Тишина царила в «Соснах». В безмолвном доме, где использовались только пять комнат, старый слуга, уединившись в буфетной и усевшись на деревянный стул, читал статью из «Сельской жизни». Некому было отвлечь его, ведь хозяин спал, а экономка еще не пришла, чтобы приготовить ужин. Читал слуга сквозь очки, медленно – будто вытравливал каждое слово на табличках своего разума. Статья касалась анатомии неясыти. «Неясыть обыкновенная, – читал слуга, – имеет манубриальное строение грудной клетки; вилка, не соединяющаяся с килем грудной кости, состоит из двух стилетов, кончики которых не смыкаются, в то время как задний край грудной кости представлен двумя парами отростков с бороздками между ними». Старый слуга сделал паузу. Его усталые глаза, мигая от бледного света, смотрели на узкое зарешеченное окно. С наружной стороны, на подоконнике, сидела какая-то пичужка, но, перехватив человеческий взгляд, тотчас упорхнула.

Старый слуга продолжал читать: «Птерилии у рода сипух изучены не до конца, однако известно, что сипуха, как и неясыть, имеет предплюсневую петлю и отличается манубриальным строением грудной клетки, ибо ее ключицы не образуют вилку и не смыкаются с килем; задний край грудной кости снабжен отростками и бороздками, аналогичными тем, что представлены у неясыти». Вновь старый слуга остановился, и вновь его взгляд выразил удовлетворение и покой.

На втором этаже, в маленькой курительной комнате, в кожаном кресле спал его господин, вытянув ноги в пыльных сапогах для верховой езды. Рот его был закрыт, но с одного боку, оттопыривая губу, с легким мерным присвистом вырывались струйки выдохов. На полу возле кресла стоял пустой стакан, между ног спящего помещался испанский бульдог. На полке, прямо над головой, лежало несколько потрепанных пожелтевших книжек с претенциозными названиями, сочиненных авторами в минуты беспечности. Большую часть стены над камином занимало изображение мистера Джоррокса[78], понуждающего лошадь пересечь ручей.

По лицу Джаспера Беллью сразу было видно: вот человек, который с целью уйти от себя самого проделал огромный путь, и завтра ему предстоит ускакать еще дальше. Спал он отнюдь не безмятежно: на мертвенно-бледном веснушчатом лице с высокими скулами двигались песочного цвета брови, усугубляя своей активностью пару резких морщин, и то и дело спящий кроил такую мину, словно во сне брал барьер.

На конюшне, позади дома, та, что нынче носила на себе это тощее долговязое тело, подобрала последние зерна из яслей, подняла морду и просунула нос сквозь решетку, чтобы взглянуть, что поделывает тот, кто нынче, в самый зной, не носил на себе хозяина. Увидев, что он бодрствует, она тихонько фыркнула, сообщая ему о близкой грозе. Все остальные обитатели конюшни не шелохнулись; мертвое безмолвие стояло в аллее, и спал в притихшем доме хозяин.

Зато старый слуга, примостившись на краешке деревянного стула в буфетной, прочел фразу: «Эта птица чрезвычайно прожорлива», поморгал и сморщил рот, как бы говоря: наконец-то хоть что-то прояснилось…

Миссис Пендайс тем временем шла через луг. На ней было самое очаровательное из ее платьев – креповое, дымчато-серое, – и она с тревогой поглядывала на небо. На западе зарождалась гроза; солнечный свет стал неестественно белым, деревья на лиловом фоне казались исчерна-зелеными. Все замерло, не трепетали даже тополя; лиловая туча, вроде не двигаясь, набухала со зловещей быстротой. Миссис Пендайс обеими руками подхватила юбки и ускорила шаг, мимоходом отметив, что коровы жмутся к изгороди.

«Какая жуткая туча! – думала миссис Пендайс. – Хоть бы мне успеть в «Сосны» прежде, чем она разразится!»

Страх за платье подгонял ее, но сердце билось так часто, что она была вынуждена остановиться. А вдруг она найдет капитана Беллью в нетрезвом виде? Миссис Пендайс вспомнились его горящие глазки; как они были страшны в тот вечер, когда капитан Беллью ужинал в Уорстед-Скейнс, перебрал с вином и на обратном пути вывалился из своей двуколки! Поистине капитан Беллью приобрел уже флер этакого мятежника, возвышенного бунтаря-одиночки.

«А если он будет со мною груб?» – подумала миссис Пендайс. Вернуться с полпути она не могла, и потом, она желала – желала всей душой, – чтобы эта история отошла в прошлое. На перчатку ей упала первая капля дождя. Миссис Пендайс пересекла дорогу, отворила ворота и, косясь на небо, почти побежала по подъездной аллее к крыльцу. Лиловая туча, словно погребальный покров, легла на древесные кроны, и они закачались и застонали, несогласные со своей судьбой. Капли теплого ливня стали чаще. Небосклон рассекла молния. Миссис Пендайс взлетела по ступеням крыльца и закрыла ладонями уши.

