В тот же вечер, за последним бокалом из целой пинты портвейна, мистер Бартер ощутил непреодолимую тягу развеяться, острую потребность в обществе себе подобных.

Нахлобучив шляпу и застегнув пальто – ибо, хотя июньский вечер и был хорош, а все-таки с востока потягивало холодком, – мистер Бартер зашагал в сторону деревни.

Грунтовка, что вилась меж подстриженных изгородей и забирала к вязовой аллее, где давно устроились на покой грачи, вызывала у мистера Бартера ассоциации с тропой, что ведет прямо к Господу. Запахло дымом очагов, замаячили впереди коттеджи, кузня, деревенские лавчонки фасадами на выгон. Ярче сделались огни в дверных проемах и в окошках; бриз, который едва дотрагивался до листвы каштанов, дал себе волю в отзывчивой на прикосновения осиновой листве. Дома и деревья, деревья и дома! Прежние укрытия и приют на будущее!

Священник остановил первого встречного.

– Отличная погодка для сенокоса, верно, Айкен? Как ваша жена? Что? Девочкой разрешилась? Ну-ну. Мальчишек вам надо, Айкен, мальчишек! Слыхали о том, что произошло у нас? Так вот, благодарение Господу…

С каждым прохожим, во всех домах по очереди утолял мистер Бартер свою потребность в сочувствии, врачуя рану, ожидая, пока затянется струпом пустота, что образовалась от утраты чести. А сверху вниз глядели на него невозмутимые каштаны и трепетные осины, глядели и словно шептали: «Ах, эта человечья мелюзга!»

Луна, бывшая на исходе первой четверти, взошла над церковным двором; та же самая молодая серебряная луна, что со скептицизмом взирала на Уорстед-Скейнс, еще когда проповедовал первый из Бартеров, а первый из Пендайсов вел дела в поместье. Та же самая луна, что – безмятежная, дивная – взойдет опять, когда упокоится последний Бартер и последний Пендайс, и – так и быть! – сквозь лилово-розоватый эфир процедит на их надгробия толику сияния.

«Озадачу Стедмена – пускай займется этим участком. Во-первых, его надо расширить; во-вторых, надгробия обновить: им лет по полтораста, буквы совсем стерлись. Пожалуй, с надгробий-то и начнем».

Преподобный двинулся лугом по тропе прямо к дому сквайра.

День угас, и только лунные лучи освещали некошеную траву.

В усадьбе нараспашку стояли застекленные двери столовой, ведшие в сад; сквайр сидел один, над тарелкой с остатками фруктов; мрачные мысли теснились в его мозгу. По обе стороны от сквайра, словно прикрывая его с флангов, сурово глядели изображения почивших Пендайсов; напротив, над дубовым буфетом, уставленным серебряной посудой, на эту молчаливую компанию взирала его супруга, по обыкновению чуть удивленно вскинув тонкие брови.

Сквайр поднял голову:

– А, Бартер! Как ваша жена?

– Неплохо, с учетом обстоятельств.

– Рад слышать. Она у вас крепкая, выносливая на диво. Что будете пить – портвейн или кларет?

– Бокал портвейну, благодарю вас.

– То-то вы нынче испереживались. Я знаю, каково оно. Мы, нынешние, не чета нашим отцам; вот было поколение, вот нервы! Когда матушка моя разрешалась Чарлзом, отец весь день провел на охоте. Зато когда моя жена производила на свет Джорджа, я буквально извелся! – Сквайр умолк, но тут же поспешно добавил: – Впрочем, вы-то, наверное, к таким делам привыкли.

Мистер Бартер нахмурился.

– Сегодня я шел через Колдингем, – сказал он. – И встретил Уинлоу. Он справлялся о вас.

– Уинлоу! Славная женщина его супруга. У них, кажется, всего один сын?

Священник поморщился и вдруг выпалил:

– Уинлоу сказал мне, что Джордж продал жеребца.

Сквайр изменился в лице и с подозрением уставился на мистера Бартера, однако тот внимательно изучал свой бокал.

– Продал жеребца! Что это значит? Надеюсь, Уинлоу изложил вам причины, Бартер?

Священник допил портвейн.

– О причинах, Пендайс, я никогда не спрашиваю, если дело касается завсегдатаев тотализатора. Такие субъекты действуют, мне кажется, наобум, и понимания у них не больше, чем у бессловесных тварей.

