На единственный день в году, и непременно в мае, Гайд-парк словно теряет голову. Листва трепещет тогда от прохладного ветерка, гладь озера Серпентайн в западной его, сильно вытянутой части сверкает под горячим солнцем, и лучи играют на каждой веточке, на каждой травинке. Птицы распевают так, что кажется, не выдержат, надорвутся их крошечные сердечки; оркестр наяривает самые жизнерадостные мотивы; белые облака устраивают гон в высоком синем небе. Чем именно этот день отличается от прочих – тех, что уже миновали, и тех, что еще настанут, – объяснить невозможно; просто такое впечатление, словно парк сказал как отрезал: «Нынче мой день: прошлое прошло, а до будущего мне дела нет!»

В этот день чары действуют на всех, кого заносит в Гайд-парк. Походка сама собой делается легче и бодрее, полы пальто хлопают на ветру, трости того и гляди выпустят цветочные почки; даже в глазах появляется блеск – в тех самых глазах, что потускнели от вида мостовых. И каждый, у кого есть возлюбленная, думает о ней, и там и сям в праздной толпе заметишь счастливую парочку, которой кивает с улыбкой и сам парк, и все разомлевшие смертные.

В такой-то день, после обеда, леди Молден и назначила собрание у себя в апартаментах в здании, что называется Принсез Гейт[59], темой объявив положение женщин – представительниц рабочего класса. Дискуссия сделалась весьма жаркой после того, как один из участников встал и неопровержимо доказал, что женщины из рабочего класса положения не имеют вовсе.

Грегори Виджел и миссис Шортмен ушли с собрания вместе, пересекли озеро Серпентайн по мосту и двинулись дальше прямо по траве.

– Миссис Шортмен, – начал Грегори, – не кажется ли вам, что мы все подвинулись рассудком?

Грегори шагал с непокрытой головой; роскошные седеющие волосы, которые нервное возбуждение несколько вздыбило, еще не улеглись.

– Вы правы, мистер Виджел. Только я не вполне…

– Мы все подвинулись рассудком! Что за чушь несла эта женщина, леди Молден? Я ее не выношу!

– О, мистер Виджел! У нее ведь самые благие намерения!

– Намерения? Она мне отвратительна! Зачем вообще мы столько времени проторчали в ее душной гостиной? Взгляните на эти небеса!

Миссис Шортмен взглянула на небеса.

– Но, мистер Виджел, – заговорила она с жаром, – без намерений ведь не начнешь ни одно дело. Порой я подозреваю, что каждое явление видится вам в особенном свете – идеальном, а не настоящем!

– В свете Млечного Пути, – произнес Грегори.

Миссис Шортмен поджала губы: от острот мистера Виджела ее неизменно коробило.

За оставшуюся часть пути до офиса ОСЖД они едва обменялись парой слов. Мисс Мэллоу, сидя на своем месте за печатной машинкой, читала роман.

– Для вас есть письма, мистер Виджел.

– Вот миссис Шортмен назвала меня нерациональным человеком, – отреагировал Грегори. – Как считаете, мисс Мэллоу, это верно?

У мисс Мэллоу вслед за щеками запылали покатые плечи.

– Ах нет. Вы очень, очень рациональный, только… только… право, я не знаю… Пожалуй, вы пытаетесь сделать невозможное, мистер Виджел.

– Билкок билдинг!

Повисло минутное молчание. Затем миссис Шортмен уселась за бюро и начала диктовать. Застрекотала печатная машинка.

Грегори, который успел распечатать письмо, теперь сидел, уронив голову в ладони. Голос миссис Шортмен замер, стрекотание затихло, но Грегори не шелохнулся. Женщины, чуть повернувшись на своих стульях, уставились на него. Их взгляды пересеклись, были тотчас отведены, но спустя несколько мгновений снова встретились на том же предмете. Грегори, однако, будто окаменел. Тревога закралась в глаза каждой из женщин.

– Мистер Виджел, – не выдержала миссис Шортмен, – мистер Виджел, не кажется ли вам…

Грегори поднял голову; лицо, включая лоб и виски, было багровым.

