В обычае у миссис Пендайс было проводить воскресное утро в так называемой белой комнате, которая считалась будуаром; там миссис Пендайс теперь и сидела с письмом на коленях. Всего час имелся у нее в распоряжении; потом следовало пройти в смежную комнату, надеть шляпку и отправляться на проповедь. Миссис Пендайс неизменно находила отраду в том, чтобы провести этот час праздно, просто сидя у окна (распахнутого, когда позволяла погода) и глядя на выгон и на приземистую деревенскую церковь, окруженную вязами. Никто не знал, о чем миссис Пендайс думала в это время: разве что о бесчисленных воскресных утрах, которые она вот так же просидела, сложив на коленях руки, готовая ровно без четверти одиннадцать подняться навстречу сквайру с его «пора, дорогая, не то опоздаешь!». За годы такого сидения в темно-каштановых волосах миссис Пендайс появилась седина; волосы сделаются совсем белыми, а миссис Пендайс будет по-прежнему сидеть, сложив руки на коленях, и ждать. Наступит время, когда некому станет сидеть у окна; не исключено, что мистер Пендайс, все еще физически крепкий, однажды, забывшись, войдет и скажет: «Пора, дорогая, не то опоздаешь!»
Впрочем, до этого дня было еще далеко, да и что в нем особенного, если то же самое происходило в сотнях поместий «всех трех королевств»: женщины сидели и седели – те женщины, которые давным-давно, у алтаря в церкви процветающего прихода, расстались с мечтами, переменами и вероятностями жизни сей земной.
Миссис Пендайс окружали «милые собачки»: они растянулись у ее ног, и скайтерьер (он действительно совсем одряхлел) то и дело вываливал длинный язык и облизывал остромысую туфельку, ибо миссис Пендайс в свое время была очень хороша собой и ножки ее до сих пор остались маленькими, изящными.
Подле миссис Пендайс, на одноногом столике, помещалась фарфоровая чаша, полная засушенных розовых лепестков. Они были сбрызнуты эссенцией, которая благоухала розами сорта эглантерия. Секрет этой эссенции миссис Пендайс узнала от своей матушки, когда еще девицей жила в родовом гнезде Тоттериджей, в Уорвикшире; секрет давно уже продали мистеру Абрахаму Брайтмену. Рожденная в 1840 году, миссис Пендайс любила сладкие ароматы и активно ими пользовалась.
Стояло бабье лето; солнечный свет был ярок, но словно подернут влагой, и так же – сквозь дымку печали – глядели на лист бумаги яркие глаза миссис Пендайс. Она перевернула лист и принялась читать сначала. Меж бровей появилась морщинка. Письма, которые требовали решений и подразумевали некую степень ответственности, нечасто попадали к миссис Пендайс, не подвергшись прежде мудрой и справедливой цензуре Хораса Пендайса. Многое лежало на обязанности миссис Пендайс, но среди вопросов, которыми она занималась, ни один не имел, так сказать, касательства до внешнего мира. А в письме было вот что:
«ОСЖД, Гановер-сквер, 1 ноября 1891 г.
Дорогая Марджери!
Я бы хотел увидеться с тобой и обсудить некое дело, поэтому заеду в Уорстед-Скейнс в воскресенье ближе к вечеру. В это время есть поезд. Для ночлега мне сойдет и чердак, если в твоем доме полно гостей – а я полагаю, что так и есть, учитывая время года. Пожалуй, все-таки изложу суть дела. Как тебе известно, я являюсь единственным опекуном Элен Беллью с тех пор, как скончался ее отец. Ее настоящее положение – из тех, в какие не должна попадать ни одна женщина; я убежден, что с этим надо покончить. Сам Беллью не достоин даже мыслей о его дальнейшей судьбе. Я не могу писать о нем не кипятясь, и поэтому не стану писать вовсе. Вот уже два года, как они живут врозь, и вина, насколько мне известно, целиком и полностью лежит на нем. Все это время Элен была беспомощна перед жестоким законом, который и поставил ее в такое положение, но теперь, хвала господу, кажется, мы можем начать бракоразводный процесс. Марджери, ты достаточно меня знаешь; тебе понятно, что я вынес, прежде чем пришел к этому решению. Господь свидетель, если бы я мог иным способом, в обход этого отвратительного акта, обеспечить будущее Элен, я бы это сделал, но не могу. Лишь на тебя одну я полагаюсь, ведь ты симпатизируешь Элен; вдобавок, я должен повидать Беллью. Не утруждай достойного толстого Бенсона и его бесценных лошадей – я прекрасно доберусь пешком и сам донесу свою зубную щетку.
