Верблюду легче пролезть в игольное ушко, нежели человеку – в члены «Клуба стоиков», если этот человек не имеет поддержки в виде наследственной системы. Тайным голосованием никогда не одобрят кандидатуру того соискателя, который не кормится от чужих трудов, а поскольку первое клубное правило запрещает «стоикам» хоть как-то зарабатывать хлеб свой в течение всей жизни, то и кормиться кандидату следует тем, что запасли для него предки. И чем длиннее ряд этих предков, тем меньше риск, что кандидат получит черный шар[69].

В свою очередь, тому, кто не попал в «Клуб стоиков», крайне трудно достичь впечатляющего внешнего самоконтроля, который необходим для маскировки недостатка самоконтроля внутреннего. Так на примере «Клуба стоиков» природа демонстрирует свою способность подсовывать лекарство тем, кому оно всего нужнее. Мудрой природе известно, что Джордж Пендайс и сотни ему подобных молодых людей в силу своего происхождения отродясь не ведали ни борьбы, ни страданий; мудрая природа опасается, как бы жизнь, та еще насмешница, не ткнула их носами во что-нибудь дурно пахнущее – ибо тогда Джордж Пендайс и ему подобные завопят от негодования и ужаса, а это весьма докучно. На такой именно случай природа изобрела маску, а до совершенства довела ее под сводами «Клуба стоиков». Этой маской она закрывает лица молодых людей, в самообладании которых не уверена, и называет их джентльменами. Когда же до нее – и только до нее одной – из-под маски доносятся стенания (ибо жизнь топчется по этим молодым людям, а ножищи у нее ох какие неуклюжие), природа чувствует жалость, понимая, что не сами страдальцы виноваты, а виновата система; вот ее-то давно следовало бы обновить. И в жалости своей природа наделила многих молодых людей толстейшей кожей, крепкими икрами и самодовольными душами, с тем чтобы они, шагая по проторенным тропам, до самой смерти не ведали иного пути – как и отцы их, и деды. Но иногда природа (пока еще не социалистка) трепещет крыльями и тяжко вздыхает. Страхи ее понятны: крайности и уродства их системы вполне могут обернуться крайностями и уродствами противоположного сорта. Природе претит любая блажь, но эта конкретная блажь, которую мистер Парамор столь приземленно нарек пендайсицитом, внушает ей настоящий ужас.

Случается, что долгие годы сходство между отцом и сыном как бы дремлет, и лишь когда разрушительные силы угрожают звеньям цепи, что связывает сына и отца, это сходство пробуждается и по иронии, заложенной в природе, становится главным фактором в уничтожении наследственного принципа. Интересно, что оно же есть и оправдание этого принципа – пусть молчаливое, зато самое веское.

Как Джордж не представлял себе, на какую глубину в его отце пустил корни пендайсицит, так и Хорас Пендайс не имел аналогичных сведений о Джордже. Вдобавок ни отец, ни сын не знали даже каждый про себя, сколько бульдожьего таится в глубине их душ, не подозревали, до какой степени сильны в них собственнические инстинкты, а они были сильны и могли причинить немало ненужных страданий. Правда, ни мистер Пендайс, ни его старший сын не желали причинять страдания тем, кто находился в их собственности; они просто не могли противиться инстинкту, ибо он вошел в их плоть и кровь по причине атрофии сдерживающих механизмов, а также вследствие того, что «кулик, великий на своем болоте», имелся в каждом поколении Пендайсов. И теперь Джордж, опровергая уверенность своей матери в том, что он Тоттеридж, отстаивал принцип наследования по мужской линии; в своей беде он отдалялся от Тоттериджей, в которых было больше внутренней свободы и меньше провинциализма, – так повелось с тех самых пор, когда Хьюберт де Тоттеридж предпринял личный крестовый поход, из которого предпочел не возвращаться. С Пендайсами дело обстояло иначе: с незапамятных времен Пендайсы не были ничем иным, кроме как представителями джентри, причем истолковывали это определение буквально, не допуская никаких поэтических отклонений. Подобно бесчисленным помещичьим семействам Пендайсы волей-неволей, повинуясь собственным же традициям, стали провинциалами до мозга костей.

