Миссис Пендайс едва преодолела обратный путь из Челси, ведь несколько часов нервного напряжения и ни маковой росинки во рту отнимут силы у кого угодно.

Настроение человека (о чем известно из книг) можно сравнить с закатным небом или с переливами перламутра; также известно, что человеческие эмоции переплетены подобно нитям в затейливой вышивке, изменчивостью превосходят апрельскую погоду, но зато имеют внутренний ритм, который никогда не сбивается, хоть и не поддается научному объяснению.

Единственная чашка чая – и миссис Пендайс ожила. Ее словно осенило: да ведь вся история подпадает под категорию «много шума из ничего»! Впечатление, будто некто знающий, до каких пределов может доходить человеческая глупость, исполнил фантазию на тему этой самой глупости. Впрочем, оживление быстро пошло на спад, ибо миссис Пендайс задалась вопросом, что же ей делать дальше.

В гостиницу она вошла, еще не имея решения; уселась в библиотеке, задумалась над письмом к Грегори, даже взялась за перо. Ею вдруг овладело сильнейшее искушение обрушить на своего кузена шквал горьких истин, ведь кто, как не Грегори, витающий в облаках, заварил эту кашу? Увы, миссис Пендайс не имела навыка обрушивать горькие истины; то, что выходило из-под ее пера, оказывалось недостаточно подслащено, и в конце концов она сочла за лучшее обойтись вовсе без истин. Закончив писать и передав конверт посыльному, она почувствовала облегчение. И, опять же вдруг, ей подумалось: если начать укладывать вещи прямо сейчас, она успеет на поезд до Уорстед-Скейнс, который уходит без пяти шесть.

Покидая дом, миссис Пендайс руководствовалась инстинктом; ему же доверилась она и сейчас, надумав вернуться, и он подсказывал ей, что беспокоить других и вообще излишне суетиться здесь неуместно.

Ветхая пролетка, пропахшая конюшней и плесенью, баюкала миссис Пендайс весь путь от станции до дома. Возница, тоже ветхий, чисто выбритый, приветливый, имевший в лице и осанке что-то птичье, отчаянно погонял, будто знал (хотя знать не мог), что двое суток и еще целых полдня – более чем долгий срок вдали от дома. У ворот сидел скайтерьер Рой, и миссис Пендайс при виде его вся затрепетала, как будто лишь теперь поняла, что вернулась домой.

Дом! Узкая и длинная подъездная аллея без извилин; туманы и тишь, ливни и послеполуденный зной; дымок камина, запах сена и ароматы цветов; голос сквайра, сухой треск газонокосилок, собачий лай, шум с дальней молотилки. А еще воскресные звуки – колокольный звон и грачиный гвалт, и мистер Бартер с его проповедью; а еще – вкус блюд, которые подаются в Уорстед-Скейнс, и нигде больше. И миссис Пендайс показалось, что все эти запахи, звуки и оттенки вкуса, и даже ветер, веющий в лицо, составляют все ее прошлое, и им же безраздельно принадлежит ее будущее.

Миссис Пендайс попеременно краснела и бледнела, ощущала радость и печаль, ибо вся прежняя жизнь нахлынула на нее волной. Она сразу прошла в кабинет мужа и стала ждать. Когда мистер Пендайс издал это странное хрипение, сердце миссис Пендайс забилось часто-часто, а дряхлый скайтерьер Рой и спаниель Джон в это время тихонько рычали друг на дружку.

– Джон, – пролепетала миссис Пендайс, – неужели ты мне не рад, милый?

Спаниель Джон, не двигаясь с места, принялся колотить хвостом по хозяйским башмакам.

Сквайр наконец поднял взгляд, но сказал всего-навсего:

– Ну что, Марджери?

Миссис Пендайс заметила, как он постарел и осунулся, и открытие потрясло ее!

Зазвонили в гонг к ужину, и, словно привлеченная протяжными, монотонными звуками, в узкое окно влетела ласточка и заметалась по комнате. Миссис Пендайс следила за ней глазами.

Сквайр шагнул к жене и взял ее за руку.

