Эмоции, которые двигали уорстед-скейнским священником, и собственно его действия станут понятны читателю, если открыть ему факты о происхождении и обстоятельствах жизни мистера Хассела Бартера; в этом же случае придет и сочувствие.

Второй сын в старинном суффолкском семействе, Хассел Бартер не нарушил традиций – выдержав экзамены в Оксфорде, в возрасте двадцати четырех лет он был признан годным для того, чтобы наставлять на путь истинный лиц обоего пола, каковые лица ощупью искали этот путь в течение вдвое, а то и втрое большего отрезка жизни. И прежде не склонный к колебаниям, благодаря сему счастливому обстоятельству мистер Бартер постепенно выкристаллизовал свой нрав и выработал иммунитет к потребности в самокопании, а заодно и к душевной смуте – недугам, которыми еще страдали отдельные его соседи. Ни на дюйм не возвышаясь над линией, признанной за средний уровень, но ни на дюйм и не будучи ниже этой линии, мистер Бартер даже не думал противопоставлять себя системе либо критиковать ее, столь долго продержавшуюся и столь много добра сулившую ему в будущем. Как все заурядные люди, он верил во власть – еще и потому, что немалую долю себя эта власть дала ему в руки. И впрямь странно было бы ждать, что человек его происхождения, воспитания и образования возьмет да и усомнится в правильности устройства машины, шестеренкой которой сам и является.

В двадцать шесть лет он, как и следовало по смерти дяди, получил фамильный приход в Уорстед-Скейнс; там с тех пор и жил. Неутолимым огорчением было для него сознавать, что ни старший, ни второй по старшинству его сын не получат прихода, а получит его второй сын сквайра, его старшего брата. В двадцать семь лет мистер Бартер женился на мисс Розе Твайнинг, пятой дочери хантингдорширского священника, и за неполные восемнадцать лет супружества зачал десятерых детей, столь же здоровых и энергичных, как и он сам; теперь ожидался одиннадцатый. Семейный портрет висел у него в кабинете над камином, под библейским стихом, написанным разноцветными буквами и помещенным в рамку. «Не судите, да не судимы будете», – гласил стих; мистер Бартер избрал его своим девизом еще в первый год службы и не видел причин менять. На портрете сам он был изображен в центре, сидящим, с собакой меж колен; жена стояла позади его стула, а дети этаким веером, или, если угодно, крылами бабочки, расположились с обеих сторон. В последнее время счета за их образование стали тяжеловаты для семейного бюджета, по каковому поводу мистер Бартер немало сетовал, однако принципам своим, взятым раз навсегда, был верен. А жена его ни на что не сетовала.

Кабинет мистера Бартера отличала нарочитая простота; не один мальчуган отведал здесь душеспасительной трости, и уголок турецкого ковра был безнадежно испорчен, но изъели ли его детские слезы или истерли детские колени, не ведал даже сам мистер Бартер. По одну сторону от камина, в шкафу, он держал религиозные книги, большей частью потрепанные; по другую сторону, также в шкафу, – клюшки для гольфа; их мистер Бартер без конца смазывал и переставлял. Удочка и зачехленное ружье скромно жались в уголке. На низкой полочке под столешницей, между двумя отделениями письменного стола, лежал тюфячок, с которого бульдог-призер стерег хозяйские ноги, пока мистер Бартер корпел над проповедями. У пса и у хозяина имелся один и тот же, сугубо английский, набор добродетелей, а именно: упрямство, мужество, нетерпимость и невозмутимость; что до своих пороков, мистер Бартер, благодаря обстоятельствам жизни, не имел случая узнать о них от кого бы то ни было.

Вот почему, оставшись наедине с Грегори Виджелом, мистер Бартер повел себя в точности как пес с другим псом – то есть сразу начал с главного.

– Давненько я не имел удовольствия видеть вас, мистер Виджел, – заговорил он. – Миссис Пендайс в конфиденциальном порядке сообщила мне новость, приведшую вас сюда. И я должен сразу заявить вам, что весьма удивлен.

Грегори чуть отпрянул, словно преподобный нанес удар по его деликатности.

– Вот как! – произнес он холодно, однако голос его дрогнул.