– У игроков – конечно, – возразил мистер Пендайс. – А Джордж-то здесь при чем?

На мгновение глаза преподобного блеснули усмешкой. Он поджал губы.

Сквайр вскочил:

– Говорите, Бартер!

Священник покраснел. Разносить слухи ему претило: конечно, слухи о мужчинах; женщины – совсем другое дело. И совершенно так же, как во время визита к Беллью, он проявлял крайнюю осторожность в выражениях, боясь указать на Джорджа, так и теперь он стал запираться:

– Нет-нет, Пендайс, я ничего не знаю.

Сквайр забегал по комнате, а мистер Бартер почувствовал шевеление возле ног. Это спаниель Джон вылез из-под стола и застыл в луже лунного света. В нем, поднявшем исполненный трагизма взор на мистера Пендайса, как бы воплотилась сама идея раболепия пред тем, в чьей власти находится поместье. «Ну вот опять, – говорили собачьи глаза. – Нет мне покоя и, видно, не будет!»

Молчание нарушил сквайр.

– Я всегда полагался на вас, Бартер, как на родного брата. Ответьте же: во что впутался Джордж?

«В конце концов, – подумал преподобный, – сквайр ведь его отец!»

После чего выдал:

– До меня всего лишь докатился слушок, а сам я ничего не знаю, так вот, говорят, что Джордж проиграл крупную сумму. По-моему, это просто досужие домыслы. Никогда не верил и не верю сплетням. А если Джордж и продал жеребца – тем лучше: вперед не будет искушения.

Хорас Пендайс не отвечал. Единственная мысль билась в его потрясенном, охваченном яростью сознании: «Мой сын – игрок! Уорстед-Скейнс – в руках игрока!»

Священник поднялся.

– Это только слухи. Не берите в голову. Лично я не верю, будто Джордж мог так сглупить. А сейчас мне пора к жене. Доброй ночи.

И мистер Бартер, маскируя неловкость частыми кивками, удалился тем же путем, каким и вошел – через застекленную дверь.

Сквайр же не мог двинуться с места.

Игрок!

Для мистера Пендайса, который не отделял себя от Уорстед-Скейнс, который держал дела поместья в уме, даже когда не думал о них целенаправленно, который не воспринимал сына иначе как наследником этой земли, который более всего страшился перемен, – для мистера Пендайса не было слова ужаснее. Игрок! Ему и в голову не приходило, что его бесценная система хоть сколько-нибудь повинна в поведении Джорджа. Мистеру Парамору он заявил: «Никакую систему я к нему не применял. Я вообще не сторонник систем!» Он просто воспитывал сына как джентльмена. Он предпочел бы, чтобы Джордж служил в гвардии, но Джордж провалился на экзамене; он предпочел бы, чтобы Джордж, чем вести пустую жизнь в Лондоне, посвятил себя поместью, женился и родил сына, а он и этого не сумел. Мистер Пендайс посодействовал Джорджу, когда тому взбрело встать под знамена территориального полка и записаться в члены «Клуба стоиков». Что еще мог он предпринять, дабы сын его не поступал неподобающим образом? И вот Джордж – игрок!

Единожды сделавший ставку никогда не остановится!

И сквайр, подняв глаза на стену, бросил в лицо жене:

– Это все твоя кровь!

Ответом ему был кроткий взгляд.

Мистер Пендайс резко отвернулся и покинул комнату. Дверь захлопнулась прямо перед носом спаниеля Джона, который с некоторых пор не мог поспеть за хозяином. Бедняга стоял и принюхивался – не придет ли кто, не выпустит ли его.

Мистер Пендайс прошагал в свой кабинет, отпер ключом ящик бюро, достал документы и надолго замер над ними. Документов было три: черновик завещания мистера Пендайса; перечень участков, сдаваемых в аренду, с указанием площади (в акрах) и размера арендной платы; копия соглашения, по которому поместье перешло к мистеру Пендайсу после женитьбы. На этот-то документ, полный горчайшей иронии, мистер Пендайс взирал долее всего. Текст он не перечитывал, а в голове его вертелось: «Отмены майората не добиться – так сказал Парамор! Игрок!»