Назови кто-нибудь Джорджа провинциалом, он вперил бы в оскорбителя негодующий взор, однако негодующие взоры малоэффективны, когда надо переиначить собственную природу. Провинциализма Джорджу хватило, чтобы, наскучив миссис Беллью, упорно удерживать ее, тогда как и соображения насчет ее блага, и чувство собственного достоинства требовали дать ей свободу. Джордж тем не менее привязал к себе миссис Беллью на два лишних месяца. Впрочем, ему есть оправдание. Его сердце разрывалось; он изнемог от тоски и страсти, а также от глубинного, яростного изумления: как это его, именно его, вдруг да бросят, будто старую перчатку? Женщины надоедают мужчинам – такое случается ежедневно, таков порядок вещей. Но чтобы наоборот? Из природного упрямства Джордж долго боролся с реальностью, но и теперь, когда сомнений не осталось, не прекратил борьбы. Джордж был истинный Пендайс!

С точки зрения света, однако, он вел себя прежним образом: в десять утра появлялся в «Клубе стоиков», чтобы съесть завтрак и просмотреть спортивные газеты, ближе к полудню хэнсом вез его на вокзал, с которого уходил поезд к месту скачек; если же скачек в тот день не было, Джордж отправлялся на крикетный стадион «Лордз» или в теннисный клуб «Принсез»; в половине седьмого можно было наблюдать, как Джордж поднимается по лестнице «Клуба стоиков» в комнату для игры в карты – ту самую, где карикатурный его портрет как бы говорил: «Вот так задача! Но положение обязывает – нельзя сойти с дистанции!»; в восемь ужинал – бутылка шампанского во льду, лицо румяно после целого дня на солнце, грудь сорочки и напомаженные волосы так и сияют. Поди сыщи в Лондоне человека счастливее!

Но едва сгущалась тьма, двустворчатые двери выпускали Джорджа на залитую огнями улицу, и до следующего утра свет не ведал, где он обретается и чем занят. Ночью Джордж отыгрывался за мучительные часы, проведенные в маске. Он наматывал мили по мостовым, стараясь утомить себя, или шел в Гайд-парк, садился на скамью в самом темном уголке и так сидел, скрестив руки на груди, поникнув головой. Бывало, он отправлялся в мюзик-холл, где ослепительны огни и вульгарен смех, где приторно пахнет от накрашенных женщин; там Джордж тщился хоть на секунду забыть лицо, смех, запах женщины, по которой изнывал. И все время его терзала ревность к неведомому сопернику. Не в натуре Джорджа было мыслить отвлеченно: он не мог представить, чтобы женщина бросила его просто так, а не ради другого мужчины. Ноги несли его к дому, где жила миссис Беллью; он маялся на тротуаре, косился на окна. Дважды он оказывался под ее дверью, но звонка так не тронул. Один раз, увидев, что в гостиной горит свет, он все-таки позвонил. Ему не открыли. Тогда злой дух овладел Джорджем – он стал отчаянно трезвонить. Все без толку. Наконец он побрел в квартиру-студию, которую снял поблизости от дома миссис Беллью, и засел за письмо к ней. Он долго бился, изорвал немало черновиков – выражать свои чувства на бумаге ему было трудно и неприятно. Вот что в конце концов вышло из-под его пера:

«Я знаю, что сегодня вечером ты была дома. Единственный раз я пришел к тебе – почему ты меня не впустила? Ты не имеешь права так обращаться со мной. Я тебе не собака!

Джордж».

Как предвестье рассвета, засеребрилась мгла над рекой, и фонари сделались бледнее, когда Джордж вышел из дому и опустил в почтовый ящик свое послание. Он вернулся на набережную и лег на скамейку под платаном. Он лежал и не ведал, что его разглядывает человек, не имеющий где приклонить голову, кроме как на этой самой скамейке.

