По периметру пендайсовский сад защищали стены. Одну часть этого сада мистер Пендайс отвел под имитацию старого доброго Стратбегэлли: здесь росли, не ведая, что такое садовый нож, вишни и груши. И те и другие деревья цветут рано; вот и теперь, в конце третьей недели апреля, они распустились все до последней запоздалой вишенки. Под ними ежегодно появлялись россыпи белых и желтых нарциссов, а также миниатюрных жонкилей. Солнечный свет, процеженный сквозь вишневые и грушевые соцветия, пятнами ложился на некошеную траву и нежил звездообразные головки.

Именно сюда приходила миссис Пендайс – в коричневых перчатках, чуть разрумянившаяся от работы в полусогнутом положении – и подолгу стояла, словно цветы успокаивали ей душу. Только благодаря миссис Пендайс эти старые деревья год за годом избегали обрезки и прочих усовершенствований, которым их непременно подверг бы гений мистера Пендайса. Миссис Пендайс растили в сугубо тоттериджской вере, будто фруктовым деревьям надо давать волю, зато мистер Пендайс, с его одержимостью садоводческими новшествами (всего-навсего вчерашнего, а не позавчерашнего розлива), непременно вмешался бы в рост сада, не вступись миссис Пендайс. Старые вишни и груши – только за них она и вступилась за всю свою замужнюю жизнь, и до сих пор Хорас Пендайс поеживался, вспоминая эту сцену, даром что время несколько сгладило остроту момента. Миссис Пендайс встала тогда спиной к двери спальни и заявила: «Если ты, Хорас, проведешь обрезку этих несчастных вишен и груш, я здесь жить не буду!»

Мистер Пендайс тотчас выразил намерение облагородить сад, но отложил дело на пару дней. И вот уж тридцать три года деревья росли без обрезки, а в мистере Пендайсе даже развилось чувство гордости – ведь плодоносность их не упала. Теперь мистер Пендайс при случае говорил: «Это каприз моей жены – не проводить обрезку. Но что удивительно – эти, одичалые, плодоносят получше некоторых ухоженных!»

Нынешней весной, когда природа словно рвалась из плена, когда кукушка уже вовсю куковала, а молодые лиственницы в новой роще (посаженные в год рождения Джорджа) струили поистине райский лимонный аромат, миссис Пендайс появлялась в саду чаще обычного, ибо дух ее был смущен полузабытой, почти болезненной тоской бог ведает о чем – так миссис Пендайс томилась в Уорстед-Скейнс в первые годы замужества. Сидя на зеленой скамье под самой большой вишней, миссис Пендайс напряженнее, чем когда-либо, думала о Джордже, словно дух сына, обуянный первой истинной страстью, взывал к ней, молил о сочувствии.

За всю зиму Джордж наведался к родителям всего два раза ради охоты да еще один раз провел с ними уикенд; тогда миссис Пендайс нашла сына похудевшим и вымотанным. Впервые в жизни Джордж не приехал домой на Рождество. С максимальной осторожностью и самым обыденным тоном миссис Пендайс спросила Джорджа, видится ли он с Элен Беллью, и он ответил: «Ну, вижусь иногда».

Тайком миссис Пендайс просматривала в «Таймс» рубрику, касающуюся скачек, – искала упоминания о жеребце Джорджа. Увы, их не было. Правда, однажды, в февральском номере, кличка Эмблер ей встретилась: жеребец Джорджа возглавлял сразу несколько списков, где напротив каждой клички стояли какие-то цифры. Миссис Пендайс, ликуя сердцем, тотчас засела за письмо к сыну. Из пяти списков, в которых значился Эмблер, лишь в одном его кличка стояла вторым номером. Джордж ответил через неделю с лишним.

«Дорогая мама!

То, что ты видела, всего-навсего оценка шансов на весеннем гандикапе. Эти скачки разорили меня. Пишу в большой спешке.

Твой любящий сын Джордж Пендайс».