Преподобный, живо уловив готовность к сопротивлению, произнес многозначительно:

– Более чем удивлен; я даже подумал, нет ли здесь ошибки.

– Вот как! – повторил Грегори.

Мистер Бартер изменился в лице. До сих пор суровое, оно стало набыченным.

– Вынужден предупредить вас, – начал мистер Бартер, – что тем или иным образом дело о разводе не должно иметь развития.

Грегори мучительно покраснел:

– На каком основании вы это говорите? Насколько мне известно, моя подопечная не принадлежит к числу ваших прихожан, мистер Бартер, но даже если бы и принадлежала…

Преподобный надвинулся на Грегори, еще сильнее набычился, еще больше выпятил нижнюю губу.

– Она была бы моей прихожанкой, если бы помнила свой долг. Но сейчас мои мысли не о ней, а о ее супруге – он-то принадлежит к моему приходу – и я повторяю: бракоразводный процесс надо прекратить.

Грегори пошел в наступление.

– На каком основании? – вновь воскликнул он. Его била крупная дрожь.

– У меня нет охоты вдаваться в подробности, – ответил мистер Бартер, – но, если вы настаиваете, что ж, я это сделаю.

– Я вынужден настаивать, – процедил Грегори.

– В таком случае, не называя имен, я отвечу: женщины, подобные миссис Беллью, не вправе требовать развода!

– Что вы сказали? Да вы…

Грегори едва не задохнулся.

– Вы меня не проймете, мистер Виджел, – произнес преподобный с мрачной полуусмешкой. – Я знаю свой долг.

Не без труда Грегори совладал с собой.

– Заявленное вами может сойти с рук только духовному лицу, – выдал он леденящим тоном. – Будьте столь любезны, объяснитесь.

– Объяснение самое простое – я говорил о том, что видел собственными глазами.

И он поднял эти самые глаза на Грегори. Зрачки были не крупнее точек, оставляемых уколом булавки, светло-серая радужка имела водянистый блеск, белки налились кровью.

– Если вам угодно знать, я собственными глазами видел, как вот в этом самом зимнем саду ваша подопечная целовалась с мужчиной.

Грегори воздел руку, из груди вырвалось придушенное:

– Да как вы смеете!

Нижняя губа – признак невозмутимости – вновь была выпячена.

– Смею, мистер Виджел, очень даже смею, притом не только на словах, как вы будете иметь возможность убедиться. Поэтому и повторяю: прекратите дело о разводе, не то я сам его прекращу!

Грегори шагнул к окну. Когда он вновь повернулся в сторону преподобного, признаков ярости в его лице заметно не было.

– Вы повинны в отсутствии такта, – отчеканил он. – Можете и дальше заблуждаться, можете думать, что вам угодно, и поступать, как вам угодно. Процесс пойдет своим чередом. Прощайте, сэр.

И, резко развернувшись, Грегори покинул гостиную.

Мистер Бартер дернулся было за ним. Слова «Вы повинны в отсутствии такта» вертелись в его мозгу, покуда каждый крошечный кровеносный сосудик его лица и шеи не раздулся до состояния, близкого к микровзрыву. Тогда-то, с хриплым воплем – такие звуки издает страдающее животное – преподобный ринулся к двери. Дверь закрылась у него перед носом, а поскольку он уже давно дал зарок не сквернословить и неукоснительно его выполнял, близость апоплексического удара не подлежала сомнению.

Внезапно преподобный перехватил взгляд миссис Пендайс: она стояла у входа в оранжерею, в лице ни кровинки, брови вскинуты, – и под этим взглядом мистеру Бартеру удалось наскрести толику самообладания.

– Что-то не так, мистер Бартер?

Преподобный усмехнулся:

– Нет, все в порядке. Прошу меня извинить, но мне пора. Приходские дела, знаете ли.

