Поместье Уорстед-Скейнс являлось не чем иным, как апофеозом усилий человека цивилизованного, который с незапамятных времен стремился установить в мире порядок.

Если абстрагироваться от коммерческой составляющей – ибо поместье больше не окупало само себя – и не принимать в расчет последствий расширения в совокупности с традицией и чувствами, поместье было сокровищем, причем таким, истинность которого не нуждается в проверках. Отсюда, как из колыбели, вышли все те институты наследования, что составляют особенную гордость Британии, и мистер Пендайс иногда мечтал, как заслуги перед партией позволят ему называться лордом Уорстедом, как после физической своей кончины он в лице сына своего продолжит занимать кресло в палате лордов. Но жило в сердце сквайра и другое чувство. Деревенский воздух, рощи и поля сделались ему родными, внушили любовь к дому своему и к отчизне в целом.

Теперь же дом этот охватила тревога, а посеяло ее письмо Джаспера Беллью. Никому из домашних не было сказано ни слова, и тем не менее каждый знал, что в семье не все благополучно, и каждый (в том числе собаки) на свой лад выражал сочувствие хозяину и хозяйке.

Девочки, например, день за днем слонялись по новому полю для гольфа, безо всякого азарта загоняя мячи в лунки; чем еще они могли помочь родителями? Даже Сесил Тарп, который получил от Би согласие с оговорками, продиктованными ситуацией, и тот проникся общим настроением. Серая кобыла, любимица Би, повредила правую переднюю ногу, и ее лечили новым методом, который предложил Сесил Тарп. Там-то, на конюшне, он и шепнул Би, что славный старина сквайр, кажется, лишился аппетита, а значит, не надо его пока волновать. Би, поглаживая кобылью шею, медленно подняла на Тарпа застенчивый взор.

– Это все из-за Джорджа, – сказала она. – Я точно знаю! Ах, Сесил! Как жаль, что я не родилась мужчиной!

Молодой Тарп, не подумав, поддержал ее мысль:

– Ну да, девушкой быть – просто катастрофа.

Легкий румянец окрасил щечки Би. Ее слегка покоробило такое согласие, но возлюбленный уже щупал кобылью ногу.

– Отец совсем извелся, – сказала Би. – А Джорджу хорошо бы жениться.

Сесил Тарп вскинул свою круглую голову; его честное лицо небрежной лепки так и горело – несомненно оттого, что долго находилось в наклонном положении.

– Воспаление прошло, – сказал он. – С кобылой полный порядок, Би. А что до Джорджа – по-моему, у него удовольствий даже в избытке.

Би отвернулась и прошептала:

– Я бы ни за что не хотела жить в Лондоне.

После чего наклонилась и тоже пощупала кобылью ногу.

Для миссис Пендайс эти дни тянулись невероятно медленно, каждый час был безразмерен. Тридцать с лишним лет в Уорстед-Скейнс она испытывала двоякое чувство – ждала бог весть чего и в то же время ничего не ждала. У нее, как принято говорить, было абсолютно все, чего только ни пожелаешь, и в то же время не было ничего, так что само ожидание выходило вялым, но ждать так, как сейчас – зная, что случится дурное, – было ужасно. Миссис Пендайс сама себя изводила, и Джордж – одинокий, истерзанный противоречивыми эмоциями – не давал ее воображению даже секундного роздыха. Давно парализованная поместьем, не знающая фактов, миссис Пендайс полагала, что в душе сына идет борьба поистине титаническая; материнский инстинкт твердил ей о невиданной силе сыновней страсти, и она этому инстинкту верила и с трепетом гадала, как же ответит Джордж. То ей думалось: это безумие; он должен обещать, иначе будет беда! А в следующий миг она спохватывалась: ах, он на это не пойдет, ведь он так сильно любит ее! И она его любит! Ах! Вот кошмар!

Романтические бредни, как выразился мистер Пендайс? Не исключено. Однако все могло объясняться и материнским состраданием. На сей раз зуб слишком велик, думала миссис Пендайс, и, как в прежние времена, когда она водила Джорджа на Корнмаркет к дантисту, садилась рядом и держала его ручонку в обеих своих руках, покуда низенький дантист тянул больной зуб, и физически страдала, словно зуб рвали у нее, теперь жаждала разделить с сыном эту новую боль – тягучую, чудовищную, беспощадную.

К Элен Беллью, против собственных ожиданий, миссис Пендайс чувствовала только легкую ревность, да и то периодически; пожалуй, и тут причиной были романтические бредни.

