Голова мистера Пендайса, при созерцании ее с тылов в промежуток времени от половины десятого до одиннадцати, а то и до полудня (эти часы почти каждое утро мистер Пендайс посвящал бумажным делам и проводил за бюро в библиотеке), была вылеплена так, чтобы немало рассказать и о классовой принадлежности, и о нраве своего обладателя. Абрис ее претендовал на универсальность в масштабах целой нации: выпуклость затылка быстро сходила на нет у тонкой и жилистой шеи – уже на уровне ушей наблюдалась суженность. Лоб также был словно сдавлен, нижняя челюсть выпирала, а длина линии между двумя мысами – затылочным и нижнечелюстным – казалась огромной, по каковой причине в наблюдателе крепло убеждение, будто избыточная вытянутость сего черепа указывает на педантизм и склонность к активным действиям, а недостаточная ширина говорит о стремлении непременно поставить на своем и даже упорствовать в заблуждениях. Эффект усиливала тонкая шея (такая бывает у людей неуживчивых), на которой почти до самого затылка росли редкие волосы, а также уши, формой намекающие на недюжинный ум. В совокупности с очень короткой стрижкой, с румянцем на сухой коже, которую восточный ветер выжелтил, а солнце выдубило, а также с недовольным взглядом серых глаз, перечисленные характеристики не оставляли наблюдателю сомнений в том, что перед ним истинный англичанин, землевладелец и вдобавок индивидуалист, даром что сам мистер Пендайс взрастил в себе прямо противоположное мнение касательно последнего обстоятельства. В целом голова мистера Пендайса была как дуврский Адмиралтейский пирс в миниатюре: столь же странно вытянутый объект с изломом ближе к краю, объект, которому иностранцы обязаны приступом дискомфорта, недоумения и страха – первым из многих, что ждут их на Британских островах.

Мистер Пендайс неподвижно сидел за своим бюро, чуть ссутулившись над бумагами, как человек, которому тяжела умственная работа. Периодически он отвлекался, чтобы заглянуть в календарь – тот находился по левую его руку – или свериться с одним из документов, что помещались в многочисленных выдвижных ящичках. Подальше, так, что не сразу и дотянешься, лежал раскрытый старый номер «Панча»; как землевладелец, мистер Пендайс зачитывал это издание чуть ли не до дыр. В минуты отдохновения он особенно любил рассматривать иллюстрации, а когда ему попадалось изображение Джона Буля[56], всякий раз думал: «Надо же было представить англичанина таким толстяком!»

Казалось, карикатурист нанес обиду лично мистеру Пендайсу, избрав моделью не его типаж, а тот, который быстрыми темпами уходил в прошлое. Впрочем, мистер Бартер, когда бы ни услыхал от мистера Пендайса рассуждения о Джоне Буле, решительно с ним не соглашался, поскольку был грузен телом – и продолжал грузнеть.

Каждый из этих двух джентльменов, претендуя на то, чтобы именно его типаж считался истинно английским, мысленно отмежевывался от шаблонных англичан Георгианской и начала Викторианской эпохи с их страстью к ростбифу[57] и пиву, портвейну и верховой езде. Мистер Пендайс и мистер Бартер были людьми светскими, шагали в ногу со временем; закрытая школа и университет привили им хорошие манеры, понятие о людях и порядке вещей, а также стандарт мышления, согласно которому порядок вещей не нуждался в исправлении. Оба джентльмена, и мистер Пендайс в особенности, заботились о собственном соответствии требованиям времени, для чего шесть-семь раз в год посещали столицу. Жен они с собой брали крайне редко, ведь каждого ждали важные дела – встречи с однокашниками, обеды с клириками или однопартийцами-консерваторами, крикетные матчи, Церковный конгресс, мюзик-холл, что на Стрэнде (а для мистера Бартера – «Лицеум»). Оба к тому же были членами клубов: преподобный числился в респектабельной, несколько старомодной организации, где мог сыграть в вист «по маленькой», а мистер Пендайс принадлежал к «Храму незыблемого порядка вещей», как и подобает человеку, который тщательно обдумал все социальные проблемы и заключил, что спасения искать следует исключительно в прошлом.

Отъезд их в Лондон сопровождался ворчанием – необходимая и даже спасительная мера, учитывая, что жены-то остаются дома; ворчанием же сопровождалось их возвращение – теперь причиной были расшалившиеся печенки, которые, к счастью, здоровый образ деревенской жизни всегда исцелял к следующей вылазке. Так мистер Пендайс и мистер Бартер оберегали себя от патины провинциализма.

