Испанские колонии стали, прежде всего, поставщиками металлов. Уже в самые ранние периоды завоевания на этих землях обнаружили сокровища и рудные жилы. Сахар, отошедший на второй план, выращивали в Санто-Доминго, затем в Веракрусе, позже на побережье Перу и на Кубе. Бразилия же до середины XVII века была крупнейшим в мире производителем сахара. В то же время португальская колония в Америке была основным рынком сбыта рабов; немногочисленное коренное население быстро вымирало на каторжных работах, а производство сахара требовало значительных контингентов рабочей силы для очистки и подготовки земель, посадки, сбора и транспортировки сахарного тростника, а также для его измельчения и очистки. Бразильское колониальное общество, побочный продукт производства сахара, процветало в Баие и Пернамбуку, пока открытие золота не привело весь цвет общества в Минас-Жерайс.
Португальская корона уступила новые земли в пользование «первопроходцам», сделав их крупными землевладельцами Бразилии. Подвиг завоеваний шел рука об руку с организацией производства различной продукции. Двенадцать «капитанов» получили дарственные грамоты на всю огромную неисследованную колониальную территорию, чтобы использовать ее в интересах монарха [3]. Однако производство в колониях в большей степени финансировал голландский капитал, заокеанский бизнес стал скорее фламандским, чем португальским. Голландские компании не только участвовали в создании сахарных заводов и импорте рабов – они также скупали сахар-сырец в Лиссабоне, рафинировали его и продавали в Европе с трехкратной прибылью [4]. В 1630 году Голландская Вест-Индская компания захватила северо-восточное побережье Бразилии, чтобы получить прямой контроль над расположенным там производством. Для увеличения прибыли необходимо было расширить источники добычи сырья, и компания предложила англичанам на острове Барбадос самые лучшие привилегии, чтобы выращивать на Антильских островах как можно больше сахарного тростника. Голландцы привезли в Бразилию колонистов из стран Карибского бассейна, чтобы те, в их новообретенных владениях, приобрели необходимые технические знания и организаторские навыки.
Когда голландцев в 1654 году наконец изгнали из северо-восточной Бразилии, они уже заложили основы для того, чтобы Барбадос вступил в яростную и разорительную конкуренцию за производство сахара. На острова завезли чернокожих рабов и корни тростника, построили сахарные заводы и предоставили все необходимые инструменты. К концу XVII века экспорт бразильского сахара резко сократился, а цены на сахар упали вдвое. Тем временем население чернокожих на Барбадосе за пару десятилетий увеличилось в десять раз. Антильские острова находились ближе к европейскому рынку, Барбадос предоставлял еще не истощенные земли и производил продукцию на более высоком техническом уровне. Земли Бразилии к тому времени уже истощились. Кризис сахарного производства ускорили и крупные восстания рабов в Бразилии, и открытие золота на юге, которое уводило рабочую силу с плантаций. Этот кризис стал необратимым. Он тянется мучительно, из века в век, вплоть до наших дней.
Сахар уничтожил северо-восток Бразилии. Влажная прибрежная полоса, хорошо орошаемая дождями, обладала плодородными почвами, богатыми гумусом и минеральными солями, и была покрыта лесами от Баии до Сеары. Этот регион тропических лесов превратился, как говорит Жозуэ де Кастро, в регион саванн [5]. Природная способность этой земли давать продукты питания была подорвана. Теперь там царил голод. Там, где раньше все прорастало с буйной силой, сахарные латифундии, разрушительные и беспощадные, оставили после себя бесплодные скалы, вымытые почвы, эродированные земли. Вначале в тех местах высаживали апельсиновые и манговые деревья, которые вскоре «были заброшены и превратились в небольшие сады вокруг дома хозяина сахарного завода, исключительно для радости семьи белого землевладельца» [6]. Пожары, которыми освобождали землю под тростниковые плантации, уничтожали леса, а вместе с ними и животных: исчезли олени, кабаны, тапиры, кролики, бразильские свинки и броненосцы. Растительный покров, флора и фауна были принесены в жертву сахарному тростнику на алтаре монокультуры. Экстенсивное производство быстро истощило почву.
В конце XVI века в Бразилии насчитывалось не менее 120 сахарных заводов, совокупный капитал которых составлял около двух миллионов фунтов стерлингов. Однако их владельцы, обладавшие прекрасными плодородными землями, не занимались выращиванием продуктов питания. Их импортировали, как и широкий ассортимент предметов роскоши, которые прибывали из-за границы вместе с рабами и мешками соли. Скотоводство было вытеснено в пустынные районы внутренних территорий, далеко от влажной прибрежной зоны, в так называемые сертаны, где при наличии всего нескольких голов скота на квадратный километр производилось (и до сих пор производится) жесткое и безвкусное мясо, которого всегда не хватает.
С тех колониальных времен на северо-востоке Бразилии утвердился обычай, сохранившийся до сих пор, – есть землю. Нехватка железа вызывает анемию, и инстинкт побуждает детей северо-востока компенсировать дефицит минеральных солей, которых они не находят в своем обычном рационе, состоящем из маниоковой муки, бобов и, если повезет, вяленого мяса. В прошлом детей наказывали за эту «африканскую привычку», надевая им намордники или подвешивая в плетеных корзинах на значительном расстоянии от земли [7].