– Вот, прочтите.

И он вручил миссис Шортмен листок бледно-серой гербовой бумаги с орлом и девизом «Strenuus aureaque penna», сам же поднялся и принялся ходить взад-вперед по комнате. И, пока он мерил пространство своими длинными легкими шагами, женщина за бюро вникала в текст письма, а девушка за печатной машинкой, вся красная от ревности, не могла шелохнуться.

Наконец миссис Шортмен сложила письмо по сгибам, поместила на бюро и произнесла, не поднимая глаз:

– Конечно, очень жаль эту бедняжку, но, мистер Виджел, порядок вещей, по сути, правильный, ведь это необходимо, чтобы контролировать… контролировать…

Грегори резко остановился. Взор его сверкающих глаз обескуражил миссис Шортмен: поистине то были глаза человека нерационального. Чуть возвысив голос, миссис Шортмен продолжала:

– Если что и удерживает от греха, так это страх перед бесчестьем. Уж я-то знаю деревенские нравы получше вас, мистер Виджел.

Грегори закрыл руками уши:

– Мы должны немедленно сыскать ей приют.

Окно было распахнуто: Грегори не мог открыть его еще шире, и потому застыл под ним, как бы отыскивая этот приют в небе – звонко-синем, пересекаемом большими белыми птицами-облаками.

Скоро он отошел от окна и вскрыл второе письмо.

«ЛИНКОЛЬНС ИНН ФИЛДС,

24 мая 1892 г.

Мой дорогой Виджел!

Вчера я виделся с вашей подопечной и узнал от нее, что она не сообщила вам некий факт, способный, боюсь, больно отозваться в вашем сердце. Я напрямую спросил ее, не угодно ли ей сохранить это обстоятельство втайне от вас, и вот ее ответ: «Лучше пусть знает, хоть мне его и жаль». Изложу самую суть. Беллью либо почуял слежку, либо кто-то ему шепнул, что такое возможно, – словом, он нас опередил и начал дело против вашей подопечной, назвав соответчиком Джорджа Пендайса. Джордж сам показал мне повестку в суд. Он готов в случае необходимости присягнуть, что обвинение ложно. Фактически он занял обычную позицию «человека чести».

Я сразу отправился к вашей подопечной. Она признала, что ее супруг отнюдь не клевещет. Я спросил ее, желательно ли ей защищаться в суде и возбудить встречный иск против мужа. Вот ее ответ: «Мне абсолютно все равно». Больше от нее ничего не удалось добиться, однако, как бы странно это ни звучало, я думаю, она не лукавит. Она, кажется, не придает должного значения этой истории и не держит зла на капитана Беллью.

Я бы хотел встретиться с вами, но лишь после того, как вы тщательно обдумаете все дело. Мой долг обрисовать вам ситуацию. Итак, если дело будет возбуждено, для Джорджа оно чревато большими неприятностями, а для его близких – неприятностями огромными, можно сказать, катастрофой. В подобных случаях почти всегда сильнее всех страдают невиновные. Если подать встречный иск, то, учитывая положение Пендайсов в обществе, мы живо получим cause celebre[60], которое затянется на срок от трех дней до недели, а то и дольше; вы понимаете, что это значит. С другой стороны, отказ от встречного иска при наличии у нас таких фактов претит мне как человеку, не привыкшему сдаваться, не говоря уже об этической составляющей. И вот мой совет: надо приложить все усилия, чтобы дело не дошло до суда.

