Событие начаться в доме священника могло теперь в любую секунду. Преподобный, который сам не страдал принципиально, не терпел ни мыслей о чужих страданиях, ни тем паче их вида. Впрочем, до сего дня ему и не приходилось ни мыслить, ни терпеть, ибо жена его на все вопросы отвечала одно: «Нет, дорогой, нет, я в порядке; правда-правда, это пустяки». Притом же говорила она улыбаясь – пусть и побелевшими губами. Однако в это утро, выдавливая привычные слова, миссис Бартер не сумела выдавить заодно и улыбку. Не прочел преподобный в ее глазах и привычного неистребимого оптимизма; единственным, что ей удалось произнести, да и то скрипя зубами, было:

– Хассел, пошли за доктором Уилсоном.

Преподобный сначала закрыл глаза, а уж потом поцеловал жену – его пугало мертвенно-белое лицо с ввалившимся ртом. Через пять минут грум уже спешил в Корнмаркет верхом на коренастом чалом жеребчике, а преподобный стоял посреди своего кабинета, озирая, словно с мольбой о содействии, всех по очереди домашних божков. Наконец, он взял одну из своих крикетных бит и принялся полировать ее. Шестнадцать лет назад, когда появлялся на свет Хассел-младший, Хассела-старшего застали врасплох звуки, не забытые им и по сей день. Звуки эти впечатались в память и нервы, и преподобный ни за что, ни за какие блага мира, не согласился бы повторить кошмарный опыт. С тех пор эти звуки регулярно раздавались в пасторском доме, ибо миссис Бартер была, подобно большинству жен, героиней, но мистер Бартер, хотя и привык к повторениям, поныне испытывал панический ужас. Казалось, Провидение придерживает эмоции, предназначенные мистеру Бартеру на время всего процесса: копит, чтобы дать им выход в последний момент. Мистер Бартер поставил биту на место, закупорил флакон с полиролью и вновь воззрился на домашних божков. Ни один из них не пришел к нему на помощь. Мысли его двинулись по тому же кругу, по которому бегали уже целых десять раз. «Мне нельзя уходить. Я должен дождаться Уилсона. Случиться может что угодно. С другой стороны, с ней же нянька. И потом, я ведь сделать ничего не сумею. Бедняжка Роза, моя дорогая бедняжка! Мой долг… Что это? Нет, нечего мне путаться под ногами».

И преподобный, бессознательно не поднимая шума, открыл дверь и бессознательно сменил привычный шаг на передвижение на цыпочках. Он подкрался к вешалке, снял свою черную соломенную шляпу, все так же крадучись и не отдавая себе отчета в том, что крадется, вышел за порог и, не колеблясь более, двинулся по проселочной дороге.

Три минуты спустя он возник снова, приблизился к дому быстрее, чем покинул его, ворвался в холл, взбежал по лестнице и вошел в спальню жены.

– Роза, милая, могу я тебе чем-нибудь помочь?

Миссис Бартер выпростала руку, и на миг ее глаза вспыхнули озлоблением. Сквозь закушенный рот прорвалось едва различимое:

– Нет, милый, ничем. Иди лучше погуляй.

Мистер Бартер приложился губами к дрожащей руке жены и попятился к двери. Оказавшись в коридоре, он воздел руку, стиснутую в кулак, рысью сбежал со ступеней и вторично исчез из виду. Он шагал все быстрее, и скоро деревня осталась позади. Теперь, когда преподобного окружали сплошь милые сельские виды, приятные звуки и запахи, нервы его начали восстанавливаться. Он даже был в состоянии думать о посторонних вещах – например, о школьных отметках Сесила (далеко не удовлетворительных); о деревенском старике Хермоне (преподобный подозревал, что Хермон кашляет нарочно: вот, мол, бронхит у меня, значит – не грех портвейну тяпнуть лишний разочек); о матче-реванше с крикетной командой Колдингема и о своей уверенности в том, что с их левши подающего можно сбить спесь хорошим ударом; о новом издании Псалтыри, о нерадении к посещениям церкви Божией пяти семейств, что обосновались на севере деревни (они хитрее, неподатливее остальных, да и вид у них нездешний, не английский – чересчур смуглы). Размышляя обо всех этих предметах, мистер Бартер забыл то, что хотел забыть, однако, едва послышался стук колес, шагнул с проселка на засеянное поле, как бы с целью оценить виды на урожай, и ждал, скрытый колосьями, пока проедет экипаж. Это оказался не доктор Уилсон – а ведь мог оказаться и он, – поэтому на ближайшей развилке преподобный бессознательно свернул с дороги на Корнмаркет.