«Сколько это будет продолжаться? – думала она. – Как же страшно, Господи!..»

Дряхлый слуга с морщинистым лицом внезапно распахнул дверь: ему хотелось поглядеть на грозу, но, увидев миссис Пендайс, уставился на гостью.

– Дома ли капитан Беллью?

– Да, мэм. Хозяин у себя в кабинете. Гостиная у нас временно заперта. Жуткая гроза, мэм, ох какая жуткая! Не угодно ли присесть и обождать минутку, покуда я доложу об вас хозяину?

Миссис Пендайс оказалась в сумрачном холле с низкими сводами; вообще весь дом был какой-то приземистый и сумрачный, и попахивало тут гнилой древесиной. Миссис Пендайс не присела, а встала под композицией из трех лисьих голов, на которых помещались два охотничьих хлыста со свисающими петлями. При виде несчастных лисиц миссис Пендайс подумала: «Бедный капитан Беллью! Как ему, наверное, здесь одиноко!»

Что-то прильнуло к ее ногам, и миссис Пендайс вздрогнула. То был всего-навсего огромный бульдог. Миссис Пендайс наклонилась, чтобы погладить его, и, раз начав, уже не могла остановиться: как только она отнимала руку, пес прижимался к ней, и она очень боялась за свое платье.

– Бедненький песик, бедненький песик, – приговаривала миссис Пендайс. – Ты совсем позаброшен, да, дружок?

Вдруг над ней раздался голос:

– Сэм, пошел прочь! Извините, что заставил вас ждать. Прошу за мной.

То краснея, то бледнея, миссис Пендайс вступила в низкую тесную комнату, обшитую панелями и пропахшую сигарным дымом и винными парами. Через окно в частом переплете ей было видно, как гнутся кусты под бешеным ливнем.

– Присаживайтесь.

Миссис Пендайс села. Пальцы ее были сцеплены, и только теперь она решилась поднять робкий взгляд на капитана Беллью.

Перед ней стоял, расставив кривые ноги, узкоплечий тощий человек; песочного цвета волосы были всклокочены, на бледном веснушчатом лице мигали темные глазки.

– Простите, что здесь такой беспорядок. Нечасто я теперь имею удовольствие принимать у себя леди. Я только что проснулся; всегда сплю днем в это время года.

Жесткие рыжие усы дрогнули, словно капитан Беллью скроил улыбку.

Миссис Пендайс пролепетала что-то маловразумительное.

Все это нереально, думалось ей, все это дурной сон. Раздался раскат грома, и она закрыла уши ладонями.

Беллью шагнул к окну, взглянул на небо и вернулся к камину. Темные горящие глазки так и буравили миссис Пендайс. «Если я сейчас же не заговорю, – поняла она, – то не заговорю вообще».

– Я пришла, – начала она, и страх ее тотчас улетучился, и голос, до этого такой робкий, зазвучал как всегда. Ее глаза с расширенными по самую радужку зрачками ласково глядели на человека, который держал в кулаке всю ее семью. – Я пришла кое-что сообщить вам, капитан Беллью!

Фигура у камина поклонилась, и страх, подобно зловещей птице, вновь стиснул в когтях миссис Пендайс. Ужасно и дико, что ей, да и кому бы то ни было, приходится говорить о таких вещах: что люди, мужчины и женщины, не желают войти в положение друг друга, что имеют друг к другу так мало симпатии и сочувствия. И какая жестокость, что она, Марджери Пендайс, должна сейчас коснуться темы, столь болезненной для них обоих. Как все это низко, непристойно и вульгарно!

Она вынула носовой платок, отерла губы:

– Простите, капитан Беллью, что я вынуждена говорить об этом. Ваша жена порвала с моим сыном!

Беллью не шелохнулся.

– Она его не любит – сама мне сказала! Он никогда с нею не увидится!

Как мерзко, гадко, отвратительно!

Беллью все молчал, все жег ее своими глазками; миссис Пендайс не могла бы сказать, как долго это длилось.

И вдруг он отвернулся и обмяк, почти повис на каминной полке.

Чтобы стряхнуть с себя ощущение нереальности, миссис Пендайс провела ладонью по лбу и сказала:

– Вот и все.

И не узнала собственного голоса.

«Если это и впрямь все, – думалось ей, – нужно вставать и уходить!» Но тотчас мелькнула другая мысль: «Тогда моему платью конец!»

