Миссис Пендайс, которая до сих пор по воле мужа делила с ним спальню, выбрала для новости о решении Грегори те десять минут, когда мистер Пендайс уже пробудился, но еще не поднялся с постели. Время было благоприятное, ведь мистер Пендайс частично оставался во власти сна.

– Хорас, – начала миссис Пендайс, от волнения помолодев лицом, – Григ считает, что Элен Беллью невозможно оставаться в теперешнем положении. Разумеется, я сказала ему, что тебе это не понравится, но Григ непреклонен: Элен так дальше жить нельзя, она просто должна развестись с капитаном Беллью.

Мистер Пендайс лежал на спине.

– Что-что? – переспросил он.

Миссис Пендайс продолжала:

– Я знала, что тебя это встревожит, но в самом деле… – Она устремила взор в потолок. – По-моему, нам следует думать в первую очередь об Элен.

Сквайр сел в постели:

– Погоди – что насчет Беллью?

Миссис Пендайс не сводила глаз с потолка, голос ее сделался похож на лепет.

– Пожалуйста, не сердись, дорогой, это так утомительно. Если Григ говорит, что Элен следует развестись с капитаном Беллью, значит, так надо.

Хорас Пендайс плюхнулся на подушку и тоже принялся созерцать потолок.

– Развестись! – воскликнул он. – Ну конечно! Этого типа вообще следовало бы вздернуть. Я ведь рассказывал тебе, как вчера он чуть меня не задавил. Негодяй! Что себе позволяет – и какой дурной пример подает всей округе! Если б не мое хладнокровие, он бы свалил меня, как кеглю, и Би заодно.

Миссис Пендайс вздохнула:

– Ты чудом спасся, дорогой.

– Развестись! – снова завел мистер Пендайс. – Вот именно! Давно надо было это сделать. Я чуть не погиб: еще бы фут – и меня бы сшибли!

Миссис Пендайс отвлекла взор от потолка.

– Поначалу я сомневалась: а вдруг это неправильно? Но я очень рада, что ты именно так принял новость.

– Принял новость! Вот что я тебе скажу, Марджери: подобные инциденты заставляют задуматься. Вчера на вечерней проповеди, пока Бартер вещал, я спрашивал себя: что сталось бы с поместьем, если бы… если бы… – Мистер Пендайс хмуро оглядел комнату. – Даже при теперешнем положении дел я едва свожу концы с концами. А что до Джорджа, он не лучше готов вести хозяйство здесь, на этой земле, чем ты, Марджери: с ним убытки будут исчисляться тысячами.

– Боюсь, все мысли и интересы Джорджа сосредоточены в Лондоне. И у меня есть догадка, что Джордж… что он слишком часто бывает с…

Миссис Пендайс осеклась, сама себя пребольно ущипнув под одеялом. Щеки ее вспыхнули.

– У Джорджа, – говорил между тем мистер Пендайс, следуя собственному ходу мыслей, – начисто отсутствует деловая хватка. К примеру, с субъектом вроде Пикока он бы в жизни не сладил. А ты ему во всем потакаешь. Нашему сыну пора жениться и осесть в поместье.

Миссис Пендайс внезапно побледнела:

– Нравом Джордж так похож на бедного Хьюберта.

Хорас Пендайс извлек часы из-под подушки.

– Ох! – воскликнул он, однако воздержался от рефрена «уж эти твои родственники!», ведь еще и года не прошло, как умер Хьюберт Тоттеридж. – Без десяти восемь, а ты меня разговорами задерживаешь. Мне пора принимать ванну.

В пижаме в очень широкую синюю полоску, сероглазый, седоусый, худощавый и прямой, мистер Пендайс остановился на пороге ванной.

– У девочек воображения ни на грош. Угадай, что сказала мне Би? «Надеюсь, он поспел к поезду!» Поспел к поезду! Боже милосердный! При том, что родной отец мог… мог…

Сквайр не кончил фразы. Одни только резкие выражения вертелись у него на языке при мысли об опасности, которой он избегнул, но употреблять их было противно его натуре и воспитанию, ведь тогда вышло бы, что он слишком упирает на риск для бренной плоти.