Уже упомянутая «косность», обычная в обитателях нашего странного мира, а сквайру свойственная более, чем прочим, являлась не столько чертой его характера, сколько определителем его мыслей и поступков. Сквайр жил во власти инстинктивного страха перед неизвестным, на подсознательном уровне боялся взглянуть на что бы то ни было с новой точки зрения и привычно веровал в прецедент. «Косность» состояла в близком родстве с его самым главным качеством, моральным качеством – властью принимать решения. Пусть решения были «косные» и даже глупые, пусть они провоцировали ненужные страдания, пусть никак не соотносились ни с нравственностью, ни со здравым смыслом, но сквайр имел власть их принимать и не отступаться от них. Этой власти он был обязан тем, что он сквайр, что сохраняет данный статус уже многие века и имеет все шансы растянуть его на века грядущие. «Косность» была у него в крови. Лишь благодаря ей он противился разрушительным силам, которые время выдвинуло против него самого, против порядка, за который он ратовал, и против принципа наследования; лишь благодаря ей он мог сохранить преемственность поколений, передав сыну все, чем владел. Однако вот перед сквайром документ, согласно которому осуществится акт такой передачи – сквайр же сверлит бумагу сердитым, негодующим взором.

Джентльмен, принявший непростое решение, не всегда воплощает его в жизнь с той легкостью и секретностью, что ему желательна. Мистер Пендайс вошел в спальню с намерением ни слова не говорить жене. Она спала. Появление сквайра ее разбудило, однако она не шевельнулась и не открыла глаз – и вот этот-то вид полного покоя, в то время как сам сквайр был настолько взбудоражен, вынудил его воскликнуть:

– Ты знала, что Джордж играет на тотализаторе?

Жена вдруг открыла отнюдь не заспанные глаза; при огоньке свечи в серебряном подсвечнике они казались совсем темными.

– Он ставил крупные суммы, и ему пришлось продать жеребца. Он в жизни бы с ним не расстался, если бы не был по уши в долгах. Чего доброго, его имя появится в списке должников!

Одеяло зашевелилось, словно та, что была им укрыта, вздумала вырваться, затем послышался ее спокойный мягкий голос:

– Все молодые люди играют на тотализаторе, Хорас, тебе надо бы это знать!

Сквайр, который стоял в изножье кровати, высоко поднял подсвечник, и была в этом жесте некая зловещая неоднозначность.

«Так ты его защищаешь? Вызов мне бросаешь?» – как бы спрашивал сквайр.

Вцепившись в спинку кровати, он вскричал:

– Тот, кто играет и распутничает, мне не сын! Я не могу рисковать поместьем!

Миссис Пендайс встала с постели и в течение нескольких секунд взирала на мужа. Сердце ее отчаянно билось. Она ждала бури, ждала все эти дни – и вот буря грянула. Побелевшие губы произнесли:

– Что ты имеешь в виду? Я тебя не понимаю, Хорас.

Взгляд мистера Пендайса заметался в поисках неизвестно чего.

– Мое терпение лопнуло, – наконец заговорил мистер Пендайс. – Полумеры бессмысленны. До тех пор, пока Джордж не представит доказательства, что порвал с этой женщиной, до тех пор, пока не убедит меня, что завязал с тотализатором, до тех пор, пока… пока не обрушатся небеса, я его знать не желаю!

Марджери Пендайс, чьи нервы были на пределе, более остальных условий напугало вот это «пока не обрушатся небеса». В устах ее супруга – тех самых устах, с которых во всю жизнь не слетела ни единая метафора, которым не случилось выдать ни одной хоть в какой-то степени туманной фразы или использовать речевой маркер не своего сословия, это выражение имело зловещий посыл.

Сквайр между тем продолжал:

– Я растил Джорджа так, как растили меня самого. Мне и не снилось, что из него выйдет негодяй!

Трепет покинул сердце миссис Пендайс.

– Как ты смеешь, Хорас! – вскричала она.

Сквайр отпустил спинку кровати и забегал по комнате, и шаги его, отчетливые в полной тишине, как бы предупреждали, что пощады Джорджу не будет.

