По стенам курительной комнаты, повыше кожаных панелей, шли гравюры; на них были изображены всадники в ночных рубахах и колпаках, а также в красных камзолах и цилиндрах, а внизу имелись подписи вроде следующей:

Над камином красовались две пары оленьих рогов – память о Стратбегэлли, угодьях, с которыми мистеру Пендайсу пришлось расстаться и в которых он не без помощи своего егеря, старины Ангуса Макбейна, добыл головы сих повелителей лощин и ущелий. Меж рогов помещалось изображение некоего персонажа, уже в штанах и с ружьем под мышкой; улыбаясь, он глядел, как пара огромных шотландских дирхаундов травит смертельно раненного оленя, в то время как к нему самому приближается дама верхом на пони.

Сквайр и сэр Джеймс Молден удалились на покой; остальные гости расселись полукругом у камина. Джеральд Пендайс занял позицию возле сервировочного столика, где были расставлены графины, бокалы и минеральная вода.

– Кому каплю виски? Буквально капелюшечку? Святой отец, вы как насчет капельки виски? Джордж, выпьешь капельку?..

Джордж качнул головой. На его губах играла нехарактерная улыбка – она, похоже, зародилась в иных сферах и совершенно случайно, против воли этого светского человека, угодила ему на губы. Джордж, видимо, пытался подавить ее, вернуть лицу обычное выражение, но, словно дух, наделенный колдовской силой, улыбка прорывалась вновь. Она подчинила себе Джорджа со всеми его мыслями, привычками и принципами: соскребла налет светскости, и Джордж уподобился тому, кто знойным полднем разделся донага, чтобы нырнуть в прохладный омут, и едва ли думает, как будет выныривать, да и будет ли вообще.

Эта улыбка привлекла внимание всех, кто был в комнате, однако не потому, что была хороша сама по себе, а потому, что была неуместна. Так в толпе притягивает взгляды самое чужеродное лицо.

Хмуро взирал на нее преподобный Хассел Бартер, и подозрения теснились в его мозгу.

– Дядя Чарлз, капельку виски? Чуточку?

Генерал Пендайс огладил бакенбарды:

– Разве самую малость; да, самую малую малость. Говорят, наш друг сэр Персиваль снова баллотируется.

Мистер Бартер поднялся и встал спиной к камину:

– Возмутительно! Надо было сразу ему внушить, чтобы на нашу поддержку не рассчитывал.

Достопочтенный Джеффри Уинлоу ответил из кресла:

– Если он выдвинется, то пройдет. Такими, как он, не разбрасываются. – И добавил, вальяжно попыхивая сигарой: – Должен заметить, сэр, что не понимаю, при чем тут его публичная жизнь.

Мистер Бартер выпятил нижнюю губу:

– Он даже не раскаивается!

– Да, но ведь что за женщина! Много ли шансов на спасение у того, кто угодил в ее тенета?

– В Галифаксе, где стоял наш полк, – начал генерал Пендайс, – она считалась первой красавицей.

Нижняя губа мистера Бартера выдвинулась еще дальше.

– Не будем говорить о ней – шлюха и есть!

И вдруг мистер Бартер обернулся к Джорджу:

– А ваше мнение каково, Джордж? Не иначе, о победах замечтались?

Произнесено было с подтекстом.

Джордж встал.

– В сон клонит. Доброй ночи, – сказал он и, простившись со всеми коротким кивком, вышел из курительной комнаты.