Я старше вас на тринадцать лет. Я питаю к вам искреннее уважение и хочу избавить вас от ненужных страданий. Несколько встреч, которые я имел с вашей подопечной, позволили мне сделать о ней определенные выводы, которыми я с вами сейчас и поделюсь, даром что рискую больно задеть вас. Миссис Беллью – женщина неординарная. Из пары-тройки оброненных вами фраз я заключаю, что вы составили о ней превратное представление. По-моему, она принадлежит к тем жизнелюбивым натурам, что презирают чужое о себе мнение, в том числе нелицеприятное, и холодны даже к чужому сочувствию. Когда женщина подобного склада (особенно если происходит из семьи землевладельцев) оказывается в свете, она прямо-таки обречена привлекать к себе внимание. Смирившись с этим фактом, вы избавитесь от немалой доли душевных мук. Словом, я прошу по возможности проще смотреть как на саму вашу подопечную, так и на ее ситуацию. В мире хватает мужчин и женщин, похожих на мистера и миссис Беллью, – мужчин и женщин, чьи жизни в большей или меньшей степени выставлены напоказ. Потонуть может кто угодно – условная миссис Беллью выплывет просто потому, что она так устроена. И хорошо бы вам впредь воспринимать вещи такими, какие они есть.

Еще раз прошу, дорогой Виджел, простить меня за мои слова и заверяю, что написал так с единственным желанием – избавить вас от ненужных страданий.

Приходите ко мне, как только все обдумаете.

Остаюсь ваш преданный друг

Эдмунд Парамор».

Грегори повело в сторону, как слепого. Обе женщины вскочили.

– Что с вами, мистер Виджел? Чем я вам могу помочь?

– Ничем, спасибо. Я получил дурные вести. Мне нужно пройтись, подышать воздухом. Сегодня меня не ждите.

Он нашарил шляпу и вышел.

Грегори направился в Гайд-парк – инстинкт вел его туда, где всего просторнее, где воздух всего свежее. Он шагал, заложив руки за спину, повесив голову. А поскольку природа не чужда иронии, то нечего и удивляться, что Грегори потянуло на воздух и простор в тот именно день, когда Гайд-парк охвачен ликованием. И вот в самой его глубине, в самом, можно сказать, зеленом сердце, Грегори бросился на траву. Он долго лежал без движения, прикрыв глаза ладонью; наперекор всем доводам мистера Парамора о ненужности страданий он страдал отчаянно и жестоко.

Более всего Грегори терзался от беспросветного одиночества, ибо был очень, очень одинок, а теперь утратил даже то, что привык считать своей отрадой. Сразу и не скажешь, что доставляло ему более мучительные страдания: тот ли факт, что, обожая миссис Беллью, он тешился мыслью, что и она любит его хотя бы чуточку, или же факт другой – что портрет, нарисованный в его воображении, беспощадно искромсан. Сначала Грегори лежал ничком, потом перевернулся на спину, но глаза его неизменно прикрывала ладонь. Вокруг него лежали на траве другие мужчины: одни тоже одинокие, другие голодные; кто-то спал, кто-то наслаждался праздностью и солнечными лучами; рядом с некоторыми растянулись их подруги, и вот этих-то последних Грегори видеть было невыносимо, ибо его чувства изголодались по любви. Над ним, в древесных кронах, ни на минуту не смолкало голубиное воркование; черные дрозды не давали себе передышки в брачных песнях, солнце не допускало перебоев с потоками ласкового тепла, в небе были в разгаре любовные игры облаков. Это был день без прошлого, без будущего – один из тех, когда одиночество особенно тяжело. Мужчины не глядели на Грегори, – процессы, что шли в его душе, мужчин обычно не трогают; зато отдельные женщины косились на долговязую фигуру в твидовом костюме, а пожалуй, и гадали, почему этот человек прячет глаза под ладонью. Знай они, в чем дело, не удержались бы от чисто женских улыбок: надо же было, дескать, так обмануться насчет нашей сестры.

Грегори лежал недвижно, устремив взор в небо; будучи человеком чести, он не винил миссис Беллью. Дух его медленно, очень медленно, как пружина, растянутая до предела, возвращался в прежнее состояние, а поскольку Грегори претило трезво смотреть на вещи, они снова начали представляться ему такими, какими не были.

«Ее к этому принудили, – рассуждал Грегори. – Во всем виноват Джордж Пендайс. Для меня она прежняя, и такой останется!»

Он перевернулся на живот. Какой-то песик, что потерял своего хозяина, обнюхал башмаки Грегори и уселся чуть поодаль ждать, пока о нем позаботятся, ибо почуял, что перед ним как раз подходящий двуногий.