В 1762 году англичане ненадолго захватили Гавану. В то время основу сельской экономики острова составляли небольшие табачные плантации и скотоводство. Гавана, военная твердыня, демонстрировала значительное развитие ремесел, имела крупный литейный завод, где производились пушки, и первую в Латинской Америке верфь для строительства торговых и военных судов. Британским захватчикам хватило 11 месяцев, чтобы привезти такое количество рабов, которое в обычных условиях было бы завезено за 15 лет. С тех пор экономика Кубы начала формироваться в соответствии с иностранными потребностями в сахаре: рабы производили этот желанный товар для мирового рынка, а его щедрая прибавочная стоимость становилась достоянием местной олигархии и имперских интересов.

Кубинский историк Морено Фрагинальс, приводя убедительные данные, красноречиво описывает бурный подъем сахарной индустрии в годы, последовавшие за британской оккупацией. Испанская торговая монополия фактически рухнула, ограничения на ввоз рабов также исчезли. Сахарные заводы поглощали все – и людей, и земли. Рабочие с верфей и литейных цехов, а также бесчисленные мелкие ремесленники, которые могли бы внести весомый вклад в развитие промышленности, уходили на сахарные заводы. Мелкие фермеры, которые выращивали табак в долинах или фрукты в садах, становились жертвами варварского уничтожения их земель сахарными плантациями и тоже присоединялись к производству сахара. Экстенсивное земледелие постепенно истощало плодородие почв; по кубинским полям множились заводские башни, а каждый новый завод требовал все больше земли. Огонь пожирал табачные плантации и леса, опустошал пастбища. В 1792 году тасахо (солонина), которая всего несколькими годами ранее была кубинским экспортным продуктом, уже ввозилась в больших объемах из-за границы, и Куба продолжала импортировать ее в последующие годы [20]. Верфь и литейная мастерская увядали, производство табака резко сокращалось; рабочий день рабов на сахарных плантациях растягивался до 20 часов. На дымящихся землях укреплялась власть «сахарократии». В конце XVIII века, в условиях ажиотажа на международных рынках, спекуляция достигла пика: цены на землю в Гуинесе, расположенном в 30 километрах от Гаваны, увеличились в 20 раз; в Гаване реальная процентная ставка по кредитам была в восемь раз выше установленной законом; по всей Кубе цены на крещение, похороны и мессы росли пропорционально стремительному росту цен на рабов и быков.

Летописцы былых времен рассказывали, что Кубу можно было пройти вдоль и поперек под сенью гигантских пальм и густых лесов, где в изобилии произрастали красное дерево (каоба) и кедр, эбеновое дерево и дагам. Ценные породы кубинской древесины до сих пор украшают столы и окна Эскориала и двери королевского дворца в Мадриде, однако на Кубе в результате нашествия сахарного тростника в пожарах сгорели великолепные девственные леса, некогда покрывавшие остров. В те же годы, уничтожая собственные леса, Куба стала главным покупателем древесины из Соединенных Штатов. Экстенсивное выращивание тростника, хищнический метод культивации, означало не только смерть лесов, но и в долгосрочной перспективе «безвозвратно истощало плодородные земли» [21]. Леса были выжжены дотла, а эрозия быстро испепелила беззащитную почву; тысячи ручьев пересохли. Сегодня урожайность с гектара сахарных плантаций на Кубе более чем в три раза ниже, чем в Перу, и в четыре с половиной раза ниже, чем на Гавайских островах [22]. Орошение и удобрение земель стали первоочередными задачами кубинской революции. На острове повсеместно строятся гидротехнические сооружения, как большие, так и малые, прокладываются каналы, истощенные земли удобряются.