С начала зимы миссис Пендайс жила надеждой: вот настанет весна, и она поедет в Лондон сама по себе, без мужа и дочерей. Однако перспектива эта затуманивалась по мере того, как приближалась весна, и наконец, словно выполнив свою ежегодную функцию, истаяла вовсе. Миссис Пендайс больше не думала о поездке, словно у нее и мечты такой не было. Джордж не напоминал о своем обещании – и вот, как всегда, миссис Пендайс запретила себе даже задаваться вопросом, позовет ее сын или нет. Вместо Лондона она думала о предстоящем сезоне, о приемах и хлопотах – сплошная суета, и уже заранее скучно и тревожно. В воображении миссис Пендайс поместье и все с ним связанное имели вид рыцаря в тяжелых доспехах. Рыцарь этот железной дланью направил ее куда-то в узкую аллею; она улизнет, едва вырвется на просвет, вот только просвета ей и не видать.

Миссис Пендайс просыпалась в семь часов и выпивала чашку чаю; с семи до восьми делала заметки в записной книжке, в то время как мистер Пендайс негромко храпел с ней рядом, лежа на спине. В восемь она поднималась с постели. В девять разливала кофе. С половины десятого до десяти отдавала распоряжения экономке и кормила домашнюю птицу. С десяти до одиннадцати отдавала распоряжения садовнику и занималась своим туалетом. С одиннадцати до полудня сочиняла приглашения лицам, до которых ей не было дела, и утвердительно отвечала на приглашения лиц, которым не было дела до нее самой, да еще выписывала и складывала по порядку чеки мистеру Пендайсу на подпись, да еще отбирала чеки, аккуратно надписанные на обороте, и скрепляла их резинкой. Как правило, в это время приходила миссис Хассел Бартер. С полудня до часу миссис Пендайс в компании своей гостьи и «милых собачек» совершала вылазку в деревню, иными словами, мялась на порогах арендаторов, стесняясь и стесняя их. С половины второго до двух она обедала. С двух до трех отдыхала на диване в белой утренней комнате, силясь читать о парламентских дебатах и витая мыслями в иных сферах. С трех до половины пятого возилась со своими обожаемыми цветами, от какового занятия ее в любую минуту мог отвлечь визит, или же ехала с визитом к соседям, томилась там с полчаса и возвращалась домой. В половине пятого разливала чай. В пять садилась вязать галстук или носки Джорджу или Джеральду, с нежной улыбкой внимая домашним звукам. С шести до семи выслушивала соображения сквайра о парламенте и ходе вещей в целом. С семи до половины восьмого меняла дневной туалет на черное декольтированное платье и украшала себя старинными кружевами. В семь тридцать ужинала. В четверть девятого слушала игру Норы на фортепьяно (два неизменных шопеновских вальса и пьеса под названием «Serenade du Printemps»[53] за авторством Баффа) и пение Би (ария из оперы «Микадо»[54] или «Дерзкая девчонка»). С девяти до десяти тридцати играла в игру под названием «пикет», которой научил ее отец – если, конечно, находились партнеры, – но это случалось редко, и тогда миссис Пендайс раскладывала пасьянс. В десять тридцать она ложилась в постель. Ровно в одиннадцать тридцать ее будил сквайр. В час ночи она засыпала. По понедельникам составляла список книг для домашней библиотеки; почерк у нее был тоттериджский, то есть четкий и твердый, а что до выбора – его уже сделала редакция еженедельника «Лейдиз пейпер»[55]. Периодически мистер Пендайс подсовывал собственный список, над которым, учитывая рекомендации «Таймс» и «Филд», трудился в уединении кабинета; его заказ миссис Пендайс присовокупляла к своему.

Вот так поместье снабжалось литературой, идеально подогнанной под его потребности; ни единой нежелательной книге доступа в Уорстед-Скейнс не было, а если бы даже такая книга сюда и проникла, миссис Пендайс, пожалуй, этого бы и не заметила. Недаром же она столь часто говорила с легким сожалением: «Мне, душенька, читать просто некогда».