Северо-восток Бразилии в настоящее время является самым слаборазвитым регионом Западного полушария [8]. Этот огромный концентрационный лагерь для 30 миллионов человек страдает сегодня от наследия монокультуры сахарного тростника. Из его земель вышел самый прибыльный бизнес колониальной сельскохозяйственной экономики Латинской Америки. В настоящее время менее пятой части влажной зоны штата Пернамбуку используется для выращивания сахарного тростника, а остальная часть земель остается невостребованной. Владельцы крупных сахарных заводов, которые являются основными производителями тростника, позволяют себе такую роскошь, как содержание бесполезных обширных латифундий [9]. На самом деле люди питаются хуже не в засушливых и полузасушливых районах внутренней части северо-востока, как ошибочно полагают. Конечно, в сертане, каменистой пустыне с редкой растительностью, порой царит голод: палящее солнце выжигает землю, оставляя лишь лунный пейзаж, вынуждает людей к бегству, усеивая крестами обочины дорог. Однако именно на влажном побережье голод носит более острый характер. Там, где роскошь достигает наивысшего размаха, бедность оказывается наиболее вопиющей: это земля противоречий. Места, в которых самой природой жителям были даны великолепные условия для сельского хозяйства, стали бесплодными. Прибрежная полоса до сих пор, словно в насмешку, называется «лесная зона» и отдает дань далекому прошлому и жалким остаткам лесов, выживших после столетий сахарной эксплуатации. Сахарная латифундия, воплощение расточительства, до сих пор вынуждает жителей завозить продукты из других регионов, главным образом из центральных и южных областей страны, по все более высоким ценам. Стоимость жизни в Ресифи является самой высокой в Бразилии, превосходя даже уровень в Рио-де-Жанейро. Фасоль в северо-восточном регионе стоит дороже, чем в элитном районе Ипанема на побережье Рио. Полкилограмма маниоковой муки обходятся в дневной заработок взрослого работника на сахарной плантации, где он трудится от рассвета до заката. Если рабочий высказывает недовольство, надсмотрщик приказывает плотнику снять с него мерки для гроба. В некоторых районах до сих пор сохраняется практика «права первой ночи», которую владельцы или их управляющие применяют к каждой молодой девушке. Треть населения Ресифи живет в трущобах, а в районе Каса-Амарела более половины детей умирают, не дожив до года [10]. В городах северо-востока страны распространена детская проституция – родители продают девочек 10–12 лет. Зарплаты на некоторых плантациях ниже, чем в самых бедных районах Индии. В отчете ФАО, Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, от 1957 года указывалось, что в местности Витория, недалеко от Ресифи, недостаток белков у детей приводит к потере веса на 40 % больше, чем обычно наблюдается в Африке. На многих плантациях до сих пор существуют частные тюрьмы, «но те, кто виновен в смерти из-за недоедания, – говорит Рене Дюмон, – в них не сидят, потому что именно они хранят от этих тюрем ключи» [11].
Пернамбуку сейчас производит менее половины сахара, чем штат Сан-Паулу, при более низкой урожайности с гектара. Тем не менее экономика Пернамбуку полностью зависит от сахара, и его жители, густо сосредоточенные во влажной зоне, живут за счет этой отрасли. В то же время в Сан-Паулу находится самый мощный промышленный центр Латинской Америки. На северо-востоке даже прогресс не является «прогрессивным», потому что его судьба находится в руках нескольких землевладельцев. Продовольственная обеспеченность меньшинств оборачивается голодом для большинства. С 1870 года сахарная промышленность значительно модернизировалась с созданием крупных сахарных заводов, и тогда «поглощение земель крупными латифундиями пошло угрожающими темпами, усугубляя продовольственный кризис и бедность региона» [12]. В 1950-х годах рост индустриализации увеличил потребление сахара в Бразилии. Производство на северо-востоке получило значительный импульс, однако урожайность с гектара осталась неизменной. К полям сахарного тростника добавлялись новые, менее плодородные земли, и сахар снова поглотил те немногие площади, которые предназначались для производства продуктов питания. Крестьян, ранее обрабатывавших свои небольшие участки, превратили в наемных рабочих, но их положение не улучшилось, поскольку заработок не позволяет им покупать еду, которую они раньше выращивали сами. Как обычно, расширение площади под плантации привело к росту голода [13].
Антильские острова называли «Сахарными островами»: постепенно включенные в мировой рынок как производители сахара, они остались заложниками этой отрасли до настоящего времени. Барбадос, Подветренные острова, Тринидад и Тобаго, Гваделупа, Пуэрто-Рико и Санто-Доминго (Доминикана и Гаити) стали жертвами монокультуры тростника на обширных истощенных землях латифундий. Острова страдают от безработицы и бедности: сахар выращивается в больших масштабах и в таких же масштабах распространяет свои проклятия. Куба, несмотря на продолжающуюся сильную зависимость от экспорта сахара, с 1959 года, после проведения аграрной реформы, начала интенсивный процесс диверсификации своей экономики. Это позволило полностью устранить безработицу: кубинцы больше не работают лишь пять месяцев в году во время сахарных уборок, а заняты весь год в непрерывном и, безусловно, сложном строительстве нового общества.