Зато миссис Пендайс в полной мере оценила загруженную бессобытийность своей жизни. Ее дни были столь плотно укомплектованы хлопотами, что тревога не могла и головы на поверхность высунуть. Куда хуже были ночи, ибо миссис Пендайс мало того что оказывалась один на один с собственным тревожным ожиданием, но еще и, как и подобает жене, принимала бремя мужниных страхов. Бедняга сквайр обнаружил, что только ночь дает ему отдохновение от непрестанной тревоги; стал даже ложиться в постель раньше. Ему удавалось успокоиться только после того, как выговаривался. Почему Джордж до сих пор не ответил? Что у него на уме? И так далее и тому подобное – монотонным повторением сквайр сам себя усыплял. А жена его бодрствовала ночь напролет и заставала первое, еще робкое, птичье чириканье. Лишь когда звуки перерастали в дружный рассветный хор, измученная миссис Пендайс, сменив положение со всей осторожностью из опасения разбудить сквайра, наконец-то задремывала, ибо Джордж тянул с ответом.

Но и миссис Пендайс сделала открытие, а именно: беда в семье как бы позволила ей перешагнуть через затравленное недоверие, которое питали к ней не столь преуспевшие в жизни соседи, и случилось это впервые с тех пор, как миссис Пендайс взяла в обычай посещать их дома. Дивясь себе самой, она задавала арендаторам отнюдь не деликатные вопросы, и, побуждаемая неосознанным стремлением отвлечься, вникала в их проблемы. Миссис Пендайс и не снилось, что ее навязчивость не только не рассердит этих людей, но – поразительно! – придется им по нраву; они словно чувствовали, что дают ей облегчение. В одном из коттеджей к миссис Пендайс даже обратились с просьбой – это сделала бледненькая черноглазая девушка, за которой миссис Пендайс давно уже наблюдала с жалостливым любопытством, поскольку девушка явно сторонилась своих родных. Признание было тайное и произошло на заднем дворе, где его не могла слышать миссис Бартер.

– О, мэм, прошу вас, умоляю, заберите меня отсюда! Я… я попала в беду; когда это… когда оно случится, что я стану делать?

Миссис Пендайс вздрогнула и весь обратный путь повторяла про себя: «Бедное невежественное дитя!», ломая голову, кому поведать об этом затруднении, у кого просить помощи. Ей отчасти передался страх бледненькой черноглазой девушки, и на нее тоже напало недоверие ко всем, включая миссис Бартер, чье сердце, даром что мягкое, было собственностью преподобного Бартера. И вдруг ее осенило: Грегори – вот кто поможет!

«Только как же писать к нему, – сразу спохватилась миссис Пендайс, – когда мой собственный сын…»

И все же она написала, ибо глубинным, сугубо тоттериджским чутьем знала: кому-кому, а ей окажут поддержку, для нее постараются, тем более что заодно она хотела как бы ненароком коснуться предмета, который изводил ее. Так на листке гербовой бумаги, под пендайсовским орлом и девизом «Strenuus aureaque penna»[58], появились следующие строки:

«Милый Григ!

Не мог бы ты чем-нибудь помочь одной бедной девушке из нашей деревни? Она, как это называется, «попала в беду» – ты понимаешь, о чем я. В здешних краях это ужасное преступление, а бедняжка так несчастна, так перепугана; очень ее жалко. Ей двадцать лет. На этот период ей необходим надежный приют, а потом, когда все будет позади, надо устроить ее куда-нибудь на работу. Она говорит, что родные отрекутся от нее, если узнают; она действительно боится: день ото дня бледнеет, на лице уже только глаза остались – огромные, черные, затравленные. Мне бы не хотелось обращаться к нашему священнику: он во многих отношениях прекрасный человек, только слишком уж строгих правил. Что до Хораса, он ничего сделать не сможет. Я была бы рада чем-нибудь помочь этой девушке: могу выделить ей небольшую сумму, однако не представляю, куда бы ее пока определить, а ведь это главная проблема. Бедняжку преследует еще вот какой страх: куда бы она ни уехала, о ее беде все равно узнают. Ведь это чудовищно, правда? Прошу тебя, Григ, постарайся ради нее. А еще меня несколько тревожит Джордж. Надеюсь, он здоров. Если окажешься поблизости от его клуба, не поставь в труд, загляни и справься о Джордже. Он, видишь ли, ленится писать. Хорошо бы, ты приехал к нам в гости, дорогой Григ: деревня сейчас очаровательна, особенно хороши дубы, и яблони еще цветут, – но ты, наверное, очень занят? Как дела у Элен Беллью? Она в Лондоне?