За дверью, на столике темного дуба, во множестве имелись серебряные подсвечники. Горела лишь одна свеча, намечая тоненькую золотую тропку в бархатной черноте. Джордж взял новую свечу, зажег – и перед ним легла вторая золотая тропка. По ней-то он и двинулся. Он держал свечу на уровне груди; его белая манишка и славное лицо с квадратной челюстью были ярко освещены. Света хватало и для того, чтобы видеть пару лопнувших сосудиков в его серых глазах, словно этим глазам приходилось сдерживать натиск страстей, что рвались наружу. Поднявшись на площадку, Джордж остановился. Над ним и под ним были тьма и тишь; поместье с его дневными хлопотами, привычным шумом, толкотней, приездами и отъездами погрузилось в глубокий сон. Спал самый дух его, и световое пятно, в котором замер Джордж, было теперь местом концентрации жизненных сил – тех, что еще остались в старом доме. Джордж прислушался. Ничего, только стучит его сердце, но этот малый звук и есть пульс огромного спящего пространства. Он долго так стоял: недвижный, сосредоточенный на биении своего сердца, словно человек, впавший в транс. А потом снизу, из темноты, донеслись отголоски хохота. Джордж вздрогнул, пробормотал: «Пастор, чтоб его!» – и двинулся вверх по лестнице, но шел он теперь целенаправленно, свечу нес высоко, так что мрак расступался перед ним. Джордж миновал свою комнату и застыл. И снова свет свечи не оставлял сомнений насчет того, прихлынула или нет кровь ко лбу Джорджа, пульсируют ли жилки на его висках, прыгают ли губы и дрожит ли рука. Этой дрожащей рукой Джордж коснулся дверной ручки – и окаменел при новом раскате хохота. Затем поднял свечу так, чтобы осветились все закоулки; кадык его дернулся, как у человека, которому трудно сглатывать…

Описанная ниже сцена случилась назавтра. Лондонский поезд на три часа десять минут остановился на станции Барнард-Скроллз (следующей за Уорстед-Скейнс). В купе первого класса вошел молодой человек в длинном узком пальто, щегольских белых перчатках и с моноклем. У него был прекрасный цвет лица и холеные каштановые усы; полные дружелюбия синие глаза будто говорили: «Только посмотрите на меня! Ну кому еще так сладко живется?» Его чемодан и шляпная коробка (тот и другая из высококачественной кожи) имели пометку: «Э. Мейдью, 8-й Уланский полк».

В уголке, откинувшись на спинку дивана и наглухо застегнув меховой воротник, сидела дама. Молодой человек воззрился на нее, живо оценил холодную иронию взгляда, выронил монокль и протянул руку.

– Миссис Беллью, что за удовольствие вновь видеть вас, притом так скоро. Вы едете в Лондон? Отличный был вчера танцевальный вечер, не так ли? Сквайр просто миляга, этакий образчик джентльмена старой закваски, да и миссис Пендайс чрезвычайно к себе располагает.

Миссис Беллью пожала протянутую руку и приняла прежнее положение. Она была бледнее обыкновенного, но бледность к ней шла, и капитан Мейдью решил, что более очаровательного существа ему еще не встречалось.

– Хвала небесам, получил недельный отпуск. Жуть как тянется эта осень. Охота на лисят закончилась, теперь скучай до первого числа.

Он повернулся к окну. По залитой солнцем равнине, словно спасаясь от клубов паровозного дыма, убегали вдаль золотые и бурые изгороди. Но красота не радовала молодого Мейдью – он покачал головой и выдал:

– До чего пестрит – ни зверя, ни птицу не разглядишь. Жуть как досадно, что вы больше не охотитесь.

Миссис Беллью не стала утруждать себя ответом, но именно эта уверенность, эта прохладца женщины, знающей свет, это равнодушие, почти пренебрежение в глазах заворожили молодого человека. Робость овладела им.

«Похоже, вы станете моим рабом, – говорили эти глаза, – но, честное слово, я тут ничего поделать не могу».

– Вы ставили на Эмблера? Скачки были для меня – лучше и не пожелаешь. А Джорджа я знаю по школе. Славный он парень, старина Джордж.

Нечто шевельнулось в глазах миссис Беллью, в самой глубине омута, но Мейдью в этот момент изучал свою перчатку. Дверная ручка ее слегка измарала, к немалому огорчению молодого человека.

– Полагаю, вы хорошо знаете его, в смысле старину Джорджа?

– Очень хорошо.

– Иной, имея такое сокровище, в секрете его держал бы. Вы любите скачки, миссис Беллью?

– Страстно.

– Я тоже, – выпалил Мейдью, а глаза его добавили: «Счастье любить то, что по нраву вам», ибо находились под гипнозом: молодой человек неотрывно смотрел на лицо с кожей сливочного оттенка, с пухлыми губами и прозрачными глазами, которые чуть усмехались над высоким воротником из белого меха.

В Лондоне, на конечной станции, услуги Мейдью были отвергнуты, и он, весьма удрученный, приподняв шляпу, долго смотрел вслед миссис Беллью. Но уже в кебе выражение его физиономии стало прежним, и карманное зеркальце прочло в синих глазах все то ж: «Только посмотрите на меня! Ну, кому еще так сладко живется?»