День выдался на диво теплый, пчелы так и сновали в цветах; зато пара дроздов, что свила гнездо на тисе прямо над шотландским садиком, пребывала в великой тревоге – птенец выпал из гнезда. Мать спустилась, замерла на тропке, собственным молчанием подавая птенцу пример, но глупыш все пищал, а это было чревато появлением врага из мира четвероногих или двуногих.

Миссис Пендайс, которая сидела под старой вишней, повернула голову на звуки, определила, откуда они доносятся, подняла птенца и вернула его в колыбель (насчет окрестных гнезд и их обитателей ей все было известно) и под истошные крики взрослых дроздов снова села на скамью.

Страх в ее душе был сродни тому, что чувствовала птичка-мать. Перед своим ежегодным переездом в Лондон ей нанесли визит Молдены, и щеки миссис Пендайс все еще пылали тем особым румянцем, вызывать который отлично умела леди Молден, а мысль, недурно утешавшая прежде: «Эллен Молден так буржуазна!» – сегодня не успокоила сердца.

Леди Молден прибыла в сопровождении одной бесцветной дочери (которая всегда находилась при ней) и двух бесцветных собак, которых вынудила бежать всю дорогу, после чего они, вывалив языки, растянулись под экипажем. Визит ее продлился, минута в минуту, все положенное для визита время, причем три четверти этого времени казалось, что леди Молден страдает от сознания невыполненного долга. Зато последнюю четверть страдала уже миссис Пендайс – оттого, что долг был исполнен.

– Дорогая, – начала леди Молден, прежде отослав бесцветную дочь в оранжерею, – как вам известно, мне претит передавать сплетни, но я считаю, что в данном случае будет только правильно довести до вашего сведения услышанное мною. Видите ли, мой мальчик Фред (этому Фреду было суждено рано или поздно сделаться сэром Фредериком Молденом) состоит в том же самом клубе, что и ваш сын Джордж, – в «Клубе стоиков». Разумеется, к «стоикам» принадлежат все молодые люди достойного происхождения. Увы, дорогая, ошибки быть не может: вашего сына видели в одном ресторане – пожалуй, не следует произносить его название, но я произнесу, – в общем, его видели ужинающим в «Блафардс» вместе с миссис Беллью. Едва ли вы слыхали о «Блафардс»; так вот, это заведение из тех, где устроены отдельные кабинеты, а ездят туда те, кто хочет избегнуть посторонних взглядов. Сама я, конечно, там не бывала, но прекрасно представляю и обстановку, и самый дух. Кстати, ваш сын появлялся в этом месте далеко не единожды. Я решила сообщить вам, ведь, учитывая положение этой женщины, здесь пахнет скандалом.

Между ними на столе стояла азалия в бело-голубом горшке: над ней-то миссис Пендайс и склонилась низко-низко, спрятала щеки и глаза, но когда подняла лицо, ее брови были вскинуты на предельную высоту, а губы дрожали от негодования.

– Неужели вы не в курсе? Ничего тут нет особенного – это новейшая тенденция!

На миг леди Молден опешила, затем густо покраснела; впрочем, темперамент и принципы живо привели ее в норму.

– Если это новейшая тенденция, – отчеканила она с достоинством, – полагаю, нам пора обратно в Лондон.

Леди Молден поднялась – и, едва она это сделала, как изъян в ее телосложении стал более чем очевиден, и миссис Пендайс мысленно воскликнула: «Чего я боюсь? Она ведь…», но тотчас спохватилась и докончила мысль так: «Бедняжка! Надо же было родиться с такими короткими ногами!»

Однако, когда леди Молден укатила вместе с бесцветной дочерью (бесцветные собаки опять бежали за экипажем), Марджери Пендайс схватилась за сердце.

Но и здесь, среди пчел и цветов, здесь, где дроздовьи рулады с каждой минутой становились все сложнее и богаче, а букет сладостных ароматов был чреват обмороком, сердце миссис Пендайс никак не желало успокаиваться, наоборот: оно колотилось так, словно опасность грозила ей самой. Сын представился маленьким мальчиком: полотняный костюмчик замаран, соломенная шляпа съехала и болтается за плечиками, насупленная мордашка раскраснелась – таким Джордж возвращался к матери после своих мальчишеских приключений.