Твоя любящая кузина

Марджери Пендайс».

В тот же день, около четырех часов, второй лакей, едва дыша, сообщил дворецкому, что горит пикоковская ферма. Дворецкий проследовал в библиотеку. Мистер Пендайс, все утро проведший в седле, не успев еще сменить платье для верховой езды, стоял, усталый, подавленный, перед планом Уорстед-Скейнс.

– В чем дело, Бестер?

– Пожар на ферме Пикока, сэр.

Мистер Пендайс вытаращил глаза:

– Что? Пожар среди бела дня? Быть не может!

– Пламя видно с парадного крыльца, сэр.

Лицо мистера Пендайса мигом преобразилось – куда только исчезли усталость и недовольство!

– Бейте в набат! Пусть люди соберутся – с ведрами и лестницами. Велите Хигсону ехать в Корнмаркет – верхом пускай едет, на кобыле! А сами живо к мистеру Бартеру, и деревенских поднимите. Да не стойте вы как чурбан, прости господи! Скорее на конюшню!

И, схватив хлыстик и шляпу, мистер Пендайс, сопровождаемый спаниелем Джоном, прежде дворецкого выскочил из библиотеки.

Он преодолел перелаз через изгородь и пустился бежать по тропке, что диагональю пересекала ячменное поле; он двигался задышливой рысью, а спаниель, который не вник в ситуацию, весьма удивленный, вприпрыжку мчался впереди. Сквайр очень скоро начал задыхаться – в последний раз ему случилось пробежать четверть мили лет двадцать назад, а то и более, – однако скорости не сбавил. Впереди, на изрядном расстоянии, бежал второй грум; позади топал работник с лакеем. Зазвонил колокол на конюшне в Уорстед-Скейнс. Мистер Пендайс перебрался через следующую изгородь и на проселке чуть не налетел на преподобного, щекам которого бег придал томатный оттенок. Они побежали рядом.

– Не подстраивайтесь под меня, – пропыхтел, наконец, мистер Пендайс. – Бегите вперед, скажите, что я сейчас буду.

Преподобный остановился – у него тоже сбилось дыхание, – однако, чуть помедлив, затрусил дальше. Сквайр плелся, прижимая ладонь к боку: сам себя загнал, как загоняют лошадей. Проселок сделал изгиб, и сквайру открылось пламя, бледно-алое в ярком солнечном свете.

– Господи помилуй! – выдохнул сквайр и в ужасе вновь пустился бегом.

Зловещее языкатое пламя добралось уже до верхнего яруса просторного амбара, где была сушильня, облизывало стога, крыши коровника и конюшни, надворные постройки. С полдюжины человек, став цепочкой, передавали из руки в руки ведра с водой. Явная ничтожность их усилий не дошла до сознания сквайра. Весь дрожа, превозмогая сосущую боль в груди, он сбросил сюртук, выхватил ведро у верзилы-батрака (вызвав в последнем благоговейный трепет) и пристроился в хвост цепочки. Мимо промчался сам Пикок; его круглое лицо, обрамленное подстриженной рыжей бородкой, само было оттенка пламени, которое он пытался унять; слезы струились из глаз, текли по багровым щекам. Его миниатюрная чернявая жена, закусив губу, так что весь рот перекосился, отчаянно качала воду насосом.

– Это ужас что такое, миссис Пикок, ужас что такое! – пропыхтел мистер Пендайс.

Заметный в своем черном сюртуке и белой сорочке, преподобный Бартер крушил топором стену коровника – торец с дверью был уже объят пламенем. Голос его гремел над общим гулом – преподобный давал наставления, которых никто не слушал.

– Кто там у вас в коровнике? – задыхаясь, спросил мистер Пендайс, а миссис Пикок, охрипшая от страха и горя, ответила:

– Старый конь да две коровы!

– Господи помилуй! – повторил сквайр и с ведром воды ринулся к коровнику.

Туда же спешили другие, и мистер Пендайс что-то кричал им, но что именно – ни он сам, ни они не понимали. Конское ржание и мычание коров вкупе с ровным гулом огня поглощали менее громкие звуки. Из человеческих голосов был слышен только голос преподобного в перерывах между ударами топора.

