Год на дворе – 1891-й, месяц – октябрь, день – понедельник. Привокзальная площадь в Уорстед-Скейнс в этот час монополизирована – здесь есть место лишь тому транспорту, что прибыл из имения мистера Хораса Пендайса, а именно просторному экипажу, брогаму[31] и багажному фургону. Свет единственного фонаря монополизирован физиономией пендайсовского кучера. Физиономию эту – брыластую, с густыми, коротко подстриженными бакенбардами – разрумянил восточный ветер; губы кучер поджал, мина у него надменная – ни дать ни взять символ феодальной системы.

На платформе – первый лакей и второй грум мистера Хораса Пендайса. Они в длинных ливреях с серебряными пуговицами; если бы не цилиндры, надетые несколько набекрень, вид у обоих был бы чересчур чопорный. Лакей и грум ждут поезда на шесть пятнадцать.

Вот лакей извлек из кармана половинку листа гербовой бумаги, исписанной бисерным почерком мистера Хораса Пендайса, и начал читать, нарочно, для смеху, произнося слова в нос:

– «Достопочтенному Джеффу Уинлоу и миссис Уинлоу – голубая комната с гардеробной; горничной – серая. Мистеру Джорджу – белая комната. Миссис Джаспер Беллью – золотистая. Капитану – красная. Генералу Пендайсу – розовая; его камердинеру – задняя комната на чердаке. Вот и все насчет гостей».

Грум, краснощекий парень, не слушал.

– Если жеребец мистера Джорджа придет в среду первым, – заговорил он, – пять фунтов, считай, у меня в кармане. А кто мистеру Джорджу прислуживает?

– Джеймс, кто ж еще.

Грум присвистнул:

– Попробую завтра его потеснить. А ты играешь, Том?

Лакей гнул свое:

– Тут еще на обороте. «Зеленая комната в правом флигеле – для Фоксли». Вот кто жук из жуков. Знай гребет под себя. Зато стреляет без промаха. Потому его и приглашают.

Из-за темных деревьев, что стояли стеной, показался поезд.

Вышли первые пассажиры – два пастуха с длинными посохами, – ссутулившись под тяжестью балахонов из грубой шерсти, а несло от них скотиной и трубочным табаком. Затем появилась пара, далее несколько одиночных фигур – гости мистера Хораса Пендайса. Отнюдь не приближаясь друг к другу, а, напротив, соблюдая дистанцию, они медленно, по очереди, вступали в тень, создаваемую экипажами, и застывали, причем каждый вперял взор в пространство строго перед собой, словно боясь увидеть знакомые лица. Рослый мужчина в меховом пальто (его жена, тоже рослая, держала шагреневую сумочку, отделанную серебром) обратился к кучеру:

– Как жизнь, Бенсон? Мистер Джордж велел передать, что капитан Пендайс прибудет поездом в половине десятого, не ранее. Полагаю, в таком случае нам лучше…

Вдруг, этаким бризом ворвавшись в стынь осеннего тумана, чистый голос отчеканил:

– Нет, спасибо, я поеду в брогаме.

И, сопровождаемая первым лакеем (он тащил пледы), явилась дама под белой вуалью, чтобы, многозначительно обернувшись, легко шагнуть в темноту брогама. Достопочтенный Джеффри Уинлоу, однако, полусонным своим взором уловил, как блеснули сквозь вуаль глаза этой дамы. Уже через миг в окне возникла ее головка, по-прежнему окутанная кисеей.

– Здесь места довольно, Джордж.

Джордж Пендайс живо вспрыгнул на ступеньку; темнота, поглотившая даму, скрыла и его самого. Скрипнули колеса; брогам покатил прочь.

Достопочтенный Джеффри Уинлоу снова обратился к кучеру:

– Кто это, Бенсон?

Кучер с таинственным видом нагнулся, держа свою лапищу в белой перчатке на уровне шляпы достопочтенного Джеффри.

– Это будет миссис Джаспер Беллью, сэр, жена капитана Беллью, сэр, который из «Сосен», сэр.

– Но я думал, они уже не…

– Нет, сэр, пока еще нет, сэр.

– Вот как!

От двери экипажа долетел голос – ровный и бесстрастный:

– Джефф, пора!

Достопочтенный Джеффри Уинлоу проследовал к своей супруге и забрался в экипаж, где уже сидели мистер Фоксли и генерал Пендайс. И снова раздался голос миссис Уинлоу:

– Не возражаете, если с нами поедет моя горничная? Туксон, садитесь!

Белый особняк – приземистый, зато изрядно вытянутый в длину – был удачно вписан в ландшафт. Прапрапрадед Хораса Пендайса получил его в собственность благодаря союзу с последней из рода Уорстедов. Превосходные земли изначально сдавались небольшими наделами в аренду, а поскольку никто не мешал арендаторам, то и дела у них шли хорошо, и плату они вносили немалую. При мистере Хорасе Пендайсе хозяйство велось в соответствии с новыми веяниями – и с некоторым убытком. Периодически мистер Пендайс внедрял новую породу коров или куропаток, строил флигель или школу. К счастью, доход его не зависел от этих земель. Отношения мистера Пендайса со священником и с санитарными службами приближались к идеальным, однако он нередко сетовал, что арендаторы бросают наделы. Он женился на урожденной Тоттеридж; в его угодьях дичь кишмя кишела. Незачем упоминать, что мистер Пендайс был старшим сыном. По его индивидуальному убеждению, Англию сгубил индивидуализм, потому-то мистер Хорас Пендайс и взвалил на себя бремя искоренения сего зла из арендаторских нравов. Заменяя арендаторский индивидуализм собственными вкусами, прожектами и представлениями, а заодно и собственным индивидуализмом, и попутно теряя деньги, мистер Пендайс наглядно демонстрировал правомерность своей любимой теории – чем выше степень индивидуализма, тем беднее жизнь общества. Впрочем, если сию мысль доносили до мистера Пендайса, он разражался целой тирадой; он все отрицал, ведь в собственном понимании был не индивидуалистом, а «тори-коммунистом», – да, такую он сам себе дал характеристику. Принципы честной торговли совпадали с землевладельческими интересами мистера Хораса Пендайса; налог на зерно, по его мнению, гарантировал Англии процветание. «Мое поместье приносило бы доходы при налоге на хлеб хотя бы в три-четыре шиллинга», – говорил он.