Беллью обернулся:

– Не желаете ли выпить чаю?

Миссис Пендайс вымучила улыбку:

– Нет, благодарю вас, мне сейчас не до чая.

– Я писал к вашему мужу.

– Да.

– Он мне не ответил.

– Верно.

Миссис Пендайс физически ощущала пронзительный взгляд Беллью: в ней шла отчаянная борьба. Следует ли просить капитана об исполнении обещания – теперь, когда Джордж?.. Разве не за этим она явилась? Ведь это ради ее семьи…

Беллью шагнул к столу, налил себе виски и залпом выпил.

– Вы не просите меня отозвать иск, – произнес он.

Губы миссис Пендайс разжались, но ни словечка из них не вырвалось. Глаза, темные, как плоды терновника, на побелевшем лице казались совершенно черными. Неотрывно и безмолвно миссис Пендайс глядела в лицо капитану Беллью.

Он отер ладонью лоб.

– Я прекращу дело. Ради вас. Вот вам моя рука. Я знаю только одну истинную леди – это вы.

Он сгреб ее руку, обтянутую перчаткой, быстро пожал пальцы и метнулся вон из комнаты. Миссис Пендайс осталась одна.

Глаза ей застили слезы, но все-таки миссис Пендайс отыскала выход. С большой осторожностью она закрыла за собой дверь и подумала: «Бедное мое платье! Нельзя ли мне чуточку постоять на крыльце? Дождь почти закончился!»

Действительно, лиловая туча ушла, скрылась за домом. С ослепительно белого неба падали сверкающие капли, но яркий лоскут синевы проглянул над соснами, которыми была обсажена подъездная аллея. Дрозды уже хватали дождевых червей. Увидав миссис Пендайс, замерла на ветке белка, и миссис Пендайс рассеянно взглянула на нее поверх носового платка, которым вытирала слезы.

«Бедный капитан Беллью! – сокрушалась она. – Как он одинок! А вот и солнце!»

И ей показалось, что солнце впервые выглянуло за все это знойное, безоблачное лето. Подхватив юбки обеими руками, она ступила с крыльца на аллею и скоро была в лугах.

Мокрая зелень глянцевито сверкала; озон, этот чистый аромат без аромата, снивелировал все летние запахи. В туфельках миссис Пендайс хлюпала вода.

«Как я счастлива! – мысленно повторяла миссис Пендайс. – Как я рада, как счастлива!»

И вдруг ее охватило чувство куда менее определенное, чем ощущение счастья; здесь, в этих мокрых лугах, оно вытеснило из души миссис Пендайс все остальное.

Пролилась и развеялась туча, столь долго висевшая над Уорстед-Скейнс. Каждый звук был теперь музыкой, каждое движение – танцем. Миссис Пендайс спешила взглянуть на ранние розы – как-то обошелся с ними ливень? Ей попалась изгородь с перелазом; благополучно очутившись на другой стороне, миссис Пендайс ловчее перехватила юбки. Луг был пендайсовский. За ним, фасадом к ней, стоял особняк: белый, вытянутый в длину, приземистый, контуры нечетки из-за волшебного света, два окна, вызолоченные солнечными лучами, стерегут поместье подобно паре глаз. Дальше, слева, среди вязов – плотный серый квадрат деревенской церкви. И всюду – покой: дремотный, мглистый покой раннего английского вечера.

Миссис Пендайс прошла прямо в сад. Приблизившись, она заметила справа две фигуры – сквайра и мистера Бартера. Они стояли плечом к плечу, обозревая дерево; рядом, этаким символом раболепия в низших существах, сидел спаниель Джон и тоже обозревал дерево. Головы священника и сквайра были повернуты под одним углом; эти два лица и эти две фигуры, пусть совершенно разные по типажу, потрясли миссис Пендайс внутренним сходством. Казалось, что некий дух искал пристанища и, не сумев сделать выбор – ибо каждое из этих двух тел являло собой законченный типаж англичанина, – вселился в обоих разом.

Миссис Пендайс, даже не помахав мужу и мистеру Бартеру, нырнула под сень тисов и скрылась за калиткой…

В саду ярко блестели мокрые листья розовых кустов, меж лепестками каждого цветка таилась драгоценная водяная россыпь. Сделав несколько шагов по дорожке, миссис Пендайс выхватила взглядом сорняк и, подойдя ближе, увидела, что он здесь не единственный. «Ужас, как запустили, – подумала она. – Надо будет серьезно поговорить с Джекменом!»

Белая штамбовая роза, которую миссис Пендайс посадила собственноручно, вдруг встряхнулась; каскадом посыпались капли.

Миссис Пендайс чуть склонилась, притянула к себе цветок и, улыбаясь, поцеловала его в самую серединку.