На воздухе головокружение и удушье отступили, но легче преподобному не стало. Он переживал один из тех психологических моментов, кои вынуждают человека явить свою истинную суть. Привыкший лукавить сам с собой фразой: «Что ж, я человек вспыльчивый, зато отходчивый», мистер Бартер, по причине данной ему власти, ни разу еще не имел шанса определить границы своей неуступчивости. Всю жизнь у него была возможность сразу выплескивать недовольство, и он даже не подозревал, сколь крепок в нем старый английский дух, не ведал, сколь мучительны тиски обиды. Мистер Бартер и теперь, в эту самую минуту, сознавал только одно: вот он, представитель духовенства, собрался исполнить свой очевидный долг, а его столь чудовищно оскорбили; нет, это просто не укладывалось в голове! Чем дальше, тем невыносимее казалась мистеру Бартеру мысль, что женщина вроде этой миссис Беллью дерзает призывать на свою сторону правосудие – ибо она недалеко ушла от шлюхи, ибо он сам застукал ее целующей Джорджа Пендайса. Скажи теперь кто-нибудь мистеру Бартеру, что от его негодования разит дешевым пафосом, что мелкая его душа со своими мелкими суждениями, в слепом сознании собственной непогрешимости ковыляет по узехонькой тропке и даже не догадывается о наличии небесного купола, под которым живут себе миллионы созданий, ничуть не менее значимых, чем она, раскрой кто-нибудь ему глаза на данный факт – мистер Бартер был бы в шоке. С каждым шагом негодование преподобного сгущалось, как сгущаются предгрозовые тучи, и крепла решимость не допустить как оскорбления морали, так и пренебрежения к нему, Хасселу Бартеру.

«Вы повинны в отсутствии такта!» Эта реплика жалила, и на концентрацию яда ничуть не влиял тот факт, что преподобному было решительно непонятно, о каком еще такте в данных обстоятельствах может идти речь. Впрочем, он и не старался понять. Ему, представителю духовенства и джентльмену, нанесено чудовищное оскорбление – разве этого не довольно? Общественная мораль под угрозой. На Джорджа мистер Бартер не сердился – его праведный гнев был направлен исключительно на женщину. До сих пор женщины глядели в рот мистеру Бартеру: он властвовал над ними, карал и миловал, – но это… это – безнравственность в чистом виде! Мистер Бартер и сразу не одобрил разрыва миссис Беллью с мужем, как вообще никогда не одобрял миссис Беллью! Шаги преподобного устремились в сторону поместья «Сосны».

Из-за живых изгородей сонно взирали на него коровы; зеленый дятел хохотнул на соседнем поле; в платанах, что распустились раньше обыкновенного, гудели пчелы. Весна улыбалась, и бесчисленные творения земли занимались своими делами, безразличные к грузной черной фигуре, что двигалась проселком, тяжело ступая, пряча под широкополой шляпой набыченную физиономию.

Джордж Пендайс, завидев преподобного, скрылся в глубине извозчичьей пролетки, которую тащила серая кляча (другие экипажи крайне редко оказывались на станции Уорстед-Скейнс). Джордж не забыл, каким тоном вещал в курительной комнате преподобный в тот вечер, когда матушка устроила танцы; он вообще был памятлив на обиды. Дребезжала пролетка, пропахшая конюшней и табаком; Джордж за всю дорогу не шелохнулся, не отвел тоскливого взгляда от спины возницы да серых конских ушей, пока его не подвезли прямо к парадному крыльцу.

Он сразу прошел к себе, бросив прислуге, что останется ночевать. Миссис Пендайс встретила известие с радостью и страхом и поспешно переоделась к ужину, чтобы как можно скорее увидеть сына. Сквайр появился в ее комнате, как раз когда она собиралась спуститься в гостиную. Весь день он провел в суде первой инстанции и был охвачен опасениями за будущее, что случалось с ним крайне редко.

– Почему ты не оставила Виджела ужинать? – спросил сквайр. – Я одолжил бы ему фрак и прочее. Я хотел потолковать с ним насчет страховки – он знает, почему я тревожусь. Налог на наследство и сейчас огромный, а если радикалы придут к власти, то, пожалуй, увеличат его раза в полтора.

– Я приглашала Грегори, – сказала миссис Пендайс, – но он ушел, даже не простившись.

– Ни с чем не сообразный тип!

Несколько минут сквайр распространялся на тему погрешностей в воспитании Грегори Виджела. У него самого на каждый случай имелась четкая схема.

– Этот Пикок снова создает мне проблемы. Вот уж упрямец из упрямцев – такого свет не ви… Куда ты торопишься, Марджери?