Твой любящий кузен Грегори Виджел».
Миссис Пендайс улыбнулась. Смешно ей не было, но по последней фразе она оценила усилие Грегори пошутить. Так, улыбаясь и хмурясь, она размышляла над письмом. Мысли ее блуждали. Последний скандал – развод леди Розы Бетани – потряс всю страну; до сих пор, упоминая о нем, следовало тщательно выбирать слова. Хорас явно не обрадуется второму такому случаю, к тому же в опасной близости от Уорстед-Скейнс. В четверг, когда Элен покинула их дом, Хорас изрек:
– Ничуть не жаль, что она убралась. Она в двусмысленном положении, а людям это не по нраву. Молдены были весьма… весьма…
С гордостью миссис Пендайс вспомнила, как парировала мужу:
– Леди Молден буржуазна, с какой стороны ни взгляни!
Мистер Пендайс поморщился, но и это не умалило удовлетворения миссис Пендайс.
Бедный Хорас! Дети пошли в него, все, кроме Джорджа; Джордж – вылитый Хьюберт, брат миссис Пендайс. Дорогой мальчик уехал в пятницу, назавтра после Элен Беллью и остальных гостей, опять поселится в своем клубе. А лучше бы остался дома. Лучше бы… Морщинка меж бровей стала резче. Лондон в больших дозах идет во вред обожаемому сыну! В малых дозах еще ничего, но в больших… Мысли миссис Пендайс устремились в Лондон, где она проводила теперь – ради девочек – всего три недели в июне-июле (как раз когда ее сад был всего краше), и эти недели протекали как в тумане, когда не отличаешь дня от ночи. Ничего общего с другим Лондоном, тем, который помнился миссис Пендайс под весенними небесами, а то в свете ранних зимних фонарей. Как таинственны казались все до единого прохожие со своими заботами и жаждой непостижимых удовольствий, ежеминутно рискующие, порой голодные, даже бездомные… как это волновало, как непохоже было на…
– Пора, дорогая, не то опоздаешь!
Мистер Пендайс, в норфолкском пиджаке (который следовало сменить на черный сюртук), прошел в комнату, сопровождаемый спаниелем Джоном. В дверях мистер Пендайс обернулся, и спаниель Джон сделал то же самое.
– Очень надеюсь, что Бартер нынче утром будет краток. Хочу потолковать со стариком Фоксом об этой новой соломорезке.
Три терьера подняли морды, а престарелый Рой тихонько зарычал. Миссис Пендайс наклонилась и погладила его по носу.
– Рой, Рой, как нехорошо с твоей стороны!
Мистер Пендайс сказал:
– Скоро этот пес последние зубы потеряет, надо бы его усыпить.
Миссис Пендайс вспыхнула:
– Нет, Хорас! Нет, никогда!
Сквайр кашлянул:
– Следует подумать и о собаке!
Миссис Пендайс встала, нервно скомкала письмо и вслед за мужем вышла из комнаты.
Через выгон вела узкая дорожка, и по ней-то двигалась к церкви процессия уорстед-скейнских домочадцев. Горничные в шляпах с перьями, парами и по три, семенили торопливо и виновато; дворецкий шествовал в одиночестве. Далее шли лакей и грум; за ними шлейфом тянулся запах помады для волос. Генерал Пендайс, в высоком котелке с квадратной тульей, при ротанговой трости и с молитвенником, шагал за лакеем и грумом, с двумя племянницами под руку. Нора и Би также несли молитвенники, у ног их вились фокстерьеры. Шествие замыкала чета Пендайс: сквайр в цилиндре, а через шесть-семь шагов от него – миссис Пендайс в миниатюрном бархатном токе.