Во время завтрака он сердечнее, нежели всегда, говорил с Грегори, который собирался уехать первым поездом; в обычных обстоятельствах мистер Пендайс держался с ним настороженно, как и следует держаться с кузеном жены, особенно если тот имеет чувство юмора.

– Прекрасный человек, только совершеннейший радикал, – характеризовал он Грегори, ибо не мог сыскать другого ярлыка для его чудачеств.

Грегори больше не заговаривал о предмете своего визита. На станцию его вез в брогаме первый грум; Грегори снял шляпу и высунулся в окно, как бы желая, чтобы из головы нечто ветром выдуло. Он и в поезде всю дорогу смотрел в окно. На лице его полунасмешка сменялась полузамешательством, а перед глазами медленно разворачивались панорамные виды. Поместье за поместьем, церковь за церковью являлись в осеннем свете, среди полей, окруженных живыми изгородями, среди охотничьих угодий, одетых в золото и медь, а вдали, там, где плоскость начинала забирать вверх, плелся за плугом пахарь, очень четкий на фоне неба.

В Лондоне Грегори нанял кеб и поехал к своим поверенным, чья контора помещалась на Линкольнс-Инн-Филдс. Его провели в кабинет, лишенный всяких вещественных намеков на занятие хозяина, кроме стопки юридических отчетов да букетика фиалок в стакане со свежей водой. Эдмунд Парамор, старший партнер фирмы «Парамор и Херринг», чисто выбритый мужчина шестидесяти лет, с волосами стального цвета, зачесанными надо лбом наподобие петушиного гребешка, приветствовал Грегори улыбкой:

– А, Виджел! Как поживаете? Только что из деревни, верно?

– Из Уорстед-Скейнс.

– Хорас Пендайс – мой клиент. Итак, чем могу служить? Что, ввязались вы в это гиблое дело – я говорю о вашем обществе?

В течение целой минуты Грегори Виджел молча сидел в кожаном кресле, где сиживало, уповая на утешение, немало клиентов; мистер Парамор, единожды взглянув на него (но взгляд этот словно явился из самых глубин души), тоже замер с лицом серьезным и мрачным. На минуту между этими столь разными людьми возникло слабое сходство. Оно касалось только глаз, только манеры смотреть – с одинаковой степенью честности и упорства.

– Это боль моя, – произнес Грегори.

Мистер Парамор нарисовал на промокашке рожицу.

– Но пришел я, – продолжил Грегори, – по поводу развода моей подопечной.

– Миссис Джаспер Беллью?

– Да. Ее положение невыносимо.

Мистер Парамор испытующе взглянул на Грегори:

– Дайте-ка вспомнить: она и ее муж некоторое время живут порознь.

– Да, уже два года.

– Вы действуете с ее разрешения?

– Я с ней говорил.

– Полагаю, вам известны определенные законодательством условия для развода?

Грегори ответил с вымученной улыбкой:

– Я в них нетверд: не ознакомился ни с одним подобным случаем, сама идея мне претит.

Мистер Парамор снова усмехнулся, затем вдруг сделался суров.

– Нужны доказательства определенного рода. Вы располагаете хоть какими-нибудь доказательствами?

Грегори запустил пальцы в волосы:

– Не думаю, что возникнут трудности. Беллью согласен, они оба согласны!

Мистер Парамор так и уставился на него.

– А какое это имеет отношение к делу?

Грегори ответил столь же удивленным взором:

– Но ведь развод желателен обеим сторонам и нет никаких препятствий – что ж тут трудного?

– Боже милосердный! – воскликнул мистер Парамор.

– Я виделся с Беллью не далее как вчера. Даже не сомневаюсь, что сумею его убедить и он примет любые ваши условия! – заверил Грегори.

Мистер Парамор обнажил зубы и сделал длинный вдох.