«Сахарократия» выставляла напоказ иллюзорное богатство, одновременно закрепляя зависимость Кубы, превращая остров в утонченную факторию, экономика которой больна диабетом. Среди тех, кто жестокими методами опустошал самые плодородные земли, были люди высокой европейской культуры, которые умели распознать подлинного Брейгеля и могли себе позволить приобрести его произведения. Из частых поездок в Париж они привозили этрусские вазы и греческие амфоры, французские гобелены и китайские ширмы эпохи Мин, пейзажи и портреты самых знаменитых британских художников. Я с немалым удивлением обнаружил на кухне одного из гаванских особняков гигантский сейф с секретным щифром, в котором графиня хранила столовый сервиз. До 1959 года на острове строились не сахарные заводы, а целые сахарные замки: сахар возводил на трон и свергал диктаторов, давал или отбирал работу у тружеников, определял ритм танцев и обрушивал страшные кризисы на миллионы людей. Сегодня город Тринидад представляет собой пышно украшенный труп. В середине XIX века в Тринидаде было более 40 сахарных заводов, производивших 700 000 арроб сахара. Небогатых крестьян, выращивавших табак, силой сгоняли с земли, и жители региона, ранее известного как скотоводческий, который экспортировал мясо, теперь питались привозными продуктами. Повсюду вырастали колониальные дворцы с тенистыми портиками, покоями с высокими потолками, люстрами с россыпью кристаллов, персидскими коврами, бархатной тишиной и волнами менуэта, а в зеркалах в гостиных отражались кавалеры в париках и туфлях с пряжками. Сейчас об этом напоминают только огромные скелеты строений из мрамора или камня, гордые молчаливые колокольни, да кареты, заросшие травой. Тринидад теперь называют «городом бывших», потому что его уцелевшие белые жители порой рассказывают о предках, некогда обладавших властью и славой. Однако наступил кризис 1857 года, цены на сахар упали – и город тоже пал, чтобы никогда больше не подняться [23].

Столетие спустя, когда партизаны из Сьерра-Маэстры пришли к власти, судьба Кубы по-прежнему зависела от цены на сахар. «Народ, который основывает свое существование на одном продукте, обрекает себя на самоубийство», – предсказал национальный герой Хосе Марти[45]. В 1920 году при цене сахара 22 цента за фунт Куба побила мировой рекорд по экспорту на душу населения, обогнав даже Англию, и имела самый высокий доход на душу населения в Латинской Америке. Но в том же году, в декабре, цена на сахар упала до четырех центов, а в 1921 году разразился ураганный кризис: обанкротились и остановили производство многочисленные сахарные заводы, работавшие на североамериканский рынок, а также все кубинские и испанские банки, включая сам Национальный банк. Выжили только филиалы банков Соединенных Штатов [24]. Экономика Кубы, столь зависимая и уязвимая, не могла избежать жестокого удара кризиса 1929 года в Соединенных Штатах: в 1932 году цена на сахар упала до менее одного цента, а за три года стоимость экспорта сократилась до четверти от прежних значений. Уровень безработицы на Кубе в то время «вряд ли можно было сравнить с показателями безработицы в какой-либо другой стране» [25]. Катастрофа 1921 года была вызвана падением цен на сахар на американском рынке, и вскоре из США поступил кредит в размере 50 миллионов долларов. Вместе с этим кредитом прибыл американский генерал и юрист Энох Герберт Кроудер, который под предлогом контроля за использованием средств фактически управлял страной. Благодаря его усилиям в 1924 году к власти пришла диктатура Мачадо[46], но великая депрессия 1930-х годов, парализовавшая Кубу всеобщей забастовкой, свергла этот кровавый режим.

То, что происходило с ценами, повторялось и с объемом экспорта. С 1948 года Куба восстановила свою долю, покрывая треть североамериканского рынка сахара, по ценам, которые были ниже, чем у производителей в самих Соединенных Штатах, но выше и стабильнее, чем на международном рынке. Ранее Соединенные Штаты уже отменили пошлины на импорт кубинского сахара в обмен на аналогичные привилегии для ввоза американских товаров на Кубу. Все эти уступки лишь укрепили зависимость страны. «Народ, который покупает, правит; народ, который продает, подчиняется. Чтобы обеспечить свободу, необходимо уравновесить торговлю. Народ, который хочет погибнуть, продает только одному покупателю, а тот, кто хочет спастись, продает нескольким», – сказал когда-то Хосе Марти, а позже повторил Че Гевара на конференции ОАГ в Пунта-дель-Эсте в 1961 году. Производство было произвольно ограничено потребностями Вашингтона. Уровень 1925 года, около пяти миллионов тонн, оставался средним показателем на протяжении 1950-х годов. Диктатор Фульхенсио Батиста захватил власть в 1952 году на волне крупнейшего на тот момент сахарного урожая – более семи миллионов тонн – с условием ужесточить контроль. На следующий год производство, подчиняясь требованиям северного соседа, снизилось до четырех миллионов тонн [26].