– Джордж приехал!

– Джордж? Так ведь ты его за ужином увидишь! А у меня куча новостей. Сегодня мы разбирали дело о поджоге. Старый Куорримен в отлучке, вместо него председательствовал я. Виновник – Вудфорд, тот самый, которого мы судили за браконьерство; вопиющий случай. Не успел освободиться – и пожалуйста! Защита пыталась представить его невменяемым – а ведь Вудфорд мстил, и как гнусно! Ничего, у нас не отвертишься: виновен – и точка! Болтаться ему на виселице, мерзавцу. Изо всех преступлений поджог является самым…

Мистер Пендайс отчаялся сыскать слово для характеристики сего деяния и, не разжимая зубов, длинно втянул воздух и проследовал в свою гардеробную. Миссис Пендайс вышла тихо и поспешно и направилась в комнату сына. Джордж, в одной рубашке, застегивал запонки.

– Мальчик мой, давай я тебе помогу! Ах как скверно накрахмалены манжеты! Но мне в радость иногда оказать тебе маленькую услугу!

– Как ты тут жила, мама? – спросил Джордж.

Лицо миссис Пендайс приняло выражение отчасти печальное, отчасти кокетливое, но в целом жалкое. «Что, уже? Ах, не отстраняйся от меня!» – будто бы говорила миссис Пендайс.

Вслух она произнесла:

– Очень хорошо, спасибо, милый. Как дела у тебя?

Джордж, избегая встречаться с ней взглядом, выдавил:

– Более-менее. На прошлой неделе я сильно проигрался на Сити.

– Это скачки так называются? – спросила миссис Пендайс, а чутьем угадала: сын сразу выдал плохую новость, чтобы отвлечь ее внимание от другого, главного, потому что к нытикам никогда не принадлежал.

Миссис Пендайс присела на диван; она знала, что вот-вот прозвучит гонг, призывая семью к столу, но тянула время, чтобы подольше побыть наедине с сыном.

– А другие новости есть, милый? Мы так давно не виделись. Кажется, я тебе все наши дела описала в письмах. Ты знаешь, что у Бартеров скоро пополнение?

– Опять? Я видел Бартера по дороге домой, и еще подумал: что это он такой мрачный?

На мгновение взгляд миссис Пендайс стал страдальческим.

– Едва ли мистер Бартер расстроен именно по этой причине, сынок. – Она осеклась, но тотчас заговорила вновь, чтобы унять собственные страхи: – Если бы я знала, что ты приедешь, я бы оставила на ужин Сесила Тарпа. Наша Вик принесла очаровательных щенков. Тебе щенок не нужен? У них у всех, вообрази, глазки словно обведены черным – это такая прелесть.

Миссис Пендайс глядела на Джорджа, как способна глядеть только мать: украдкой, отмечая каждую мелочь, с тревогой ловя каждое движение, каждую перемену в обожаемом лице и более того – стараясь угадать, что скрывается за внешней выдержкой, какие сердечные муки.

«Он несчастлив, несчастлив! – думала миссис Пендайс. – Он уже не тот, что в прошлый свой приезд, а я не знаю причины. Он так отдалился от меня; о как он отдалился!»

Она поняла: Джордж приехал нынче, потому что ему тоскливо и одиноко; повинуясь сыновнему инстинкту, он ищет утешения у матери. Однако знала миссис Пендайс и другое: нельзя лезть с расспросами, иначе Джордж еще больше отдалится, а она этого не вынесет. Вот она и молчала, все силы направляя на то, чтобы скрыть от сына душевную боль.

По лестнице вниз миссис Пендайс шла под руку с Джорджем. Она опиралась на эту руку весьма тяжело, словно в очередной раз тщилась обрести близость с ним и забыть чувства, которые мучили ее в течение всей зимы. Чувства эти были: почти полная уверенность в собственной ненужности сыну и сознание, что он закрылся от нее, что к нему не подступишься.

Мистер Пендайс и девочки уже сидели в гостиной при столовой.

– Ну, Джордж, – сухо произнес сквайр, – молодец, что приехал. В весеннюю пору торчать в Лондоне – кошмар! Как ты это выдерживаешь? Хорошо бы тебе погостить лишний денек: мы бы с тобой прокатились по поместью, а то ты совсем не в курсе наших дел. Я в любую минуту могу умереть – учитывай это. Короче, оставайся.