– Вам когда-нибудь доводилось слышать, – начал он сухо, – о таком приеме, как тайное соглашение?

Грегори вскочил и принялся мерить шагами комнату.

– Нет, не доводилось, я вообще ничего в этом не смыслю. Сама идея развода мне отвратительна. Я привык считать, что брачные узы святы, но, когда, против Господней воли, их святость нарушается, думать о формальностях просто мерзко. Мы ведь живем в христианской стране, мы все из плоти и крови. В чем же суть, в чем смысл этой упомянутой вами гнусности?

Тирада утомила Грегори – он почти упал в кресло и подпер ладонью подбородок. Мистер Парамор – вот странность – вместо того, чтобы улыбаться, глядел зловеще.

– Супруги, несчастливые в браке, не должны показывать вида, что согласны развестись, – заговорил он. – Для дела нужно, чтобы один из супругов выглядел желающим удержать другого – и при этом пострадавшим. Необходимы свидетельства дурного обращения, в данном случае – физического насилия или оставления без средств к существованию. Свидетельства должны быть непредвзятые. Таков закон.

– Но почему? – не поднимая глаз, спросил Грегори.

Мистер Парамор вынул из стакана фиалки и поднес к носу.

– Что – почему?

– Почему нельзя обойтись без этой закулисной игры, без окольных путей?

Лицо мистера Парамора с пугающей быстротой вновь изменилось – зловещий взгляд уступил место улыбке.

– А как же иначе, по-вашему, сохранять нравственные устои?

– То есть это очень нравственно – принудить людей ко греху, не дав им иного способа стать свободными?

Мистер Парамор принялся черкать по рожице на промокашке:

– Где ваше чувство юмора, Виджел?

– Не вижу здесь ничего смешного, Парамор.

Мистер Парамор подался вперед.

– Друг мой, – веско произнес он, – я ни на минуту не отрицаю того факта, что наша система является причиной огромного количества совершенно лишних страданий, я не утверждаю, что системе не нужны реформы. То же самое вам скажет большинство юристов и практически любой думающий человек. Но это тема обширная, и польза от ее обсуждения в данном случае сомнительна. Мы займемся вашим случаем и постараемся добиться успеха. Вы с самого начала допустили оплошность. Первое, что мы сделаем, это напишем миссис Беллью и пригласим ее сюда. За капитаном Беллью придется установить слежку.

– Это гадко, – сказал Грегори. – Неужели нельзя обойтись без слежки?

Мистер Парамор куснул указательный палец:

– Так у нас больше шансов. Не беспокойтесь, мы все устроим.

Грегори поднялся, прошел к окну и вдруг выпалил:

– Закулисные игры мне претят!

Мистер Парамор улыбнулся:

– Конечно, как и всякому порядочному человеку. Только надо ведь принимать во внимание закон.

И снова Грегори прорвало:

– Да неужто вообще никому нельзя развестись без скотства и соглядатайства?

Мистер Парамор произнес серьезным тоном:

– Это трудно, а пожалуй, и невозможно. Видите ли, закон базируется на определенных принципах.

– И на каких же?

Улыбка начала было приподнимать уголки губ мистера Парамора, да погасла.

– На духовных, друг мой, на духовных. Согласно таковым персона, желающая развода, ipso facto[46] теряет положение в обществе. Скотство и соглядатайство здесь не имеют первостепенного значения.

Грегори вернулся к столу, сел, схватился за голову:

– Прошу вас, Парамор, не шутите так. Мне это причиняет боль.

Мистер Парамор впился взглядом в понурую голову своего клиента.

– А я и не шучу, боже сохрани! Вы любите поэзию? – Открыв шкаф, мистер Парамор достал томик в переплете красной кожи. – Сейчас прочту вам из моего любимого поэта.

Эти строки, по-моему, стоят всех философствований.

