каучуковыми лесами на реке Тапажоси и известный своей страстью к ботанике, отправил рисунки и листья гевеи директору лондонского Королевского ботанического сада в Кью. В ответ он получил поручение добыть значительное количество семян, тех самых, что бразильская гевея содержит в своих желтых плодах. Их нужно было вывезти контрабандой, так как Бразилия строго карала за вывоз семян, и сделать это было непросто: власти тщательно досматривали корабли. И вот словно по волшебству корабль компании Inman Line продвинулся на 2000 километров дальше обычного вглубь территории Бразилии. На обратном пути среди команды оказался Генри Уикхэм. Он тщательно отобрал лучшие семена, предварительно высушив плоды в одной из индейских деревень, и перевозил их в закрытой каюте, завернув в банановые листья и подвесив к потолку, чтобы до них не добрались крысы. В Белене, столице современного штата Пара, у устья реки Уикхэм устроил для местных властей роскошный банкет. Англичанин имел репутацию сумасброда; по всей Амазонии было известно, что он собирает орхидеи. Уикхэм объяснил, что по поручению короля Англии перевозит редкие луковицы орхидей для Королевского ботанического сада в Кью. Поскольку это были очень хрупкие растения, пояснил он, они хранились в герметически закрытом отсеке с особым температурным режимом, и открытие отсека привело бы к их порче. Так семена в целости и сохранности прибыли в доки Ливерпуля. Сорок лет спустя англичане ворвались на мировой рынок с малайским каучуком. Азиатские плантации, рационально организованные на основе зеленых ростков из сада в Кью, без труда вытеснили бразильское производство, основанное на сборе дикорастущего латекса.

Амазонское процветание рассеялось как дым. Джунгли вновь сомкнулись, скрывая тропы. Искатели удачи покинули эти края, а прежде шумный и обжитой лагерь пришел в упадок. Остались только те, кого привезли издалека ради чужой авантюры и кто теперь влачил жалкое существование. Чужой эта авантюра была не только для них, но и для самой Бразилии, которая всего лишь откликнулась на заманчивые призывы мирового спроса на сырье, не участвуя ни в финансировании, ни в коммерциализации, ни в промышленной переработке, ни в распределении каучука. И эта «сирена» смолкла. Лишь во время Второй мировой войны бразильский амазонский каучук временно обрел новый импульс к развитию. Японцы оккупировали Малайзию, и союзные державы отчаянно нуждались в резине. В 1940-х годах каучуковая лихорадка потрясла и перуанские джунгли [59]. В Бразилии на так называемую битву за каучук вновь согнали крестьян с северо-востока. Согласно докладу, представленному в Конгрессе после окончания «битвы», в этот раз от голода и болезней погибло 50 000 человек, их тела так и остались гнить среди гевейных лесов.