Но пришло утро, а вместе с ним и страх показаться нелепым – благословенное чувство для страдальцев. Джордж поднялся – не хватало, чтобы «стоика» увидели лежащим на скамье во фраке! В обычный час он натянул маску и двинулся в сторону клуба. Там ему передали письмо миссис Пендайс, и он, не мешкая, поехал в гостиницу.

Миссис Пендайс еще не спускалась, и по ее просьбе Джорджа провели к ней в номер. Джордж нашел матушку стоящей посреди комнаты в капоте – она как будто не знала, как и где встречать его. Лишь когда он приблизился, миссис Пендайс шагнула к нему и обняла за шею. Джордж не видел ее лица, и его собственное лицо было скрыто, но сквозь тонкую ткань он почувствовал, как она вся подалась к нему. Ее ладони лежали на его затылке – он ощутил их дрожь, и на мгновение ему показалось, что бремя упало с его плеч, но лишь на мгновение, ибо судорожная ласка материнских рук вызвала в Джордже страх. Мать улыбалась сквозь слезы – и это было оскорбительно.

– Перестань, мама!

Миссис Пендайс отвечала долгим взглядом. Джордж не мог его снести и отвернулся.

– Ну, – начал он довольно грубо, – когда же ты объяснишь, что тебя сюда привело.

Миссис Пендайс села на диван. До того как пришел сын, она расчесывала волосы; хоть и полуседые, они сохранили и густоту, и мягкость, и вид их, рассыпанных по плечам, потряс Джорджа. Он как-то не думал, что волосы матери не всегда уложены в прическу.

Сидя с ней на диване, он чувствовал прикосновения ее пальцев к своим; они как будто умоляли не обижаться и не покидать ее. Мать – он знал это – пыталась заглянуть ему в глаза; он видел, как дрожат ее губы, но упрямая, почти злая усмешка застыла на его лице.

– Ну и вот, милый, – запинаясь, рассказывала миссис Пендайс, – я объявила твоему отцу, что не смирюсь с его решением, и приехала к тебе.

Многие сыновья не видят проблемы в том, чтобы принимать как должное все, что делают для них матери: материнская преданность их отнюдь не смущает, – а что до сыновней любви – они предоставляют матерям о ней догадываться, не утруждаясь внешними проявлениями. Однако едва ли не каждый такой сын будет потрясен, если мать хоть на дюйм отступит от светских правил, хоть на толщину волоска не впишется в стандарты приличий, установленные для матери истинного джентльмена.

Так уж распорядилась жизнь, что родовые муки женщины длятся всю жизнь.

Вот и Джордж испытал шок, узнав, что мать покинула его отца из преданности ему, сыну. Чувство самоуважения было в нем уязвлено. Мысль о том, что имя Марджери Пендайс станут трепать, бросила вызов мужскому благородству Джорджа и его понятиям о мироустройстве. Как это дико, просто в голове не укладывается, как неправильно! Мелькнула и еще одна мысль, побочная: «Она приехала давить на меня!»

– Мама, если ты думаешь, что я от нее отступлюсь… – начал Джордж.

Миссис Пендайс сжала его пальцы и возразила с болью в голосе:

– Ничего подобного, милый, если она так сильно любит тебя, разве могу я просить о чем-нибудь в этом роде? Поэтому я и…

Джордж мрачно усмехнулся:

– Ну и что ты тогда можешь сделать? Какой смысл в твоем приезде – да еще без ведома отца? Как ты собираешься жить здесь совсем одна? Я и сам справлюсь. Возвращайся домой.

Миссис Пендайс перебила его:

– О, Джордж, мне невыносимо знать, что ты отторгнут от семьи! Мое место рядом с тобой!

Она вся дрожала – Джордж чувствовал это. Он поднялся и подошел к окну. Голос матери последовал за ним.

– Я и в мыслях не имею разлучать вас! Клянусь, Джордж, я не предприму такой попытки! Разве можно – если она тебя любит, а ты любишь ее?