В кабинетной тиши спаниель Джон, чья голова, подобно хозяйской, была узка и продолговата, поместил ее на передние лапы, словно страдая от отсутствия звуков, но вот хозяин кашлянул – и Джон завилял хвостом и, не отрывая от лап нижней челюсти, поднял на мистера Пендайса глаз, окаймленный снизу полумесяцем белка.

Тикали часы в этой узкой длинной комнате, в самом ее конце; сквозь узкие длинные окна солнечный свет падал на узкие длинные корешки книг в застекленном шкафу, который занимал всю стену, и эта комната с легким запахом кожи казалась куда как подходящим местом для того, чтобы подвести узкую длинную итоговую черту под некий узкий длинный идеал.

Впрочем, мистер Пендайс отверг бы самою мысль о возможности итога для идеалов, основанных на принципе наследования земли.

«Дай мне Господь исполнить мой долг, сохранить поместье и передать его сыну моему по возможности приумноженным. На большее я не замахиваюсь». Эту фразу мистер Пендайс периодически произносил вслух, очень часто – про себя, и нередко – в молитве.

А времена пришли дурные, опасные. Того и гляди, вернется радикальное правительство – и страна полетит в тартарары. Только естественно и вдобавок гуманно со стороны мистера Пендайса было молиться о выживании порядка, в который он верил, который знал; того порядка, который получил он в наследство; того, квинтэссенцию которого составляли два слова: «Хорас Пендайс». Новые идеи он отнюдь не приветствовал. Если новая идея вдруг вторгалась в страну под названием «Сквайров разум», против нее восставало все население этой страны и либо изгоняло ее, либо брало в плен. Правда, со временем, когда стенания несчастного узника, проникавшие сквозь тюремные стены, делались совсем несносны, беднягу выпускали – из чистой гуманности и ради спокойствия – и даже наделяли некоторыми правами, однако продолжали считать «достойным жалости чужеземцем». Далее коренное население скрепя сердце позволяло «чужеземцу» вступить в брак или же выясняло, что он успел настрогать байстрюков. Что было, то быльем поросло, заключали тогда местные и, уважая свершившийся факт, не делали попыток ни аннулировать брак, ни закрыть глаза на существование незаконных детей и постепенно привыкали к этому выводку – а куда было деваться? Вот какие процессы шли в разуме мистера Пендайса. Подобно своему спаниелю, псу с инстинктами консерватора, мистер Пендайс, едва завидев нечто незнакомое, становился в стойку, лаял и показывал зубы и порой страдал при мысли, что однажды Хорас Пендайс отойдет в небытие и не сможет больше лаять. Впрочем, по причине скудости воображения случалось такое нечасто.

Все утро он занимался старым запутанным делом, касавшимся права владения. Некогда отец мистера Пендайса огородил участок под названием «Уорстед-Скоттон» и внушил сыну, что эта земля является неотъемлемой частью Уорстед-Скейнс. Дело было почти бесспорное, ибо арендаторы, которых в эпоху огораживания больше всего заботила цена на хлеб, даже и не возроптали. Они не проявляли тревоги вплоть до того последнего года, по прошествии которого земля, захваченная старым сквайром, стала бы его законной собственностью. Но именно в тот последний год один арендатор, отец Пикока, проломил изгородь – словно открыл ящик Пандоры, – и злополучное дело получило новый виток. Это случилось в 1865 году, и с тех пор не прекращались недоразумения – порой на грани уголовных дел. Мистер Пендайс поддерживал в себе мысль, что все началось со старого Пикока: не в его духе было учитывать мотивы других людей, он все сводил к фактам и личной приязни либо неприязни. Разумеется, к самому себе у него был иной подход, и он даже с некоторой гордостью признавал: дескать, вот этот и вот этот поступки продиктованы принципами. Над абстрактными предметами он не размышлял и не говорил о них: отчасти потому, что не слышал подобных речей от отца, отчасти потому, что всякую охоту к ним отбили у него еще в школе, но главным образом потому, что был человеком практического склада.

Понятно, что неблагодарность арендаторов вызывала в мистере Пендайсе непреходящее недоумение. Он выполнял свой долг перед ними: преподобный Бартер, в чьем ведении находились их души, первый подтвердил бы это, да и в приходских книгах было достаточно свидетельств – год от года средний валовой доход составлял тысячу шестьсот фунтов, а чистый убыток (после вычета расходов на содержание Уорстед-Скейнс) не превышал трехсот.