Грачи бросили кружить и галдеть; только колокол гудел монотонно, призывая всех на проповедь – один в воскресной тиши. Старый конь, которого все еще выпускали пастись, застыл, подняв переднюю ногу, повернув морду к тропе. В пределах церковной ограды коренастый, словно квадратный пастор, низко надвинув шляпу на лысый лоб, беседовал с глухим стариком арендатором. При появлении дам он поднял шляпу и закивал, затем, не докончив фразы, скрылся в ризнице. В церкви, за органом, миссис Бартер перебирала ручки включения регистров, готовая заиграть при появлении мужа, и глаза ее, сияющие и в то же время тревожные, были устремлены на дверь ризницы.
Сквайр и миссис Пендайс (последняя почти поравнялась с первым) прошли по нефу и заняли места рядом с дочерьми и генералом в первом ряду слева. Скамья была высокая, с мягкими сиденьями. Пендайсы преклонили колени (подложив под них пышные красные подушки). Миссис Пендайс с минуту оставалась погруженной в мысли; мистер Пендайс поднялся с колен раньше, уселся и, взглянув вниз, пнул подушку, которая оказалась слишком близко к скамье. Нацепив на нос очки, он раскрыл зачитанную Библию, встал, прошел к аналою и принялся искать тему сегодняшней проповеди. Колокол смолк, и послышались свистящие, урчащие звуки: это миссис Бартер начала играть. Вышел преподобный Бартер в белом стихаре, но мистер Пендайс не обернулся, продолжая листать Библию. Служба началась.
Сквозь простое стекло высокого окошка в правом нефе проник косой солнечный луч. Залив светом пендайсовскую скамью, он заскользил дальше, с тем чтобы задержаться напоследок на лице миссис Бартер. Луч высветил ее рыхлые, будто мятые, щеки со страдальческим румянцем, лоб в морщинах и горящие усердием глаза, взгляд которых перемещался с лица мужа на клапаны органа и обратно. Стоило преподобному Бартеру хотя бы чуть-чуть нахмуриться, как звуки болезненно трепетали, словно отзываясь на трепет души той, что извлекала их. На пендайсовской скамье две барышни пели громко и не без приятности. Мистер Пендайс тоже пел; пару раз он с удивлением взглянул на своего брата, как будто возмущаясь, почему тот не в полную силу задействует свой голос. Миссис Пендайс не пела, но ее губы шевелились, а глаза следили за миллионами пылинок в длинном косом луче. Золотая тропка медленно отодвигалась от нее и вдруг исчезла, как по волшебству. Миссис Пендайс опустила взор. Вместе с лучом улетучилось нечто и из ее души, и губы не шевелились больше.
Сквайр громко пропел пару стихов, проговорил три стиха, пропел еще два. С псалмами было покончено. Сквайр поднялся, поместил ладони на аналой, весь подался вперед и стал читать Наставление. Он читал об Аврааме и Лоте, о том, что был у них крупный и мелкий скот, о том, что непоместительна была земля для них, чтобы жить вместе, и, загипнотизированный звуками собственного голоса, думал: «Эту главу читаю я, Хорас Пендайс. Я – Хорас Пендайс, Хорас Пендайс. Аминь, Хорас Пендайс!»
А в первом ряду слева миссис Пендайс неотрывно смотрела на мужа (таково было ее обыкновение) и думала о том, что вот придет весна – и она поедет в Лондон без мистера Пендайса, и остановится в отеле «Гринз», где всегда останавливалась с отцом, когда была девицей. Джордж обещал ведь поводить ее по театрам и все такое прочее. Позабыв, что мечтает об этом каждую осень вот уже десять лет, миссис Пендайс мягко улыбнулась и кивнула своим мыслям.
А мистер Пендайс читал:
– «И сделаю потомство твое как песок земной; если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет. Встань, пройди по земле сей в долготу и широту ее, ибо Я тебе дам ее и потомству твоему навсегда. И двинул Авраам шатер, и пошел, и поселился у дубравы Мамре, что в Хевроне, и создал там жертвенник Господу». На сем завершается Наставление первое[44].