И снова с сыновних уст сорвался горький смешок. От мысли, что вводит мать в заблуждение и намерен делать это и дальше, Джордж словно оброс железной броней.

– Возвращайся к отцу, мама! Ты только все испортишь. Это не женского ума дело. Пускай отец поступает, как ему заблагорассудится, я не пропаду!

Миссис Пендайс не отвечала, и Джорджу пришлось обернуться к ней. Она сидела недвижно, уронив руки в колени, и сугубо мужское отвращение к любым обстоятельствам, которые так или иначе привлекают внимание к женщине, тем более к родной матери, вспыхнуло в Джордже жарче прежнего.

– Уезжай! – повторил он. – Уезжай, пока не пошли слухи! Чем, ну чем ты тут поможешь? Тебе нельзя бросать отца – это полный абсурд! Ты должна ехать домой!

На что миссис Пендайс ответила:

– Я не могу, милый.

Джордж издал нечто вроде рыка, но мать была так неподвижна, так бледна, что и до его сознания стало доходить: ей больно, а сам он почти ничего не знает о той, которая произвела его на свет.

Миссис Пендайс нарушила молчание.

– Но как же ты, Джордж, милый? Что станется с тобой? На какие средства ты будешь жить? – И внезапно, заломив руки, она простонала: – Ах, что же из этого выйдет?

Для Джорджа это оказалось чересчур: мать облекла в слова все, что так долго мучило его, и он ринулся к двери, бросив на ходу:

– Сейчас у меня нет времени. Я приду вечером.

Миссис Пендайс подняла глаза:

– О Джордж…

Но, поскольку в ней давно выработалась привычка подлаживаться под других, больше она ничего не сказала и даже слабо улыбнулась.

Эта улыбка поразила Джорджа в самое сердце.

– Не волнуйся, мама. Ободрись. Мы с тобой сегодня пойдем в театр. Закажи билеты, хорошо?

И Джордж, также вымучивая улыбку, но на всякий случай отворачивая лицо – боялся потерять контроль над собой, – вышел вон.

В гостиничном лобби он наткнулся на своего дядюшку, генерала Пендайса. Джордж увидел его со спины и узнал тотчас по дрожи в коленях, по плечам – покатым, но все еще не сгорбленным, по вечному недовольству в голосе и по отрывистости интонаций, характерной для человека, которого лишили дела всей его жизни.

Генерал обернулся:

– А, Джордж! Твоя матушка здесь, не так ли? Взгляни, что пишет мне твой отец!

Дрожащей рукой он протянул телеграмму следующего содержания:

«Марджери в гостинице «Гринз». Немедленно поезжай к ней.

Хорас».

Джордж читал под взглядом генеральских глаз, словно обведенных темной тушью: эти нездорового оттенка круги, и «мешочки», и «гусиные лапки» были следствием службы Отечеству под знойным небом тропиков.

– Ну и что это значит? – заговорил генерал. – «Немедленно поезжай к ней»! Я бы и так съездил – всегда рад повидаться с твоей матушкой. Не понимаю только, к чему эта спешка.

Зато Джордж понимал: написать матери его отцу не позволила гордость. И, даром что мать предприняла этот шаг ради него, Джорджа, сам он держал сторону отца. Генерал, к счастью, не стал дожиться, пока племянник придумает ответ.

– Твоя матушка, полагаю, приехала ради обновления гардероба? Давненько я тебя не видел, Джордж. Когда ты соблаговолишь поужинать со мной? В Эпсоме болтают, что ты продал жеребца – какова же причина? И почему твой отец вдруг послал мне телеграмму, да еще в таком стиле? Это на него совсем не похоже. Ведь твоя матушка не больна, Джордж?

Джордж отрицательно качнул головой, пробормотал что-то вроде: «Извините, важная встреча – ужасно спешу» и был таков.