«Возможно, вы думаете, господа, – говорил Карл Маркс в 1848 году, – что производство кофе и сахара является естественным предназначением Вест-Индии. Однако два столетия назад природа, которая имеет мало общего с торговлей, не посадила здесь ни кофейного дерева, ни сахарного тростника» [14]. Международное разделение труда было создано не благодатью Святого Духа, а стало делом рук человеческих, а точнее, результатом развития мирового капитализма.
Барбадос стал первым островом Карибского бассейна, где сахар уже в 1641 году начали выращивать для экспорта в больших количествах, хотя до тех пор испанцы уже сажали сахарный тростник в Доминиканской Республике и на Кубе. Именно голландцы, как мы видели ранее, внедрили плантационное хозяйство на этом крошечном британском острове. К 1666 году на Барбадосе насчитывалось 800 сахарных плантаций и более 80 000 рабов. Зарождающаяся и распространяющаяся вширь и вглубь латифундия готовила Барбадосу не лучшую участь, чем та, что постигла северо-восток Бразилии. Ранее остров процветал благодаря поликультуре; на небольших участках выращивали хлопок и табак, апельсины, разводили коров и свиней. Тростниковые плантации поглотили сельскохозяйственные угодья и уничтожили густые леса ради кратковременного подъема, который оказался мимолетным. Вскоре на острове осознали, что его почвы истощены, население прокормить невозможно, а производить сахар на экспорт убыточно [15].
К тому времени сахар распространился на другие острова, такие как архипелаг Подветренных островов, Ямайка, а также на континентальные территории, например в Гвиане. В начале XVIII века количество рабов на Ямайке превышало число белых колонистов в десять раз. Однако и здесь почва быстро истощилась. Во второй половине века лучший сахар в мире выращивали на губчатой почве прибрежных равнин Гаити, французской колонии, которая тогда называлась Сан-Доминго и была французской колонией. Север и запад Гаити кишели рабами: сахар требовал все больше и больше рабочих рук. В 1786 году в колонию прибыло 27 000 рабов, а в следующем году – уже 40 000.
Осенью 1791 года на Гаити вспыхнуло восстание[44]. За один месяц запылали 200 плантаций сахарного тростника; пожары и бои не прекращались, восставшие рабы теснили французские армии к океану. Корабли отплывали, увозя все больше французов и все меньше сахара. Затянувшаяся война пролила на острове реки крови и опустошила плантации. Страна, превратившаяся в пепел, была парализована, застыла; к концу века производство сахара резко сократилось. «В ноябре 1803 года почти вся колония, некогда процветающая, представляла собой огромное кладбище из пепла и руин», – пишет польский историк Тадеуш Лепковски [16]. Гаитянская революция совпала по времени, а в некоторых аспектах и по сути с Французской революцией, и Гаити также испытала на себе блокаду Франции со стороны международной коалиции – ведь на морях господствовала Англия. Но позднее, по мере того как независимость острова становилась неизбежной, он подвергся блокаде со стороны самой Франции. Поддавшись давлению последней, в 1806 году Конгресс США запретил торговлю с Гаити. Только в 1825 году Франция признала независимость своей бывшей колонии, но в обмен на огромную денежную компенсацию. В 1802 году, вскоре после заключения в тюрьму генерала Туссена-Лувертюра, вождя армии рабов, французский генерал Шарль Леклерк написал с острова Гаити своему шурину Наполеону: «Вот мое мнение об этой стране: нужно уничтожить всех чернокожих в горах – мужчин и женщин, оставив только детей младше 12 лет, истребить половину чернокожих в равнинах и не принимать в колониальные войска ни одного мулата» [17]. Тропики отомстили Леклерку, и он умер от «черной рвоты», не помогли даже магические заклинания его жены Полины Бонапарт. Он так и не сумел осуществить свой план, однако денежная контрибуция тяжелым грузом легла на плечи независимых гаитян, переживших кровавую резню сменявших друг друга военных карательных экспедиций [18]. Страна восстала из руин, но так и не оправилась: сегодня Гаити является самой бедной в Латинской Америке.
Кризис на Гаити привел к расцвету сахарной промышленности на Кубе, которая быстро стала крупнейшим поставщиком сахара в мире. Производство кофе на Кубе, еще одного товара с высоким спросом за рубежом, также получило импульс благодаря падению производства на Гаити, однако сахар выиграл гонку за право стать основным продуктом монокультуры: уже в 1862 году Куба была вынуждена импортировать кофе из-за границы. Один из представителей кубинской «сахарократии» даже написал об «обоснованных преимуществах, которые можно извлечь из чужих несчастий» [19]. После восстания на Гаити цены на сахар на европейском рынке достигли невероятных высот, и уже к 1806 году Куба удвоила как количество сахарных заводов, так и их производительность.