– Я принял решение, – снова заговорил мистер Пендайс. – Поместье…

И тут из груди миссис Пендайс исторгся целый поток:

– Это ты-то растил Джорджа? Да ведь ты… ты его никогда не понимал! Ты… ты никогда ничего для него не сделал! Джордж рос сам по себе, как и все вы здесь, в этом… в этом… – Впрочем, слово так и не было произнесено, ибо миссис Пендайс и сама хорошенько не знала, о какую твердыню слепой птицей билась ее душа. – Ты никогда не любил Джорджа так, как любила его я! Какое мне дело до поместья? Лучше бы ты его продал! Думаешь, мне нравится здесь жить? Думаешь, мне здесь вообще когда-нибудь нравилось? Думаешь, я когда-нибудь… – Миссис Пендайс не докончила фразу «Думаешь, я когда-нибудь любила тебя?» – Мой сын негодяй? Да я сотню раз слышала, как ты усмехался, тряс головой и повторял: «Молодость есть молодость!» Думаешь, мне неизвестно, чем бы вы все занимались, если б только не трусили? Думаешь, я не знаю, о чем вы между собой говорите? А что до тотализатора, и ты бы тоже делал ставки, но тебе духу не хватает! И теперь, когда Джордж попал в беду…

Поток иссяк столь же внезапно, как и прорвался.

Мистер Пендайс шагнул обратно к изножью кровати, снова стиснул спинку. Свет свечи, ровный и яркий, явил каждому из супругов лицо другого – лицо, сильно разнящееся с привычным образом. На тощей загорелой шее Сквайра, между уголками жесткого воротничка, билась жилка.

– Ты… ты говоришь как умалишенная! – с запинкой произнес сквайр. – Мой отец поступил бы именно так, коснись дело меня; его отец точно так же поступил бы с ним! Господи! По-твоему, я допущу, чтобы Джордж промотал все имущество; по-твоему, стану терпеть в доме эту женщину вместе с ее сыном ублюдком – потому что ведь он будет все равно что ублюдок! Ты меня еще не знаешь!

Последние слова сквайр процедил сквозь зубы, почти прорычал. Миссис Пендайс вся подобралась, как для прыжка.

– Если ты отречешься от Джорджа, я останусь с ним; я никогда не вернусь к тебе!

Хватка руки сквайра на спинке кровати ослабла. Свеча горела по-прежнему ровно и ярко, и видно было, как у сквайра отвисла челюсть. Он захлопнул рот со щелчком, клацнув зубами, резко отвернулся и бросил:

– Не болтай чепухи!

Затем, взяв подсвечник, сквайр проследовал к себе в гардеробную.

В первые минуты он чувствовал только досаду. Жена позволила себе взорваться – как это было некрасиво, как не вязалось с ее происхождением и воспитанием! «Находит же такое на женщин! – думал сквайр. – Вот лягу здесь, один – будет знать!»

Он огляделся. Лечь в гардеробной было решительно не на что – ни кровати, ни даже дивана. Снова взяв свечу, мистер Пендайс направился к двери, но почему-то заколебался. Бог весть откуда взялось ощущение безысходности и одиночества; оно нарастало, и мистер Пендайс, послушный ему, остановился у окна.

Молодой месяц висел еще довольно низко; лучи лились на неподвижную поджарую фигуру сквайра, и эффект был таков, что сквайр на контрасте представал невыразимо унылым. С головы до ног он являл собой воплощенные уныние, печаль и старость – этакая квинтэссенция всех прежних сквайров, которым, каждому в свой черед, открывался из окна все тот же пейзаж – луга и поля в глазури лунного света; земельная собственность. На выпасе, повернув морду в сторону дома, стоял дряхлый гунтер по кличке Боб, и при виде жеребца тяжкий вздох вырвался из груди сквайра.

И в ответ на этот вздох что-то как бы привалилось к двери. Сквайр открыл ее, гадая, что бы это могло быть. Спаниель Джон, лежа на матрасике в синем полотняном чехле, головой к стене, поднял сонный взгляд на хозяина. «Я здесь, хозяин, – говорили его глаза. – Уже поздно, я почти заснул, но рад, что ты явился мне на сон грядущий».

Спаниель Джон поднял черное ухо, заслоняя от света глаза, и вздохнул протяжно и хрипло. Мистер Пендайс закрыл дверь. О своей собаке он напрочь позабыл, но теперь, когда увидел это преданное существо, к нему возвратилась вера в привычный порядок вещей, в свою исконную власть, во все, что он почитал от себя неотделимым, вошел в спальню и лег рядом с женой.

Скоро он уже спал.