Столь неожиданно покинутый, генерал Пендайс подозвал посыльного, нетвердой рукой вывел несколько слов на визитной карточке, отвернулся от тех немногих лиц, что находились в гостиничном лобби, и принялся ждать, опершись обеими руками на трость. И пока ждал, он изо всех сил старался ни о чем не думать. Теперь, когда служба на благо Отечества закончилась, практически все время генерала было посвящено ожиданию, и мыслительный процесс утомлял его и вызывал досаду, поскольку однажды генерала постиг солнечный удар, а еще он перенес несколько атак лихорадки. Безупречностью своего жесткого воротничка, башмаков, платья и фигуры, манерой время от времени откашливаться, нехарактерным для британцев желтым цветом кожи, что туго-претуго обтягивала выступающую часть лица в обрамлении тщательно расчесанных бакенбард, неподвижностью белых, как кость, рук, что охватывали набалдашник трости, генерал создавал полное впечатление человека, досуха выжатого системой. Только по напряженному, категоричному взгляду можно было догадаться, что в этой оболочке сокрыт истинный Пендайс.

С телеграммой в руке он поднялся в дамскую гостиную. Телеграмма обеспокоила генерала Пендайса. Было в ней что-то странное, и потом, он не привык наносить визиты с утра пораньше. Свою невестку генерал нашел сидящей у раскрытого окна: на щеках нехарактерный румянец, глаза блестят как-то вызывающе. Марджери Пендайс поздоровалась тепло, генерал же не видел дальше собственного носа, да, к счастью, видеть никогда и не стремился.

– Как поживаешь, Марджери? – начал он. – В Лондон выбралась? Молодчина. Как Хорас? Взгляни, что он мне пишет!

С видом несколько мстительным генерал протянул невестке телеграмму и, помедлив, спросил так, как если бы эта мысль только что посетила его:

– Может быть, тебе нужно с моей стороны какое-то содействие?

Миссис Пендайс прочла телеграмму и, как и Джордж, ощутила жалость к ее отправителю.

– Нет, Чарлз, милый, спасибо, ничего не нужно, – проговорила она, чуточку запинаясь. – Со мной все в порядке. Просто у Хораса нервы шалят!

Генерал Пендайс взглянул недоверчиво, глаза его вспыхнули, но, поскольку истина была из категории невероятного и уж во всяком случае не вписывалась в философию генерала Пендайса, он скушал объяснение невестки.

– Не следует Хорасу слать такие телеграммы, – сказал он. – Моя первая мысль была – что ты захворала, Марджери. Я даже толком не позавтракал! – На самом деле телеграмма не помешала ему завершить весьма плотную трапезу, однако генерал вообразил, что голоден. – Помню, стояли мы в Галифаксе, так у нас один парень слал исключительно телеграммы. Его прозвали «Джо Телеграф». Он командовал полицейским полком – слыхала про такие? Если Хорас намерен продолжать в том же духе – я говорю о телеграммах, – пусть покажется специалисту. Ведь тут нервным срывом попахивает. А ты, верно, за новыми туалетами приехала? Когда же к тебе присоединится все семейство? Сезон уже начался.

Миссис Пендайс ничуть не робела перед деверем – пусть педантичный и привыкший к повиновению подчиненных, этот человек едва ли мог внушить трепет представителям своего сословия. И вовсе не из страха не открыла ему миссис Пендайс правды, а потому, что инстинктивно избегала причинять страдания кому бы то ни было. И потом, разве о таком расскажешь словами? Поступок миссис Пендайс удивил даже ее самое; бедный Чарлз и подавно примет все слишком близко к сердцу.

– Я не уверена, что этот сезон мы проведем в Лондоне, – заговорила миссис Пендайс. – Сад сейчас просто восхитителен! И потом, надо отпраздновать помолвку Би. Дорогая девочка так счастлива!

Генерал огладил бакенбарду своей белой рукой.

– Ну конечно – молодой Тарп! Погоди-ка – ведь он не старший сын, верно? Его брат служит в моем бывшем полку. А чем он занимается, этот юноша?