Солнце, достигнув второго окошка, вновь пустило наискось золотую тропку; вновь миллионы пылинок танцевали, а служба шла своим чередом.
Затем стало тихо. Спаниель Джон, что лежал, свернувшись, на церковном дворе, сунулся длинным черным носом под калитку. Фокстерьеры, что терпеливо ждали в траве, подняли уши. Тишину нарушил монотонный голос. Спаниель Джон вздохнул, фокстерьеры опустили уши, снова легли, привалились друг к другу. Преподобный начал проповедь. Он проповедовал о плодовитости; шестеро его отпрысков при этом слове заерзали на первой скамье справа. Миссис Бартер, сидевшая за органом безо всякой опоры, удерживала лучистый взгляд на мужниной щеке; движения бровей выдавали ее неловкость. То и дело она поводила плечами, как если бы у нее ныла спина. Преподобный, мысленно разделив паству на четыре части, прощупывал глазами каждую четверть – не клонит ли в сон какого нечестивца? Говорил он громким голосом.
Господь, говорил он, захотел, чтобы люди плодились; Господь замыслил и создал людей плодовитыми; Господу угодна плодовитость. Господь сотворил человека и сотворил землю; Он сотворил человека с тем, чтобы человек заселил землю. Человек сотворен не для того, чтоб задавать вопросы и спорить; человек сотворен, чтобы плодиться и обрабатывать землю. Как все уже слышали нынче утром, как узнали из прекрасного Наставления, Господь сотворил узы – узы брака, ибо в браке человеку следует плодиться, ибо его долг – плодиться в браке, плодиться и размножаться подобно Аврааму. В нынешние времена всюду опасности, западни и ловушки, коих не счесть; в нынешние времена люди, забыв всякий стыд, открыто проповедуют скандальные идеи. Пусть же каждый из таковых остережется. Ибо его, преподобного Бартера, священный долг – изгнать такового из пределов прихода, вверенного ему самим Господом. Ибо, как сказал наш величайший поэт, «такой опасен»[45] – опасен для страны, для нации. Не для того родится человек, чтобы потворствовать своим греховным склонностям, руководствоваться плотскими резонами. Господь требует жертвы от человека. Патриотизм требует жертвы, обуздания склонностей и желаний; требует исполнения первейшего долга – человеческого и христианского, и сей долг – плодиться и размножаться, чтобы обрабатывать эту плодородную землю не только для себя – о нет, не только! Патриотизм требует исполнять сей долг, чтобы в суровую годину люди и дети их могли быть призваны к оружию, могли разделаться с врагами своей королевы и своей страны, отстоять имя Англия в битве против всякого, кто сгоряча возомнит, будто способен втоптать в пыль ее священное знамя.
Сквайр открыл глаза и взглянул на часы. Скрестил руки на груди, кашлянул – он думал о соломорезке. Рядом с ним миссис Пендайс, все так же глядя на алтарь, улыбалась, будто во сне. «У Миллворда на Бонд-стрит всегда были восхитительные кружева. Возможно, весной я могла бы… Или зайду к Гоблену: там кружева венецианские…»
Сзади, на расстоянии в четыре ряда, сидела старуха арендаторша – прямая, словно юная девушка, с выражением экстаза на сморщенном лице. Старуха не шевелилась; глаза ее словно впивали каждое движение губ преподобного Бартера. Она жила его словами. Правда, старые глаза видели только мутное пятно, а несчастные старые уши не слышали ни словечка, но арендаторша сидела на той самой скамье, на том самом месте, где и всю жизнь, и ни о чем не думала. Пожалуй, и к лучшему, ведь конец ее был близок.
Вне церковной ограды, на теплой от солнца травке, привалившись друг к другу, словно им было зябко, устроились фокстерьеры. Их маленькие блестящие глазки неотрывно глядели на церковную дверь, а спаниель Джон, сунув нос под калитку, с еще большей энергичностью раздувал свои резиновые ноздри.