– Парамор, – заговорил Грегори, – моя подопечная очень мне дорога – дороже любой другой женщины из тех, с кем я знаком. Передо мной сейчас ужаснейшая дилемма. На одной чаше весов – гадкие подковерные методы и унизительность публичного бракоразводного процесса, на другой чаше – моя подопечная: красивая, веселая, общительная женщина. Каково ей жить совсем одной здесь, в Лондоне, где каждый порочный мужчина и каждая злоречивая кумушка смотрит на нее как на законную добычу? Сам я осознал двусмысленность ее положения совсем недавно – и это была горькая пилюля. Да простит меня Господь! Я даже советовал ей вернуться к Беллью – но это, кажется, невозможно. Что же мне делать?

Мистер Парамор поднялся.

– Знаю! – воскликнул он. – Знаю! Дорогой мой друг, я знаю! – Парамор чуть отворотился от Грегори и замер на целую минуту. – Для нее лучше, – внезапно заговорил он, – отделаться от мужа. Я сам поеду к ней. Мы постараемся, чтобы урон ее чувствам был минимальный. Я отправляюсь к ней сегодня же и дам вам знать о результатах.

Словно под действием одного и того же инстинкта, Грегори и Парамор протянули друг другу руки и обменялись пожатиями, избегая, впрочем, визуального контакта. Затем Грегори сгреб свою шляпу и широким шагом вышел из комнаты.

Он направился прямо на Ганновер-сквер, в свое общество. Контора находилась на самом верхнем этаже, над конторами всех прочих обществ, что арендовали помещения в этом здании. Общество Грегори занесло на такую высоту, что из его окон (от пола до подоконников было пять футов) виднелось только небо.

В углу печатала на машинке румяная темноглазая девушка с покатыми плечами. Поодаль, ближе к окну (или небу), за бюро со стопкой надписанных конвертов, писем, требующих ответа, и номеров газеты, издаваемой обществом, сидела женщина в летах – седая, с вытянутым худым обветренным лицом и лучистыми глазами. Хмурясь, она перечитывала некий рукописный текст.

– Мистер Виджел! – воскликнула седая женщина. – Как хорошо, что вы пришли. Вот этот пассаж мы не можем пропустить. О нет, только не в таком виде!

Грегори взял листок и прочел сомнительный пассаж.

«Случай Евы Невилл столь прискорбен, что мы вынуждены спросить тех наших читательниц, коим гарантирована полная безопасность, кои ведут жизнь если не роскошную, то уж наверняка обеспеченную, не терпят нужды и не ведают тревог в своих поместьях. Мы спрашиваем их, что стали бы делать они на месте бедной Евы Невилл, очутившись в огромном городе, без друзей, без денег, без надлежащего гардероба? Как бы они сопротивлялись коварству одного из этих дьяволов в человечьем обличье, что вечно охотятся на слабый пол? Пусть каждая из наших читательниц спросит себя: «А я бы устояла там, где оступилась Ева Невилл?»

– В таком виде пассаж печатать нельзя, – повторила седая женщина.

– И в чем же тут проблема, миссис Шортмен?

– В том, что мы переходим границы дозволенного. Вообразите себе леди Молден или любую другую нашу подписчицу; никто или почти никто из них не в состоянии поставить себя на место бедной Евы. Подобное предложение, несомненно, их оскорбит.

Грегори запустил пальцы в шевелюру:

– Неужели мы просим невозможного?

– Все потому, что вы с самого начала раскрыли столь ужасные подробности дела бедной девушки.

Грегори вскочил и забегал по комнате.

Миссис Шортмен продолжила:

– Вы, мистер Виджел, давно покинули деревню и уже многое забыли. А я помню. Сельские жительницы не любят огорчаться. К тому же для них и впрямь почти невозможно вообразить себя в подобной ситуации – учитывайте это. Пассаж шокирует их, и мы потеряем подписчиц.

Грегори схватил листок и вручил его машинистке.

– Прошу вас, мисс Мэллоу, прочтите.

Девушка прочла, ни разу не подняв взгляда.

– Ну что, вы согласны с доводами миссис Шортмен? – спросил Грегори.

Мисс Мэллоу вспыхнула и вернула листок.