Был полдень, когда мистер Бартер дошагал до Колдингема, деревни в шести милях от Уорстед-Скейнс. Мистеру Бартеру хотелось выпить стакан пива, но посещение пивной не приличествовало сану, и он пошел на кладбище при церкви. Там он уселся на скамью под платаном, напротив участка, отведенного членам семьи Уинлоу, ибо Колдингем был вотчиной лорда Монтроссора и всех Уинлоу предавали земле именно здесь. В ветвях, над могилами, деловито жужжали пчелы, а мистер Бартер думал: «Прекрасное место. У нас в Уорстед-Скейнс и близко нет ничего подобного…»

Внезапно его как подбросило: нельзя и дальше сидеть здесь, предаваясь размышлениям! А что, если его жена умрет? Такое случается – жена Джона Тарпа из Блетчингема умерла ведь десятыми родами! Лоб мистера Бартера взмок; он отер испарину, бросил сердитый взгляд на могилы и поднялся со скамьи.

Он прошел еще немного – тропа забирала вниз – и оказался на лугу. Там был в разгаре крикетный матч, и мистер Бартер, сам того не желая, остановился посмотреть. Играла колдингемская команда. Да, он не ошибся: подача у левши мощная, и мяч после отскока меняет траекторию – с офсайда на легсайд (обычное дело у левшей), но летит-то мячик недалеко, ох недалеко! Мистер Бартер шагнул за линию, к самым воротцам – так будет виден угол смены траектории. Игра настолько поглотила мистера Бартера, что он не сразу узнал достопочтенного Джеффри Уинлоу, который, в наколенниках и сине-зеленом блейзере, курил сигару, оседлав складной стул.

– Уинлоу! – воскликнул мистер Батлер. – Так это ваша команда играет против деревенских? Жаль, не могу задерживаться, а то полюбовался бы, как вы подаете. Я просто шел мимо – дела, знаете ли, забросили меня в ваши края, – но мне пора домой!

Неподдельная серьезность физиономии преподобного возбудила в Уинлоу интерес.

– А может, останетесь, пообедаете с нами?

– Нет, никак нельзя. Моя жена… В общем, я должен идти!

– Ах вон что! В таком случае, конечно, ступайте.

Достопочтенный Уинлоу глядел в разгоряченное лицо преподобного почти томно, ибо исход каждой ситуации, включая эту конкретную, зависел от движения его голубых глаз, что было ему хорошо известно.

– Кстати, – заговорил Уинлоу, – Джордж Пендайс, похоже, принял изрядный удар судьбы. Ему пришлось продать своего жеребца. Я виделся с ним в Эпсоме на позапрошлой неделе.

Мистер Бартер оживился.

– Я всегда был уверен, что Джордж Пендайс доиграется с этими своими скачками. Прискорбная весть, весьма прискорбная.

– Говорят, – продолжал Уинлоу, – что только в четверг он потерял четыре тысячи фунтов. А ведь он и без того был по уши в долгах – это-то мне доподлинно известно. Бедняга Джордж! На редкость славный малый – и такое невезенье!

– Я тоже сочувствую молодому Пендайсу, – поддакнул мистер Бартер. – Он и без долгов угодил в переплет.

Лучик любопытства пробил вечную апатичность голубых глаз достопочтенного Джеффри.

– Вы намекаете на миссис… Я угадал? До меня доходили слухи – людей ведь молчать не заставишь. Жаль беднягу сквайра и миссис Пендайс. Надеюсь, они отыщут выход.

Преподобный нахмурился.

– Я сделал все, что было в моих силах, – отчеканил он. – Ого! Отличный удар, сэр! Я всегда говорил: достаточно капли отваги, и этот ваш хваленый левша будет повержен. Он, конечно, может так подать, что мяч траекторию сменит, да только недалеко улетит, в этом все дело. Ох, я заболтался. Мне нужно домой!

И вновь на лицо мистера Бартера легла тень неподдельной серьезности.

– Стало быть, в четверг вы играете за колдингемцев против нашей команды? Тогда до скорого!

Достопочтенный Уинлоу отвечал кивком. Преподобный Бартер тоже кивнул и двинулся к деревне.