И в делах не столь приземленных, как то: неаккуратное посещение церкви, наклонность к браконьерству и любые намеки на моральную распущенность, – мистер Пендайс мог с чистой совестью назвать себя сподвижником преподобного Бартера. К примеру, не далее как в прошлом месяце произошел вопиющий случай: младший егерь, отлично знающий свое дело, спутался с женой почтальона, – так мистер Пендайс прогнал его с должности и расторг с ним договор на аренду коттеджа.

Он поднялся и шагнул к плану поместья, что в виде свитка висел на стене, дернул за зеленый шелковый шнурок, развернул полотнище и принялся водить по нему пальцем. Спаниель тоже поднялся, незаметно подошел к хозяину и замер у его ног. Мистер Пендайс, желая вернуться к бюро, споткнулся о собаку и та взвизгнула.

– Проклятый пес! О, бедняга Джон! – вырвалось у мистера Пендайса.

Он сел к бюро, но, поскольку взгляд его уже был оскорблен видом спорного участка, пришлось мистеру Пендайсу снова встать. Спаниель Джон, исполненный надежды, что с ним поступили по справедливости, виляя хвостом, описал полукруг, но, едва достиг хозяйских туфель, как дверь отворилась и главный лакей вошел с письмом на серебряном подносе.

Мистер Пендайс взял письмо, прочел, отвернулся к бюро и бросил:

– Ответа не будет.

В тиши библиотеки таращил он глаза на сей документ, и на лице его по очереди возникли гнев, тревога, сомнение, растерянность. Прояснять мысли ему всегда помогало проговаривание вслух, вот и теперь мистер Пендайс бормотал себе под нос. Спаниель Джон, все еще уверенный, что провинился, подошел к хозяину и устроился в непосредственной близости от его ног.

В суть общепринятой морали мистер Пендайс никогда не вникал, и тем легче она укладывалась в его сознании. Не имея реальных шансов попрать эту мораль, он все крепче свыкался с мыслью о собственной высокоморальности – причиной же были скорее привычка и следование традициям, нежели принципы и убеждения.

И вот он в очередной раз перечитывает письмо, а к горлу подступает тошнота, ибо составлено оно в следующем стиле:

«СОСНЫ», 20 мая

Милостивый государь, возможно, вы уже знаете, что я начал дело о разводе с женой, назвав соответчиком вашего сына, мистера Джорджа Пендайса. Я отзову ходатайство, если ваш сын поклянется более не видеться с моей женой, однако это будет сделано отнюдь не ради вас или вашего сына, а исключительно ради миссис Пендайс, единственной женщины в здешних краях, к которой я питаю глубокое почтение.

Прошу вас как можно скорее прислать ответ.

Остаюсь ваш покорный слуга

Джаспер Беллью».

Принятие традиций (которое вполне импонировало сквайру) периодически доставляет неудобства. Это случается, когда традиция покушается на личную жизнь и душевное спокойствие. Представители класса землевладельцев исстари смотрели сквозь пальцы на шалости молодых людей. Сам мистер Пендайс говаривал снисходительно: «Надобно отдать дань увлечениям молодости» – такова была его теория. Сейчас единственная трудность состояла для мистера Пендайса в том, чтобы приложить эту теорию к своему конкретному случаю; что ж, не он первый тщился это сделать, да и не он последний. Однако, не будучи философом, мистер Пендайс не сознавал противоречия между своей теорией и своей досадой. Мир зашатался от злополучного письма, но мистер Пендайс был не из тех, кто согласен страдать в одиночестве; нет, пусть с ним страдают и близкие. Кошмарно, что субъект вроде этого Беллью, беспутный пьяница, который едва не задавил мистера Пендайса своей двуколкой, держит теперь в руках спокойствие поместья Уорстед-Скейнс. Какая наглость – вызывать в суд его сына; да, черт возьми, иначе как наглостью, это не назовешь! И мистер Пендайс, бросившись к колокольчику, наступил спаниелю на ухо:

– Проклятый пес! О, бедняга Джон!

Спаниель Джон, окончательно уверившись, что кругом виноват, забился в дальний угол, откуда ему ничего не было видно, и вжался в пол нижней челюстью.

– Позовите сюда миссис Пендайс!