– Это очень сильно написано, мистер Виджел, но, боюсь, миссис Шортмен права: найдутся те, кто сочтет этот текст оскорбительным.

Грегори Виджел ринулся к окну, распахнул его и замер, уставившись в небо. Обе женщины глядели ему в спину.

– Я бы только чуточку подкорректировала, начиная со слов «в своих поместьях», – мягко заговорила миссис Шортмен. – Вот так: «Разве не пожалели бы они, разве не простили бы эту бедную девушку – совсем одну в огромном городе, без друзей, без денег, без надлежащего гардероба, беззащитную перед коварством одного из этих дьяволов в человечьем обличье, что вечно охотятся на слабый пол?» Все, точка.

Грегори вернулся к столу.

– Никаких «простили бы», – отрезал он. – Никаких «простили бы»!

Миссис Шортмен взяла ручку.

– Вы не сознаете, – начала она, – до чего скандально это звучит. Только подумайте, в какое количество пасторских домов попадет этот номер нашей газеты. Осторожность всегда была нашим кредо, мистер Виджел. Описывая случай Евы Невилл, вы обошлись без метафор, выражались даже прямее, чем обычно. Наши читательницы не смогут войти в ее положение – о нет, не смогут. На это способна разве одна женщина из целой сотни – и уж точно не сельская жительница, ведь такие-то как раз жизни и не видали. Я знаю, что говорю, потому что сама дочь сквайра.

– А я сын священника, – улыбнулся Грегори.

Миссис Шортмен ответила укоризненным взглядом.

– Давайте без шуток, мистер Виджел. Мы рискуем, на кону само существование нашей газеты. Я и так за последнее время получила гору писем от недовольных читательниц – все они уверены, что прискорбные случаи с девушками следует описывать как-нибудь поделикатнее. Вот я прочту вам одно такое письмо.

«БОРНФИЛД, дом приходского священника, 1 ноября

Уважаемая госпожа!

В целом питая сочувствие к вашим благим делам, я вынуждена отказаться от подписки на вашу газету, покуда она печатается в ее нынешнем виде, ибо далеко не всегда нахожу ваши публикации пригодными для прочтения моими дочерьми. Сколь бы ни были правдивы ваши описания прискорбных сторон жизни, ознакомление с таковыми моих дочерей я полагаю неразумным и неправильным.

С искренним уважением, Уинифред Тудденгем.

P. S. Кроме того, газета, волею случая оказавшись в руках моих горничных, может повлиять на них весьма дурно».

Это письмо, мистер Виджел, я получила не далее как нынче утром, – добавила миссис Шортмен.

Грегори закрыл лицо ладонями и замер; в этой позе он до того походил на молящегося, что миссис Шортмен с мисс Мэллоу не издавали ни звука. Наконец, он вскинул голову – но лишь за тем, чтобы повторить:

– Никаких «простили бы», миссис Шортмен, никаких «простили бы»!

Миссис Шортмен вычеркнула эти слова.

– Будь по-вашему, мистер Виджел, но помните, что мы рискуем.

Вновь застрекотала в углу замершая было печатная машинка.

– Теперь насчет этой пьяницы, этой Миллисент Портер, – начала миссис Шортмен. – Боюсь, она безнадежна.

– Что еще с ней случилось? – спросил Грегори.

– Опять рецидив. Уже пятый по счету.

Грегори отвернулся к окну и вперил взор в небо.

– Я зайду к ней. Миссис Шортмен, дайте мне ее адрес.

Миссис Шортмен заглянула в зеленый блокнот.

– Миссис Портер, Билкок билдинг два, Блумсбери. Мистер Виджел!

– Да?

– Мистер Виджел, хорошо бы вы поменьше возились со всякими отпетыми субъектами. Толку не будет, а время ваше бесценно.

– Умыть руки в отношении этих несчастных, миссис Шортмен? Да у меня просто нет выбора.

– Как это нет выбора, мистер Виджел? Вам следует разграничивать случаи. Простите, что говорю так, но, право же, иногда мне кажется, что вы теряете время.