И вот, в разгар дивного весеннего дня, откуда-то из глубин души излилось чувство, что она, мать, оторвана от сына некоей мощной и безжалостной силой – и миссис Пендайс расплакалась в миниатюрный вышитый платочек. Вокруг нее гудели безмятежные пчелы, опадали белые лепестки; солнечный свет, процеженный ветвями, словно одел всю фигуру миссис Пендайс в столь любимое ею кружево. На ферме мычали коровы – приближалось время дойки; издали слышалось, как кто-то свистит в грошовую свистульку – весьма неожиданный звук в поместье образцового порядка…

– Мама, мама, ма-ма!

Миссис Пендайс смахнула платочком слезинки, и лицо ее само собой, инстинктивно, приняло давно заученное непроницаемое выражение. Она ждала, комкая платочек рукой в перчатке.

– Мама! Вот ты где! Грегори Виджел приехал!

На дорожке возникла Нора; с каждого ее боку трусил фокстерьер, а за ней шагал Грегори. Лицо его, скорое на румянец, прямо-таки пылало, седеющие волосы развевались подобно крыльям, шляпы не было.

– Полагаю, у вас будет серьезный разговор. Ухожу к Бартерам. Пока!

Фокстерьеры рванули вперед, Нора последовала за ними.

Миссис Пендайс протянула Грегори руку:

– Никак не ожидала тебя, Григ.

Грегори уселся на скамью:

– Вот что я принес тебе, Марджери. Хотел, чтобы ты сначала прочла, а уж потом буду писать ответ.

Догадываясь, что Грегори хочет внушить ей свою точку зрения, миссис Пендайс взяла письмо. Сердце у нее упало.

«Грегори Виджелу, эсквайру, лично в руки

ЛИНКОЛЬНЗ ИНН ФИЛДЗ, 21 апреля 1892 г.

Дорогой Виджел!

Я раздобыл улики, с которыми можно начинать процесс. Об этом я в письме сообщил вашей подопечной и теперь жду ее ответа. Увы, не удалось найти фактов жестокого обращения, так что я был вынужден обратить внимание вашей подопечной вот на какое обстоятельство: в случае, если ее супруг решит защищаться, очень трудно будет убедить суд в том, что она стала жить отдельно от мужа по причине неисполнения им своих обязанностей; впрочем, это трудно, даже если Беллью защищаться не станет. В бракоразводных делах следует помнить, что факты скрываемые зачастую много важнее фактов предъявляемых; в этой связи полезно заранее выяснить намерения противной стороны. Я отнюдь не советую вам напрямую спрашивать о них Беллью, но если у вас появится информация, хорошо бы вы поделились ею со мной. Мне противно любое притворство, мой дорогой Виджел, и я не терплю шпионства, однако развод – это всегда грязное дело, и пока закон таков, каков он ныне, то есть пока практикуется публичная стирка белья, никто – ни правый, ни виноватый, ни даже наш брат адвокат – не пройдет через эту процедуру, так или иначе не замарав рук. Такое положение для меня не менее мучительно, чем для вас.

В «Тёрчери» стал печататься новый поэт. Отдельные стихи почти безупречны. Вы найдете их в последнем номере. Мой сад нынче цветет изумительно.

С наилучшими пожеланиями, остаюсь искренне ваш Эдмунд Парамор».

Миссис Пендайс уронила письмо на колени и устремила взор на своего кузена.

– Он учился в Харроу вместе с Хорасом. Я ему очень симпатизирую. Среди моих знакомых это едва ли не самый приятный человек.

Ясно было, что миссис Пендайс тянет время.

Грегори принялся мерить шагами лужайку.

– Я глубоко уважаю Парамора. Я доверяю ему, как никому другому.

Ясно было, что и Грегори тянет время.

– Ах, осторожнее – нарциссы затопчешь!