И сквайр в ожидании жены замер у камина, выставив свою вытянутую узкую голову в максимально невыгодном свете. Шея его побагровела, глаза сделались совсем как у рассерженного лебедя – он пронзал взглядом все, что попадало в поле зрения.

Миссис Пендайс нередко просили к сквайру в кабинет, где она выслушивала примерно следующее: «Я хочу с тобой посоветоваться. Такой-то натворил то-то и то-то… А я решил вот что…»

Тем не менее миссис Пендайс пришла уже через несколько минут и в соответствии с распоряжением мужа («Взгляни на это, Марджери») прочла письмо. Взгляд ее, поднятый над бумагой, выражал страдание, в то время как глаза сквайра горели гневом. Ибо это была трагедия.

Не каждому дано умение возвыситься над ситуацией – различить у горизонта белесые воды рек, пурпурный вереск, луну, отраженную в мочажинах болотистых пустошей, где на фоне закатного свода графитно-черен тростник, а в отдалении слышится крик кроншнепа; не каждый взирает с утеса на сумрачное винноцветное море или, стоя на горном склоне, наблюдает под собой скопление облаков, курившихся паром, или ярко-золотых, пронизанных солнечными лучами.

Взорам большинства доступен только ряд коттеджей да задний двор или, в случае мистера и миссис Пендайс, зеленые луга, облагороженные рощи, да еще шотландский сад в поместье Уорстед-Скейнс. И на горизонте – их старший сын в роли соответчика на бракоразводном процессе; это видение было подобно туче, что чревата смерчем.

Обитатели Уорстед-Скейнс (а они не отличались богатым воображением) еще не осмыслили вероятный масштаб разрушений – поняли только, что конструкция из удачно подобранных идей, предрассудков и упований гарантированно рухнет. И что в данном случае не отмахнешься фразой: «Пустяки! Кому охота домысливать – на здоровье; кому охота злословить – пожалуйста». В Уорстед-Скейнс (а в Англии это название можно считать именем нарицательным для каждого поместья) имелся только один комплект обитателей, одна церковь, одна свора гончих – словом, всего по одному. И слишком велико было значение незапятнанной репутации.

И вот теперь двое, что тридцать четыре года прожили вместе, глядели друг на друга с новым выражением в глазах, ибо в кои-то веки чувствовали одно и то же. Правда, мысли их разнились: мистер Пендайс, как мужчина (у мужчин представления о чести определеннее, чем у женщин), думал: «В голове не укладывается – так опозорить всю семью!» – а миссис Пендайс думала: «Мой бедный мальчик!»

Именно она заговорила первой.

– О, Хорас!

При звуке ее голоса к сквайру вернулась сила духа.

– Ну что ты, Марджери! Неужели поверила словам этого негодяя? Да его выпороть надо бы! Он знает, что я о нем думаю. Он всякий стыд потерял, и вот тому подтверждение. Сначала едва не задавил меня, а теперь…

– Нет, Хорас, боюсь, это правда! – перебила миссис Пендайс. – Элен Молден…

– Элен Молден? – переспросил мистер Пендайс. – Она-то здесь с какого боку?.. – Он внезапно умолк и воззрился на план поместья, все еще висевший в развернутом виде – этакий символ всего, что оказалось под угрозой. – Если Джордж и впрямь замешан, – вдруг выпалил мистер Пендайс, – значит, он еще больший дурак, чем я о нем думал! Дурак? Нет, он подлец!

И снова мистер Пендайс затих.

– Джордж не подлец и никогда им не будет! – отчеканила миссис Пендайс.

– Он покрыл позором свое имя! – процедил мистер Пендайс.

Миссис Пендайс больнее закусила губу:

– Что бы Джордж ни сделал, я уверена, он вел себя как подобает джентльмену!

Сквайр недобро усмехнулся и воскликнул:

– Чисто женские рассуждения!

Однако усмешка растаяла, и на лицах супругов появилось одинаковое беспомощное выражение. Они прожили жизнь без истинного взаимопонимания (даром что давно игнорировали данный факт), и теперь, как и все подобные им пары, были даже отчасти удивлены, что их интересы полностью совпадают. Какой прок ссориться? Разногласия, даже молчаливые, не спасут их сына.

– Я напишу Джорджу письмо, – наконец произнес мистер Пендайс. – Пока Джордж сам все не подтвердит, верить Беллью я не намерен. Надеюсь, наш сын скажет правду.

Голос мистера Пендайса дрогнул.