Грегори обернулся к машинистке.

– Мисс Мэллоу, скажите-ка, права миссис Шортмен или нет? Я и впрямь теряю время?

Машинистка густо покраснела и заговорила, глядя прямо перед собой:

– Кто я такая, чтобы судить, мистер Виджел? Но это вызывает тревогу.

Грегори улыбнулся добродушно и вместе с тем обескураженно.

– Нет, я ее спасу, я это знаю. Билкок билдинг, два, стало быть, – повторил он и добавил, по-прежнему глядя в небо: – Как ваша невралгия, миссис Шортмен?

– Ужасно! – с улыбкой ответила миссис Шортмен.

Грегори быстро обернулся:

– Так вам же дует! Простите меня.

Миссис Шортмен покачала головой:

– Нет, мне не дует, вот разве Молли может просквозить.

– Ах нет! – живо отозвалась машинистка. – Пожалуйста, мистер Виджел, ради меня не надо закрывать окно.

– Вы не лукавите?

– Ничуть, – ответили женщины.

С минуту все трое глядели в небо. Затем миссис Шортмен сказала:

– Все дело в том, что корень зла – это ее муж, но как раз его-то вам и не выкорчевать.

Грегори повернул голову.

– А, этот тип! Если бы только она могла разойтись с ним! Давно следовало это сделать – прежде, чем он довел ее до пьянства. Почему она не ушла от него, миссис Шортмен, почему?

Глаза миссис Шортмен засияли нездешним светом.

– Наверно потому, что ей не на что было жить. Вдобавок она тогда была добродетельной женщиной. А добродетельная женщина развода не хочет…

Под взглядом Грегори миссис Шортмен осеклась.

– Как, и вы, и вы тоже, миссис Шортмен, среди фарисеев?

Миссис Шортмен вспыхнула:

– Она хотела спасти его, мистер Виджел, наверняка она хотела спасти его.

– Выходит, тогда вы и я…

Грегори не закончил фразы и снова отвернулся к окну. Миссис Шортмен, в волнении кусая губы, тоже смотрела в небо.

Личико мисс Мэллоу перекосилось от испуга, пальцы стучали по клавишам быстрее, чем когда-либо.

Грегори заговорил первым.

– Пожалуйста, простите меня, – начал он мягко. – Я забылся, ведь меня это лично касается.

Миссис Шортмен отвлеклась от созерцания небес.

– О, мистер Виджел, я ведь не знала…

Грегори улыбнулся:

– Ну, будет, будет. Смотрите, как мы напугали бедняжку мисс Мэллоу!

Мисс Мэллоу взглянула на Грегори, Грегори взглянул на нее, и все трое снова уставились в небо. То было основное развлечение этого маленького коллектива.

Грегори работал до трех, затем пошел в кафе-пекарню, где выпил чашку кофе и съел кусок пирога, – это был его обед. Перекусив, он дождался омнибуса и забрался на империал. С улыбкой на лице, со шляпой в руке ехал Грегори по направлению к Вест-Энду, мысли же его были направлены на Элен Беллью. Думать о ней – лучшей, прекраснейшей женщине в мире – давно вошло у Грегори в привычку; в думах об Элен Беллью он поседел, а потому расставаться с привычкой уже нечего было и думать. И, пока он сидел так, подставив ветру непокрытую голову, встречные женщины улыбались и говорили себе: «Какой красивый мужчина!»

Однако Джордж Пендайс, который увидел Грегори из окна «Клуба стоиков», улыбнулся иначе, ибо при виде Грегори его всегда немного коробило.