– Больше не сбегай от меня, Марджери! – сказал он и, склонившись, губами приложился к ее руке.

От этого действия, столь нехарактерного для ее мужа, миссис Пендайс покраснела, как юная девушка. Во взгляде, что был устремлен на мужнин седой, коротко стриженный затылок, светилась благодарность за отсутствие упреков, за эту ласку.

– У меня есть новости, Хорас. Элен Беллью отвергла Джорджа!

Сквайр выронил руку жены и произнес:

– Давно бы так! А Джордж, наверное, сдаваться не хотел. Он ведь упрям как мул.

– Он был в ужасном состоянии, – продолжила миссис Пендайс.

Мистер Пендайс смутился:

– Что ты имеешь в виду?

– Им владело отчаяние, Хорас.

– Отчаяние? – переспросил сквайр, начиная сердиться.

– Видел бы ты его лицо! Я была с ним сегодня начиная с полудня, и…

– Он ведь не болен? – перебил сквайр.

– Он здоров. Но неужели ты не понимаешь, Хорас? Я боялась, как бы он не… не сотворил чего-нибудь. Он выглядел таким… таким несчастным.

Сквайр принялся мерить шагами комнату.

– Ну а сейчас – сейчас опасность миновала? – спросил он резко.

Миссис Пендайс опустилась на ближайший стул и вымучила:

– Да. Кажется, да.

– Кажется! Так ты не уверена? Что… тебе дурно, Марджери?

Миссис Пендайс, глаза которой был уже закрыты, выдохнула:

– Нет, дорогой, все в порядке.

Мистер Пендайс приблизился. В эту минуту важнее всего для миссис Пендайс был свежий воздух и покой, но именно поэтому мистер Пендайс навис над ней и стал применять все известные ему способы возвращения к жизни. И она, которой хотелось только одного – чтобы ее не трогали, жалела мужа, зная, что ведет он себя как должно – в его понимании. Несмотря на усилия мистера Пендайса, дурнота прошла, и миссис Пендайс благодарно погладила руку мужа.

– Что нам теперь делать, Хорас?

– Что делать? – вскричал сквайр. – Боже милосердный! Откуда я знаю? Ты едва чувств не лишилась – и все из-за этого негодяя Беллью и его жены, чтоб ей пусто было! На данный момент тебе, Марджери, надо поесть – вот в этом я не сомневаюсь.

Сказав так, мистер Пендайс обнял жену за плечи и не то повел, не то понес в спальню.

За ужином они говорили мало, да и то о предметах посторонних – о миссис Бартер, о Пикоке, о розах, о плюсне кобылы по кличке Бельдейм. Лишь единожды они оказались в опасной близости от главной темы, которой инстинктивно избегали.

– Полагаю, ты видела эту женщину? – вдруг спросил сквайр, и миссис Пендайс пролепетала:

– Да.

Скоро она пошла к себе, но, едва успела улечься, как появился сквайр и сказал, как бы извиняясь:

– Я сегодня очень рано.

Она лежала без сна, а сквайр то и дело спрашивал: «Марджери, ты спишь?» – в надежде, что она задремала; сам он спать не мог. Она же знала, что он, во-первых, старается проявлять заботу, а во-вторых, вот так, ворочаясь с боку на бок, терзается тем же вопросом: «Что нам теперь делать?» И преследует его тот же призрак – узкоплечий, долговязый, с горящими глазами, рыжими волосами и бледным конопатым лицом. Ибо, если не считать отчаяния Джорджа, в ситуации ничего не изменилось: туча, чреватая мщением, по-прежнему висела над Уорстед-Скейнс. Будто скучный урок, миссис Пендайс мысленно повторяла: «Теперь ничто не мешает Хорасу ответить на письмо капитана Беллью: сообщить, что отныне Джордж не будет – точнее, не сможет – видеться с его женой. Хорас должен написать Беллью, но вот напишет ли?»