Грегори преклонил колени, поднял сломанный им желтый цветок и, чуть помедлив, протянул цветок своей кузине. Жест был до такой степени непривычен миссис Пендайс, что она сочла его даже несколько смешным.

– Милый мой Григ, ты наживешь ревматизм и вдобавок испортишь свой красивый костюм; знаешь, как плохо отстирываются пятна от травы?

Грегори поднялся, пристыженно взглянул на свои колени и пробормотал:

– Они уже не те, что раньше.

Миссис Пендайс улыбнулась:

– Побереги колени для Элен Беллью. И помни, что я на пять лет старше тебя.

Грегори взъерошил шевелюру:

– Сейчас немодно становиться перед дамой на колени, но мне думалось, что сельским жительницам такое по нраву!

– Ты, Григ, ненаблюдателен. Сельские жительницы предубеждены еще сильнее городских. Здесь на три десятка миль не сыщешь женщины, которой хотелось бы видеть мужчину коленопреклоненным. Мы потеряли вкус к таким порывам. Встань на колени перед любой здешней дамой – и она решит, что ты над ней смеешься. Да, Григ, мы переросли свое тщеславие!

– Я слыхал, что в Лондоне все женщины намерены сделаться мужчинами, но мне казалось, что в деревне…

– В деревне, Григ, намерение то же самое, только пока никто не дерзнул его осуществить. Все ждут, как пойдет в Лондоне.

И миссис Пендайс покраснела, как бы устыдившись своих слишком греховных мыслей.

А Грегори выпалил:

– Мне невыносимо думать о женщинах в таком ключе!

И снова миссис Пендайс улыбнулась:

– Это потому, милый Григ, что ты не женат.

– Мне, Марджери, отвратительна сама мысль, что брак меняет убеждения и взгляды человека. Вот именно: отвратительна!

– Осторожно: нарциссы! – взмолилась миссис Пендайс.

Про себя она все время думала: «Какое ужасное письмо! Что мне делать?»

Грегори, словно угадав ее мысли, выдал:

– Полагаю, Беллью не станет защищаться. Если в нем есть хоть капля рыцарства, он будет только рад видеть ее свободной. Не верю и верить не хочу, что вообще бывают столь бессердечные, бесчувственные типы. Я не считаю себя докой в юриспруденции, но, по-моему, путь только один – а Беллью, что ни говори, джентльмен. Вот увидишь, Марджери, он и поведет себя по-джентльменски!

Миссис Пендайс между тем созерцала нарцисс, что лежал у нее на коленях.

– Я встречалась с капитаном Беллью всего три-четыре раза, но мне, Григ, он показался человеком настроения. Он совсем не похож на здешних мужчин.

– Когда речь идет о самом важном в жизни, – возразил Грегори, – все люди одинаковы. Неужели ты знаешь хоть одного мужчину, которому в подобных обстоятельствах не достало бы благородства, чтобы отступиться?

Миссис Пендайс взглянула на Грегори: удивление, восхищение, ирония и даже страх были в ее глазах.

– Могу назвать хоть целую дюжину.

Грегори стиснул ладонью лоб.

– Марджери, – заговорил он, – мне неприятен твой цинизм. Не представляю, откуда он у тебя.

– Прости, я не хотела показаться циничной. Честное слово! Я говорю, исходя из собственных впечатлений.

– Впечатлений? – вскричал Грегори. – Да если бы я поддался впечатлениям, которые ежедневно, ежечасно получаю в Лондоне, в ходе своей работы в обществе, то покончил бы с собой уже через неделю.

– Но из чего же тогда исходить?

Грегори не ответил. Он насквозь прошагал фруктовый сад и застыл на его границе с садом шотландским. Взор его был поднят к небу. Страдает, поняла миссис Пендайс. Еще бы не страдать, ведь кузине не видно того, что открылось в небесах ему, Грегори Виджелу. Миссис Пендайс расстроилась. Грегори вернулся и сказал:

– Давай на этом закончим дискуссию.