Природа, создавшая Грегори Виджела мужчиной, давно уже обнаружила, что он отбился от рук – живет в воздержании, сам себя лишает радостей женского общества, даже общества тех жалких созданий, которым оказывает помощь. И вот природа (а ей не по нраву, если творение ускользает из-под контроля) взяла-таки свое, отыгралась, наградив Грегори нервозностью и горячностью. «Чудачеств не потерплю, – словно заявила природа. – А это мое творенье чудит не в меру». Грегори родился с необузданным темпераментом (нередкое явление в нашем туманном климате). И как не дано человеку прибавить себе росту хотя на один локоть[48], так не дано ему отнять у себя и толику горячности. Грегори была несносна мысль, что азиат до конца своих дней останется азиатом: он полагал, что забота и внимание однажды отбелят его желтую кожу. Взгляды людей столь же разнятся, как и их лица, и нет двух смертных с одной и той же жизненной философией, но Грегори был убежден: любой человек, прискорбно чуждый ему по мировоззрению, со временем станет куда ближе, надо только без устали внушать ему, что он заблуждается. В Великобритании, к слову, не один Грегори Виджел тешился этой святой верой.

Для реформаторских инстинктов Грегори Виджела сущим наказанием были его сверхчувствительные нервы. Врожденная деликатность неизменно давала о себе знать и пагубно сказывалась на всех благородных начинаниях. Потому-то Грегори терпел неудачу за неудачей, о чем обмолвилась миссис Пендайс в разговоре с леди Молден тем вечером, когда устроила танцы в Уорстед-Скейнс.

Грегори сошел с омнибуса неподалеку от квартиры миссис Беллью и с благоговением проделал путь до ее дома и обратно. Он давно уже зарекся видеться с миссис Беллью чаще, чем один раз в две недели, и правила этого строго придерживался, но почти каждый день и почти каждый вечер отклонялся от привычного маршрута, чтобы пройти под ее окнами. Теперь, исполнив сей ритуал, не сознавая его нелепости, все с той же улыбкой, все так же держа шляпу на коленях, Грегори направлялся в Ист-Энд – счастливый даже более, чем если бы повидал миссис Беллью. Вновь проехал он мимо «Клуба стоиков», и вновь Джордж Пендайс (все так же сидевший в эркере) заметил его и усмехнулся.

Грегори уже полчаса как вернулся к себе на Букингем-стрит, когда пришел посыльный с обещанным письмом от мистера Парамора.

Грегори торопливо вскрыл конверт.

«КЛУБ НЕЛЬСОНА», ТРАФАЛЬГАРСКАЯ ПЛОЩАДЬ

Грегори Виджелу, эсквайру

Дорогой Виджел!

Я только что был у вашей подопечной. Случившееся прошлой ночью крайне запутало наше дело. Оказывается, вчера, после вашего визита, муж вашей подопечной приехал в Лондон и явился к ней на квартиру около одиннадцати вечера. Его состояние граничило с delirium tremens[49], и миссис Беллью была вынуждена оставить его у себя на ночь. «Я бы и собаку не выгнала, будь ей настолько худо» – так она выразилась. Визит мистера Беллью затянулся почти до сегодняшнего вечера; точнее, этот человек ушел как раз перед моим приходом. Поистине ирония судьбы, однако объясню вам ее значение – это очень важно. Кажется, я говорил, что закон о разводе базируется на определенных принципах. Один из них подразумевает полную невозможность прощения со стороны истца/истицы. Такое прощение или игнорирование нанесенной обиды называется оправданием и является препятствием для дальнейшего ведения бракоразводного процесса. Суд ревностно следит за соблюдением этого принципа, если же оскорбленная сторона делает нечто могущее быть расцененным как шаг к оправданию, живо цепляется за подобное действие. Боюсь, рассказанное мне вашей подопечной свело на нет все прежние причины для развода, и нам остается только приостановить дело. Продолжать слишком опасно. Иными словами, суд с огромной долей вероятности сочтет поступок вашей подопечной шагом к примирению и готовностью простить. Впрочем, если последуют новые обиды со стороны мистера Беллью, его давние неблаговидные поступки, выражаясь юридическим языком, «возымеют прежнюю силу», нам же дадут надежду – но только в будущем, а никак не в настоящем, и только при указанном мной раскладе. Теперь, когда я лично познакомился с вашей подопечной, мне стала понятна ваша тревога, хотя я отнюдь не уверен, что вы правы, советуя ей развод. Впрочем, если ваше решение останется неизменным, я возьмусь за это дело лично и уделю ему самое пристальное внимание. Мой же вам совет: не изводите себя, дилетанту это не годится, тем более если он, подобно вам, видит не то, что есть, а то, что хочет видеть.