Мистер Пендайс споткнулся; ведро, и выпущенное из рук, покатилось по земле, а сам он остался лежать там, где упал, слишком измученный, чтобы подняться. Он еще различал треск, с каким ломались под топором доски, еще улавливал реплики преподобного Бартера. Его подняли; едва держась на ногах и весь дрожа, он отнял топор у какого-то парня из числа только что подоспевших и, заняв место рядом со священником, нанес нетвердый удар по деревянной стене. Пламя и дым уже бесновались в коровнике, рвались из дыры, прорубаемой мистером Бартером и мистером Пендайсом. Сквайр и священник продолжали свое дело. Наконец яростным ударом мистер Бартер сокрушил стену. Позади раздались победные крики, но ни одно животное не вышло наружу. И конь, и обе коровы погибли в дыму и огне.

Сквайр, которому видна была внутренность коровника, отбросил топор и закрыл лицо руками. У священника вырвалось что-то вроде глухого проклятия, и его топор тоже полетел в сторону.

Двумя часами позднее сквайр, оборванный и закопченный, стоял у пепелища. Огонь удалось потушить, но руины все еще дымились. Спаниель Джон в великом волнении с усердием лизал хозяйские ботинки, словно моля простить его за то, что струсил, что на пожаре был не рядом с хозяином. «Зачем тебе столько огня понадобилось, хозяин?» – как бы вопрошали собачьи глаза.

Черная рука стиснула предплечье мистера Пендайса, хриплый голос произнес:

– Я этого не забуду, сквайр!

– Спаси вас Господь, Пикок, – ответил мистер Пендайс. – Дело житейское! Надеюсь, страховка у вас есть?

– Есть-то есть, да животину жалко!

– Очень жалко! – сказал сквайр и поежился.

Прибыл брогам, чтобы развезти по домам сквайра и священника. Они уселись, а собаки их улеглись, каждая в ногах у своего хозяина, и стали негромко рычать друг на друга. Под благодарные возгласы селян брогам тронулся.

Сначала ехали молча: оба джентльмена были чуть живы от усталости, вдруг мистер Пендайс произнес:

– Нейдут у меня из головы эти несчастные животные!

Преподобный Бартер утер глаза ладонью:

– Не приведи боже еще раз такое увидеть! Бедные, бедные твари Господни!

И, украдкой нащупав морду своего пса, преподобный предоставил ему снова и снова лизать его пальцы теплым мягким, словно резиновым языком.

Мистер Пендайс, подвинувшись к краю сиденья и тоже украдкой, был занят ровно тем же самым.

Пасторский дом стоял ближе к пожарищу; миссис Батлер и дети сгрудились на крыльце. Священник, уже соскочив на землю, заглянул в брогам и сказал:

– Доброй ночи, Пендайс. Завтра вы спины не разогнете, это уж точно. А меня жена «эллиманом» разотрет!

Мистер Пендайс кивнул, приподнял шляпу, и брогам покатил дальше. Откинувшись на сиденье, мистер Пендайс закрыл глаза; приятное, очень приятное чувство разливалось в его душе. Да, завтра он спины не разогнет, зато выполнил свой долг. Он показал им всем, что такое благородная кровь; укрепил дополнительной балкой систему, которую мысленно не отделял от себя. Вдобавок он теперь иначе относился к Пикоку – что-то новое, доброе родилось в его сердце. Поистине ничто так не сплачивает низшие классы, как небольшая опасность, ибо лишь при опасности до них доходит, что без руководителя им не обойтись!

Меж его колен возникла голова спаниеля Джона, и глаза, окаймленные понизу красноватыми полумесяцами, заглянули ему в лицо.

«Хозяин, – как бы говорил пес, – я дряхлею. Я знаю, в жизни полно вещей выше моего понимания, но ты, которому все известно, позаботишься, чтобы мы не расстались, даже когда умрем».

Брогам свернул на подъездную аллею, и мысли Сквайра приняли иное направление. Двадцать лет назад он бы обогнал преподобного. Бартеру всего сорок пять, прибавить ему четырнадцать (разницу в возрасте с ним, сквайром) – и еще неизвестно, кто пришел бы первым. Сквайр чувствовал странную досаду на Бартера – священник держался отлично! Впрочем, он и сам не оплошал. «Эллиман» – слишком сильное средство. «Хомоцея» будет в самый раз. Пусть Марджери его как следует разотрет! И в этот момент, словно имя жены послужило ему естественным трамплином, в мысли мистера Пендайса ворвался Джордж. Блаженное расслабление улетучилось, но спаниель Джон, почуяв дом, тихонько заскулил – дескать, почему не останавливаемся? – и стал молотить хвостом по хозяйским ботинкам.

Со скрипом выбравшись из брогама, хмурый, с дрожащей нижней губой, сквайр ступил на лестницу и начал восхождение в комнату жены.