На церковный двор он больше не пошел, а пустился шагать по тропе через поля. Он проголодался, его мучила жажда. В одной из его проповедей был следующий пассаж: «Нам следует смирять свои аппетиты. Лишь ежедневным воздержанием, пусть в мелочах, мы достигнем истинных высот духа. Не преуспев же в этом, не можем и уповать на познание Господа». И в пасторском доме, и в деревне хорошо знали, что дух преподобного возносится на высоты поистине опасные, если только по какой-то причине преподобный пропускает одну из трапез. Ибо дух сей был заключен в отменно здоровую плоть, чьи функции (в частности, пищеварительная) четкостью могли соперничать с часовым механизмом, сигналы же, посылаемые этой плотью, были регулярны, мощны и не терпели игнорирования. Преподобный, прочитав эту проповедь, взялся весьма часто и по целой неделе, а то и долее отказывать себе во втором стакане эля за обедом или в сигаре после ужина (сигару он заменял трубкой). Он искренне верил, что таким образом достигает духовных высот; как знать – может, он их и достигал. А если и нет, все равно некому было это заметить, поскольку прихожане в большинстве своем полагали, будто мистер Бартер духовно выше их уже потому только, что он их пастор. Что до незначительного меньшинства, лишь некоторые его представители не принимали во внимание тот факт, что мистер Бартер является их пастором в силу необходимости, благодаря совершенству системы наследования, коя поставила его над ними почти автоматически, не учитывая его личных склонностей. Преподобный Бартер пользовался тем большим уважением, что не мог быть смещен; паства радовалась, что ею руководит тот, кому приход достался по наследству, а не какой-нибудь викаришка вроде колдингемского, чья должность зависит от чужой воли. У преподобного же Бартера все члены прихода (за вычетом двух отпетых типов и одного атеиста), будь они консерваторы или либералы (последние обнаружили себя сравнительно недавно, когда стала распространяться уверенность в том, что выборы действительно тайные), свято веровали в систему наследования.

Мистер Бартер бессознательно направил стопы свои к Блетчингему, где была таверна, известная как «приют умеренности». Все в нем противилось и лимонаду, и имбирному пиву среди дня (ни одно ни другое не согрело бы его кровь и не успокоило нервы), однако он знал, что больше пойти некуда. И потому, завидев шпиль блетчингемской церкви, преподобный воспрянул духом.

«Хлеб и сыр, – думал мистер Бартер. – Что может быть лучше хлеба с сыром? Да еще мне там кофе сварят».

В этой чашке кофе мистер Бартер находил нечто символическое, импонирующее его состоянию. Кофе был крепчайший, бодрящий; аромат от него шел особый – так пахнет только кофе, который готовят в сельской местности. Мистер Бартер сделал всего несколько глотков и продолжил путь. После первого поворота ему предстала сельская школа; из ее стен доносилось размеренное, но нестройное гудение – похоже было, что работает машина, отслужившая свой срок. Преподобный остановился послушать. Привалившись к стене, что ограничивала пространство для игр, он пытался различить слова, произносимые нараспев, как в молитве. Получалось следующее: «Дважды два – четыре, дважды четыре – шесть, дважды шесть – восемь». Преподобный пошел дальше, размышляя: «Прекрасно! Впрочем, если мы все пустим на самотек, одному Господу ведомо, что получится: чего доброго, эти дети, когда вырастут, не будут знать своего места». И чело его омрачилось.

Мистер Бартер перелез через изгородь и зашагал по тропе. Воздух звенел от пения жаворонков, стебли клевера клонились под тяжестью пчел. Поле плавно сходило к небольшому пруду, затененному ивами; ярдах в тридцати от пруда, под палящим солнцем, был привязан к колышку старый, донельзя костлявый конь. Обнажая желтые зубы, он тщетно тянулся к воде. Священник остановился. Он не знал, чей это конь: от поля до границы с его приходом лежало целых три луга, – но сразу понял, что бедное животное изнывает от жажды. Приблизившись и найдя, что веревка слишком груба для его пальцев, мистер Бартер решил просто вырвать из земли колышек. Пока длились его усилия, пока он, багровый лицом, упирался и тянул, кляча терпеливо ждала, взирая на преподобного мутными глазами. Отброшенный силой инерции, с колышком в руке, мистер Бартер едва устоял на ногах. Конь в испуге отпрянул.

– Не бойся, дурашка! – сказал ему преподобный, а в сторону буркнул: – Что за изверг привязал бедную тварь на самом солнцепеке! Эх, жаль, своего ума никому не дашь!

И преподобный повел коня к воде. Тот не противился, но, поскольку никаким дурным поступком не заслужил своего несчастья, то и благодарности к избавителю не чувствовал. Напившись вволю, конь принялся щипать травку, а священника постигло крушение иллюзий. Он заново вбил колышек – здесь, вблизи воды, это было нетрудно по причине рыхлости грунта, – поднялся и смерил коня неодобрительным взглядом.