Засим, дорогой Виджел, остаюсь, преданный вам

Эдмунд Парамор.

P. S. Если пожелаете повидать меня, я весь вечер пробуду в своем клубе».

Прочитав эти строки, Грегори шагнул к окну и устремил взор на огни, отраженные в реке. Сердце его бешено колотилось, виски были багровы. Наконец, Грегори спустился, нанял кеб и поехал в «Клуб Нельсона».

Мистер Парамор как раз собирался поужинать и пригласил своего гостя к столу.

Грегори покачал головой:

– Нет, мне не до еды. Как же так, Парамор? Тут, наверное, ошибка? Не может быть, чтобы женщину, которая поступила по-христиански, наказали за милосердие подобным образом.

Мистер Парамор куснул палец:

– Не приплетайте сюда христианство, не то вконец запутаетесь. Христианство не имеет с законом ничего общего.

– Вы ведь говорили о принципах, – начал Грегори, – ссылались на христианскую этику…

– Да, конечно, только я имел в виду принципы, оставшиеся от старой концепции супружества, каковая концепция не допускает даже мысли о разводе. Закон от этой концепции отказался, но принципы никуда не делись…

– Я не понимаю.

Мистер Парамор заговорил медленно, с расстановкой:

– В своем непонимании вы не одиноки. Обычная казуистика. Но вот что мне доподлинно известно, Виджел: в подобных случаях нельзя лезть напролом. Как говорят китайцы, мы должны «сохранить лицо». Притворимся, что не хотим этого развода, но получили оскорбление столь ужасное, что просто вынуждены обратиться к правосудию. Если Беллью в ответ на это промолчит, судье придется принять те факты, которые мы ему изложим. Увы, на таких процессах всегда присутствует чиновник Высокого суда[50]. Имеет вы представление о его задачах и полномочиях?

– Нет, – отвечал Грегори. – Не имею.

– Так я вам объясню. Если есть хоть какие-то обстоятельства, играющие против развода, уж они будут найдены сим чиновником. Я вот лично, пока все в деле не подчищу, в суд его не передаю.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что ваша подопечная не может просить развода лишь на том основании, что в браке она несчастна или что находится в положении, неприемлемом ни для одной женщины; для нее повод настаивать на разводе – это конкретные действия оскорбительного характера, оговоренные в законодательстве. Если же она – к примеру, посредством акта, расцениваемого как прощение, – дала суду повод ей отказать – отказ гарантирован. Кому взбрело развестись, дорогой Виджел, тот да будет тверд как кремень и осторожен как кошка. Понятно вам теперь?

Грегори молчал.

Мистер Парамор смотрел на него испытующе и даже с намеком на жалость.

– Пока нельзя начинать процесс. Вы, кстати, все еще на нем настаиваете? Я написал вам, что не уверен в вашей правоте.

– И вы еще спрашиваете, Парамор? После того что вчера вытворил этот человек, я решительнее прежнего выступаю за развод.

– В таком случае, – произнес мистер Парамор, – мы должны зорко следить за Беллью и надеяться на лучшее.

Грегори протянул ему руку.

– Вот вы поминали мораль, – сказал он. – Выразить не могу, сколь мерзким представляется мне это дело. Доброй ночи.

Он живо развернулся и вышел.

Разум Грегори был смущен, сердце разбито. Бесценную Элен Беллью воображал он стиснутой кольцами огромного липкого змея, и ничуть не легче было ему от мысли, что тот же самый змей душит всех мужчин и женщин, чье супружество не задалось – по вине ли одного или другого супруга или вовсе без чьей-либо вины. И долго еще Грегори слонялся по улицам, продуваемым ветрами, прежде чем направил шаги к дому.