Джордж метнул на отца мрачный взгляд:

– Извини, у меня важная встреча в Лондоне.

Мистер Пендайс поднялся и встал спиной к камину.

– Вот, извольте радоваться: я прошу о мелочи, притом для твоей же пользы, а у тебя, видите ли, важная встреча. Всегда одно и то же, а матушка твоя за тебя горой. Би, сыграй мне что-нибудь.

Сквайр терпеть не мог, когда для него играли, но ничего другого ему в голову не пришло, и к тому же данное распоряжение имело все шансы быть исполненным.

Отсутствие гостей за ужином почти не повлияло на церемонию, которая в Уорстед-Скейнс считалась главным событием дня. Правда, перемен блюд было всего лишь семь, да и шампанское не подали. Сквайр употребил бокал-другой кларета и не обошелся без своей обычной присказки: «Мой дражайший родитель всю жизнь ежевечерне выкушивал бутылку портвейна – и хоть бы что. Меня такая практика за год свела бы в могилу».

Девочки пили воду. Миссис Пендайс, имевшая тайную слабость к шампанскому, цедила по глоточку испанское бургундское – его заказывал для нее мистер Пендайс, причем по очень умеренной цене. Откупоренная бутылка закрывалась специальной пробкой и следующим вечером вновь ставилась на стол. Миссис Пендайс предложила вина Джорджу.

– Отведай моего бургундского, милый, оно очень вкусное.

Но Джордж отказался, потребовал виски с содовой и смерил мрачным взглядом дворецкого, который, подавая ему бокал, дерзнул скроить недовольную мину.

Ужин благотворно повлиял на душевное состояние сквайра, хотя и не развеял полностью его невеселых дум о будущем.

– Вы, молодые люди, – заговорил сквайр, дружелюбно взглянув на сына, – ужасные индивидуалисты. Развлечения вы превратили в целый бизнес. Пикет, скачки, бильярд, еще бог знает что – этак каждый из вас к пятидесяти годам совершенно истреплется. Вы не даете работы собственному воображению. Лучше бы позаботились о неминуемой старости, когда бодрость вам пригодится, но нет – вам кажется, что молодости конца не будет. Просто смешно! – Мистер Пендайс уставился на дочерей и глядел до тех пор, пока они не воскликнули:

– Ах, папа, как ты можешь!

Нора, более решительная, чем Би, добавила:

– Не правда ли, мама, папа невыносим?

Однако миссис Пендайс неотрывно глядела на сына. Как долго он не приезжал, как долго пустовало его место за столом!

– Сегодня мы сыграем в пикет, Джордж, – произнесла миссис Пендайс.

Джордж поднял глаза и кивнул с невеселой улыбкой.

По толстому мягкому ковру неслышно двигались вокруг стола дворецкий и второй лакей. Свет восковых свечей мерцал на серебре, добавлял фруктам глянца, цветам – сияния, девичьим шейкам – молочной белизны. Румяное лицо Джорджа казалось еще здоровее, накрахмаленная манишка – еще ослепительнее. Свет играл гранями драгоценных камней в кольцах, что унизывали длинные белые пальцы миссис Пендайс, подчеркивал прекрасную осанку и щеголеватость сквайра. Воздух был тяжеловат от сладкого запаха азалий и нарциссов. Глаза Беатрисы туманились мыслями о молодом Тарпе: нынче он признался ей в любви, и она боялась, что отец не даст согласие. Миссис Пендайс думала о Джордже, украдкой бросая взгляды на его хмурое лицо. Тишину нарушало только позвякивание столовых приборов да голоса Норы и сквайра – отец и дочь говорили о пустяках.

А за пределами столовой (высокие окна были распахнуты) лежала в ночном покое земля. Луна (оттенком – абрикос, формой – соверен) зависла над вершинами кедров; в ее свете безмолвствовали поля, но зато, почти околдованные им, лепетали сквозь полусон живые изгороди. Магический круг, а за его пределами непостижимая, неведомая тьма – великая тьма, сумевшая скрыть все тревоги мира от глаз тех, кому столь уютно в особняке.