Миссис Пендайс поспешно ответила:

– Хорас, прошу тебя, будь осторожен в выражениях! Джордж страдает, это несомненно!

Ее душа, созданная для неги, тоже страдала, в глазах стояли слезы.

Мистер Пендайс не замечал их – по дальнозоркости, каковой изъян за годы супружества только усугубился.

– Я напишу то, что сочту нужным, – сказал мистер Пендайс, – но сначала остыну. Этот мерзавец не спровоцирует меня на необдуманные слова!

Миссис Пендайс вытерла губы платочком с кружевной отделкой.

– Надеюсь, ты дашь мне прочесть свое письмо, Хорас.

Сквайр взглянул на нее и обомлел: да ведь Марджери вся дрожит и бледна как полотно! Это его раздосадовало, однако он ответил почти сердечно:

– Тебе это ни к чему, дорогая.

Миссис Пендайс приблизилась на шаг; ее тонкое лицо дышало непривычной решимостью.

– Джордж не только твой сын, Хорас, но и мой.

Мистер Пендайс смутился и отвел глаза:

– Не нервничай, Марджери. Я сделаю то, что следует сделать. Вы, женщины, из-за каждой мелочи разум теряете. Этот… этот негодяй лжет! Если он не…

На этих словах спаниель Джон покинул свой угол и перебрался на середину комнаты, где застыл, выгнувшись дугой и скорбно глядя на хозяина.

– …не сознается во лжи, – продолжал мистер Пендайс, – это будет… будет… о, проклятье!

Спаниель Джон, словно выражая мнение всех, чья судьба была связана с Уорстед-Скейнс, отчаянно забил тем, что ему оставили от хвоста.

Миссис Пендайс еще на шажок приблизилась к мужу:

– А если Джордж откажется дать тебе такое обещание, как ты поступишь, Хорас?

Мистер Пендайс так на нее и уставился:

– Обещание? Какое обещание?

Миссис Пендайс протянула ему письмо:

– Вот, речь про обещание больше не видеться с миссис Беллью.

Мистер Пендайс отвел ее руку с письмом.

– Я не намерен плясать под дудку Беллью, – произнес он и добавил после некоторого раздумья: – Однако тогда у него появится козырь, а это недопустимо. Что бы там ни было, а Джордж даст такое обещание – даст мне, своему отцу.

Миссис Пендайс плотно сжала губы:

– Думаешь, он на это пойдет?

– Кто куда пойдет, Марджери? Можешь ты яснее выражаться? Если Джордж действительно впутал нас в такую историю, ему нас и выпутывать.

Миссис Пендайс вспыхнула:

– Он ни за что не подставит ее под удар!

– «Подставит»? Слово-то какое! – сердито заговорил сквайр. – Если уж на то пошло, это она его подставила под этот твой удар! В общем, сочувствия она точно не заслуживает… Погоди! Ты намекаешь, что Джордж откажется? Ну нет, не такой он осел!

Миссис Пендайс воздела руки и изобразила жест, который у нее считался исполненным страсти.

– О, Хорас! Ты не понимаешь! Ведь он же любит ее!

Нижняя губа мистера Пендайса дрогнула – у него это был признак сильного волнения. Весь мощный консерватизм его натуры, вся нерушимая вера в установленный порядок вещей, вся неискоренимая ненависть к переменам и ужас перед ними, все недюжинные силы, которые требовались ему для затаптывания в себе ростков воображения, – словом, все то, что с начала времен лепит из людей Хорасов Пендайсов, вершителей судеб на своей земле, – восстало в его душе, потрясенной до основания.

– Одно к другому не относится! – возопил мистер Пендайс. – О, женщины! Ни малейшего понятия решительно ни о чем! В головах сплошные романтические бредни да распутство! Что ты там еще задумала? Господом Богом тебя заклинаю: воздержись от внушения Джорджу этих твоих идей!

Лицо миссис Пендайс сделалось будто каменное, лишь трепет век выдавал, что нервы ее на пределе. Вдруг она зажала уши руками и выкрикнула:

– Хорас! Пожалуйста… О, бедный Джон!

Ибо сквайр в своем гневном беспамятстве тяжело наступил спаниелю на лапу. Несчастное животное взвыло. Мистер Пендайс опустился на колени, взял отдавленную лапу.

– Проклятый пес! – вырвалось у него. – О, бедняжка Джон!

И обе длинных узких головы сблизились на целое мгновение.