Она старалась нащупать тайные пружины в характере мужа, придумать, каким способом до него достучаться. У нее не было уверенности, что получится, ведь кроме многочисленных внешних, всем заметных, понятных ей «чудачеств» крылось в душе мистера Пендайса нечто неведомое, кромешное, как тьма: некая твердость души, некая непробиваемость сродни варварской… варварскому… бог знает чему. Случалось, за вышиванием по клееному холсту миссис Пендайс попадала кончиком иглы в уплотнение, и игла как бы вязла; теперь завязла ее душа, угодив своим пытливым кончиком в тот уголок души мистера Пендайса, на который природа не пожалела клея. «Может быть, – рассуждала миссис Пендайс, – Хорас чувствует то же самое, когда пытается понять меня». Эта мысль была излишней, ибо сквайр никогда не корпел над вышивками, и игла его души не стремилась к проникновению в чужую душу.

Наступило завтра; близился обед, но миссис Пендайс все еще ни слова не сказала мистеру Пендайсу. «Если буду помалкивать, – решила она, – он, глядишь, сам напишет».

Тем не менее утро напролет она караулила каждое движение мужа, причем так, чтобы он ничего не замечал; она видела его сидящим за бюро и комкающим в руке бумагу (письмо капитана Беллью). Миссис Пендайс держалась поблизости – бесшумно входила в кабинет, бесшумно выходила, якобы занятая мелкими делами в доме и в саду. Однако сквайр оставался неподвижен, совсем как спаниель Джон, который растянулся на полу, поместив морду между лапами.

После обеда миссис Пендайс не выдержала и спросила:

– Хорас, что ты теперь предпримешь?

Сквайр вперил в нее пристальный взгляд.

– Если ты воображаешь, – заговорил он, выдержав долгую паузу, – что я вступлю в сношения с этим Беллью, ты очень сильно заблуждаешься.

Миссис Пендайс как раз собиралась поставить на стол вазу с цветами, но рука ее дрогнула, вода пролилась на скатерть. Миссис Пендайс быстро вынула носовой платок и промокнула лужицу.

– Ты ведь так и не ответил на его письмо, дорогой, – пролепетала она.

Сквайр прислонился к буфету; его поджарая фигура, тощая шея и сердитые глаза со зрачками не крупнее булавочных головок – все дышало чувством собственного достоинства.

– И отвечать не стану! – отчеканил он голосом резким и громким, словно нечто куда значительнее его самого, Хораса Пендайса, было поставлено на карту. – Я все утро об этом думал, и черт меня побери, если я возьмусь за перо! Этот человек – негодяй, но верха надо мной ему не одержать!

Миссис Пендайс сцепила пальцы и взмолилась:

– О, Хорас! Напиши ему ради нашей семьи! Просто заверь его в том, что Джордж…

– Чтобы он надо мной поглумился? – вскричал сквайр. – Не бывать этому!

– Но, Хорас, мне казалось, что ты хотел от Джорджа именно такого обещания. Ты ведь писал к нему и требовал…

– Ничего ты, Марджери, насчет меня не знаешь и не понимаешь, – перебил сквайр. – По-твоему, я сейчас возьму и сообщу этому типу, что его жена пренебрегла моим сыном? Мало того, что Беллью, мерзавец, столько времени держал меня на крючке, так ты еще и предлагаешь дать ему повод для последнего торжества? Вот уж нет. Даже если бы мне пришлось покинуть страну, даже если бы мне…

Дальше сквайр не пошел, сочтя, что худшей участи просто не бывает.

Ладони миссис Пендайс легли на лацканы его сюртука, голова поникла, к щекам прихлынула кровь, к глазам – слезы. И в этом нервическом состоянии тело миссис Пендайс сделалось горячим, и благоуханным, и восхитительным, словно она снова была молода, как на портрете, под которым они стояли.

– Даже если я тебя попрошу, Хорас?

Лицо сквайра побагровело. Он сжал кулаки, он колебался.

– Нет, Марджери, – наконец выдавил он хрипло. – Это… это… Я не могу, и все тут!

И, отстранив жену, он вышел.

Миссис Пендайс глядела ему вслед, сплетая и расплетая пальцы, которые он отнял от лацканов своего сюртука.