Животное невозмутимо паслось. Преподобный достал носовой платок, отер пот со лба и нахмурился. Неблагодарность – хоть в человеке, хоть в бессловесной твари – была ему отвратительна.

Лишь теперь, совершенно внезапно, он ощутил усталость.

– Наверное, уже кончилось; должно было кончиться, – сказал себе преподобный и торопливо зашагал напрямик по лугу, даром что солнце так и палило.

Дверь пасторского дома стояла нараспашку. Пройдя к себе в кабинет, преподобный с минуту собирался с мыслями. Наверху были слышны торопливые шаги – туда-сюда, туда-сюда. Долгий стон наполнил ужасом сердце преподобного.

Он вскочил и рванулся было к колокольчику, но не стал звонить, а сам побежал наверх. Под дверью в комнату жены топталась на ковре старая няня – уши закрыты ладонями, лицо залито слезами.

– О сэр! – выдохнула она, увидев преподобного. – О сэр!

Священник метнул на нее дикий взор и вскричал:

– Женщина! Женщина!

После чего тоже закрыл уши руками и бегом бросился вниз по лестнице.

В холле сидела какая-то дама. Это была миссис Пендайс, и преподобный ринулся к ней, как дитя, которое ищет утешения у матери.

– Моя жена, – бормотал он. – Моя бедная жена! Одному богу известно, что они там с нею делают, миссис Пендайс! – И преподобный спрятал лицо в ладонях.

Миссис Пендайс, часть жизни прожившая как Тоттеридж, некоторое время не двигалась. Затем рука в перчатке легла на мясистое предплечье преподобного, на котором, вследствие сжимания кулаков, круто напряглись мускулы.

– Дорогой мистер Бартер, положитесь на опытность доктора Уилсона. Пройдемте в гостиную!

Преподобный, спотыкаясь, будто слепец, дал себя увести. В гостиной он сел на диван; миссис Пендайс села рядом, удерживая ладонь на его предплечье; по ее лицу пробегали судороги, словно она едва владела собой. Тихим голосом миссис Пендайс приговаривала:

– Все будет хорошо, все будет хорошо. Успокойтесь!

В ее сочувствии и тревоге явно сквозила не то чтобы неприязнь, а скорее легкое недоумение: почему это она сидит в пасторской гостиной и поглаживает пастора по предплечью?

Мистер Бартер отнял руки от лица.

– Если она умрет, – произнес он каким-то чужим голосом, – я этого не вынесу.

Возглас был явно не из категории нередкого в подобных случаях пустозвонства. Сама собой ладонь миссис Пендайс соскользнула с предплечья мистера Бартера и легла на диванную обивку из блестящего, словно вощеного, чинца[68] с ало-зеленым рисунком, а душа содрогнулась, потрясенная отчаянием в пасторских интонациях.

– Ждите здесь, – сказала миссис Пендайс. – Я схожу наверх, узнаю, что да как.

Властность была отнюдь не свойственна миссис Пендайс, но мистер Бартер, имевший вид мальчугана, который раскаивается за свои проделки, даже не подумал возражать.

Она вышла, а он приблизился к двери и стал слушать, жаждая уловить хоть какие-нибудь звуки, хоть шелест ее платья. Увы, миссис Пендайс носила нижнюю юбку из батиста, и священник был один на один с тишиной, которую не мог выносить. Топоча своими грубыми ботинками, сцепив за спиной руки, он метался по комнате – голова низко опущена, губы сжаты; так, выкатывая глаза, яростно сверкая белками, мечется бык, впервые запертый в загоне.

Мысли его блуждали – страшные, гневные мысли, – ибо он не мог направить их молитвой. Слова, которые он столь часто произносил: «Все в руце Господней! Все в руце Господней!» – никак не применялись к данной ситуации. Вместо них в мозгу вертелась фраза мистера Парамора, оброненная у сквайра за столом: «Умерьте свой пыл», и была в ней жестокая ирония. «Умерьте свой пыл, умерьте свой пыл!» Он, священник, не умерил пыла – и вот его жена корчится в муках, и…

Звук наконец раздался. Лицо преподобного, загорелое до красноты, побледнеть не могло в принципе, но мощные кулаки разжались. В дверях стояла миссис Пендайс, светясь особенной, сострадательно-восторженной улыбкой.

– Все в порядке: мальчик. Бедняжке пришлось ужас как тяжело!

Некоторое время священник молча глядел на миссис Пендайс – и вдруг рванулся, выскочил из гостиной, влетел к себе в кабинет. Только там, и только запершись на ключ, смог он преклонить колени, чтобы долго, долго оставаться в таком положении вообще без всяких мыслей.