В его словах и тоне сквозила неуверенность, и тем не менее миссис Пендайс, не считая возможным поделиться с кузеном тревогами и сомнениями, что терзали ее душу, ограничилась приглашением к чаю. Однако Грегори хотел еще побыть на солнце.

В гостиной при столовой Беатриса потчевала чаем молодого Тарпа и преподобного Хассела Бартера. Звуки знакомых голосов вернули миссис Пендайс толику прежней безмятежности. Преподобный живо подошел к ней с чашкой в руке.

– У моей жены мигрень, – сообщил он. – Ей хотелось пойти со мной, но я уложил ее в постель, ведь при мигрени нет лучшего средства. Мы ожидаем в июне, знаете ли. Дайте-ка я налью вам чаю.

Миссис Пендайс, которой было известно не только насчет месяца, но и насчет дня ожидаемого события, села и взглянула на мистера Бартера с легким удивлением. Какой он хороший человек, какую заботливость проявил, уложив супругу в постель! Миссис Пендайс глядела в широкое, кирпичного оттенка лицо, и форму его, и оттенок, и даже выпяченную нижнюю губу находя признаками доброго и веселого нрава. Скайтерьер Рой, что лежал у ее ног, понюхал ботинки преподобного и чуть вильнул хвостом.

– Старичок меня любит, – заметил преподобный. – Всякая собака мигом смекает, что перед ней заядлый собачник; поистине удивительные твари! Случается, я борюсь с искушением – мне кажется, что у них есть души!

– Хорас говорит, что Рой слишком одряхлел, – отвечала миссис Пендайс.

Скайтерьер поднял на нее глаза, и под собачьим взглядом губы миссис Пендайс задрожали.

Преподобный рассмеялся.

– Насчет этого не переживайте. В нас еще жизнь ключом бьет, верно, Рой? – И неожиданно добавил: – Я бы не смог усыпить собаку – ведь она друг человека. Нет-нет, тут надо положиться на милость природы.

У пианино Би и молодой Тарп листали ноты «Дерзкой девчонки»; гостиная благоухала азалиями; мистер Бартер, оседлавший позолоченный стул, глядел на дряхлого скайтерьера с выражением почти сострадательным.

И миссис Пендайс охватило желание облегчить душу, обуял порыв обратиться за советом к этому милому понимающему человеку.

– Знаете, мистер Бартер, – начала она, – мой кузен, Грегори Виджел, только что поделился со мной новостью, но это строго между нами, прошу вас. Элен Беллью собирается начать дело о разводе. Я хотела спросить у вас… то есть, может быть, вы бы мне сказали… – Но, взглянув в лицо преподобному, миссис Пендайс осеклась.

– Развод? Гм… Вон оно что!

От этой реплики холодок пробежал по спине миссис Пендайс.

– Разумеется, вы никому не скажете об этом, даже Хорасу. Ведь нас это не касается.

Мистер Бартер кивнул; на его лице появилось то самое выражение, которое он приберегал для воскресной школы.

– Гм… – повторил он.

И миссис Пендайс будто осенило: да ведь этот человек с тяжелой челюстью и грозным взором, столь массивный и несообразный с лебезным стульчиком, что-то знает! Он как будто уже ответил ей примерно следующее: «Не пристало женщинам заниматься такими делами. Предоставьте это мне».

И впрямь, если не считать нескольких слов леди Молден да выражения лица Джорджа, когда он бросил: «Ну, вижусь иногда» (это лицо так и стояло у миссис Пендайс перед глазами), – никаких улик или фактов у нее не было. Абсолютно не от чего оттолкнуться, а материнское чутье твердит, что сын ее – любовник миссис Беллью.

В комнату вошел Грегори; миссис Пендайс встретила его взглядом, исполненным страха и необъяснимой надежды.

«Быть может, – думалось ей, – мистер Бартер внушит Григу, что дело надо прекратить».

И она налила Грегори чаю, а сама проследовала за дочерью и Сесилом Тарпом в оранжерею, чтобы кузен с преподобным остались наедине.