– Делами поместья. Боюсь, наследство ему достанется незначительное, но сам он премилый мальчик. Помолвка грозит затянуться. Разумеется, поместье не приносит дохода, но Хорас даст согласие, только если у молодых будет тысяча в год. Теперь все зависит от мистера Тарпа. А по-моему, детям для начала хватило бы и семисот фунтов; ты согласен, Чарлз?

Генерал Пендайс отвечал невпопад – впрочем, как и всегда, ведь он был из тех, кто в беседе следует собственному ходу мыслей.

– Ну а что насчет Джорджа? – выдал генерал. – Я столкнулся с ним, едва вошел, но он тотчас скрылся в адской спешке. Говорят, он продулся на Эпсомском дерби.

Генеральский взгляд отвлекся на прегадкую муху, и потому генерал не заметил, как изменилась в лице его невестка.

– Продулся? – повторила она.

– Потерял крупную сумму. Так не годится, Марджери, совсем не годится. Одно дело – сыграть «по маленькой», а другое…

Миссис Пендайс молчала; лицо ее было словно каменное. Так каменеют лица женщин, готовых отчеканить: «Не вынуждайте меня намекать, что вы меня утомили!»

Генерал же гнул свое:

– Нынче на скачках только и наблюдаешь, что новые физиономии: что за люди, кто их пустил – поди знай. Да хоть бы этот субъект, которому Джордж продал жеребца: во дни моей молодости такой и носа своего длинного на скачки не сунул бы. И потом, я теперь половину скакунов и жокеев просто не могу узнать по цветам. Это портит мне все удовольствие. Раньше на трибунах были все свои – теперь уж нет. Джорджу следует проявлять осмотрительность. Не представляю, к чему мы идем!

Эту последнюю фразу Марджери Пендайс выслушивала по разным поводам и от разных людей вот уже тридцать четыре года. Она привыкла к мысли, что ее окружают люди без воображения, так же как привыкла к тяжелой пище и угнетающему комфорту Уорстед-Скейнс: все это стало частью ее жизни наравне с утренними туманами и дождями. Фраза: «Не представляю, к чему мы идем!» – была несносна Марджери Пендайс в это конкретное утро лишь потому, что ее нервы походили на натянутые струны, а сердце разрывалось. Но и тут привычка взяла верх – миссис Пендайс промолчала.

Генерал, вообще не охотник до ответов, развивал мысль:

– Попомни мое слово, Марджери: выборы будут не в нашу пользу. Отечество в опасности.

– Думаешь, Чарлз, либералы в самом деле победят? – с легкой тревогой произнесла миссис Пендайс. На самом деле тревоги она не чувствовала, а интонацией была обязана обычаю.

– Думаю? – воскликнул генерал Пендайс. – Да я каждый вечер Господа Бога молю, чтоб не допустил до этого!

И он уставился поверх своих рук, сложенных на серебряном набалдашнике ротанговой трости. Глядел генерал в стену, и было в его застывшем взоре нечто универсальное для представителей его сословия – некое предчувствие, отчасти осмысленное и не категорически эгоистическое. Ибо предкам генерала Пендайса удалось передать ему, заодно с радением о личных интересах, еще и неспособность хотя бы допустить мысль, будто, блюдя свои интересы, он тем самым не печется о благе Отечества. Миссис Пендайс, которая нередко замечала такой же взгляд у мистера Пендайса, вся подалась к окну, откуда слышался уличный шум.

Генерал поднялся.

– Что ж, Марджери, – сказал он, – если ты не нуждаешься в моих услугах, я, пожалуй, пойду. Тебя, наверное, ждут модистки. Передай привет Хорасу, да скажи, чтобы больше не слал мне таких телеграмм.

Генерал не без труда склонился над рукой своей невестки, пожал эту руку с истинной учтивостью и родственной симпатией, взял свою шляпу и вышел. И наблюдая, как он спускается по лестнице, отмечая и его напряженные покатые плечи, и седые волосы, гладко зачесанные со лба к затылку, и дрожь поджарых коленей, миссис Пендайс прижала руку к груди и вздохнула, ибо в лице генерала как будто удалялась от нее вся прежняя жизнь, а это зрелище любого растрогает.