Впрочем, в некоторых аспектах мистер Пендайс индивидуалистом не являлся. Например, ему претили любые изменения в существующем порядке вещей; он питал слабость к описям, а высшее наслаждение испытывал, когда разглагольствовал о себе и своем поместье. Он держал черного спаниеля по кличке Джон; он сам взрастил и воспитал это длинномордое длинноухое существо, и результаты воспитания были таковы, что Джон терзался, когда не мог созерцать своего хозяина.

Наружность мистера Пендайса говорила о старой закалке – спина прямая, плечи развернуты, движения энергичны. Мистер Пендайс имел жиденькие бакенбарды, а несколько лет назад отпустил еще и усы; весьма длинные, поседевшие, они висели довольно вяло. Носил он большие шейные платки и фраки с квадратными фалдами. Не курил.

Во главе стола, где в изобилии были представлены живые цветы и серебро, мистер Пендайс сидел между супругой достопочтенного Джеффри Уинлоу и миссис Джаспер Беллью – чему едва ли радовался, ведь соседки его, обе совершенно неотразимые, контрастировали между собой куда как резко. Природа проложила между этими дамами, в равной степени статными и привлекательными, огромную пропасть, которую мистер Пендайс тщился заполнить своей худощавой фигурой. В черты миссис Уинлоу (типичные для тусклолицых британских аристократов) намертво вмерзла невозмутимая ясность зимнего дня. Лишенное эмоций настолько, насколько это возможно, лицо миссис Уинлоу сразу убеждало наблюдателя в том, что перед ним женщина безупречного воспитания. Всплыви из душевных глубин, ляг на эти черты эмоция, пусть хотя бы единожды, – неизвестно, что могло бы воспоследовать. Миссис Уинлоу словно пребывала во власти нянькиных страшилок: «Упаси вас господь, мисс Труда, гримасы корчить! Личико таким на всю жизнь и останется!» С той поры Гертруда Уинлоу, достопочтенная в собственном праве и в замужестве, ни разу не возмутила лица гримасой; говорят, лицо сохраняло неподвижность, даже когда на свет появлялся Уинлоу-младший. И каково было мистеру Пендайсу иметь в качестве второй соседки ошеломительную миссис Беллью с этими ее серо-зелеными глазами, к которым лучшие представительницы ее пола питали неодобрение, продиктованное интуицией! Женщине в подобном положении следует чураться всякой яркости, но природа наделила миссис Беллью слишком заметной наружностью. По слухам, два года назад миссис Беллью рассталась с капитаном Беллью и покинула «Сосны» – причем потому только, что они с мужем друг другу наскучили; по слухам, миссис Беллью поощряла ухаживания Джорджа, старшего сына мистера Пендайса.

Перед ужином, в гостиной при столовой, леди Молден заметила миссис Уинлоу:

– Не понимаю, что особенного в этой миссис Беллью. Мне она никогда не нравилась. Женщине ее положения надо быть осмотрительнее. Зачем вообще ее сюда пригласили, ведь муж остался в «Соснах», а до «Сосен» рукой подать! И потом, она в стесненных обстоятельствах, причем даже не скрывает этого – не считает нужным! По-моему, она недалеко ушла от авантюристки.

На что миссис Уинлоу отвечала:

– Она ведь кузина миссис Пендайс. Эти Пендайсы в родстве с целым светом. Ужасное неудобство. Никогда не знаешь, с кем у них столкнешься…

Леди Молден продолжала:

– Знавали вы ее, когда она жила в «Соснах»? Я лично не одобряю женщин, которые привержены верховой езде. В этом она и ее муж доходили до безрассудства. Только и слышно от нее было, что про взятие барьеров; вдобавок она делает ставки на скачках. А Джордж Пендайс влюблен по уши – или я очень сильно заблуждаюсь. В Лондоне их постоянно видят вместе. Да, она из тех женщин, к которым мужчины так и липнут!

Во главе стола, где перед каждым гостем лежало меню, любовно переписанное рукой старшей дочери мистера Пендайса, мистер Пендайс кушал суп.

– Этот суп, – начал он, обращаясь к миссис Беллью, – всегда наводит меня на мысли о вашем дражайшем батюшке – он его очень уважал. А я очень уважал вашего батюшку. Замечательный был человек, кремень! Я всегда говорил о нем: никто так не тверд духом, как он, кроме, конечно, моего дражайшего батюшки, а уж упрямее его не было человека во всех трех королевствах!

Мистер Хорас Пендайс любил эти словечки: «во всех трех королевствах»; иногда они предваряли утверждение, будто бы его бабка – прямая наследница Ричарда III, а дед происходит от корнуольских великанов, один из которых (тут мистер Пендайс усмехался) однажды корову забросил за крепостной вал.

– В вашем родителе, миссис Беллью, слишком много было от индивидуалиста. На проявления индивидуализма я насмотрелся, ведя хозяйство, и нахожу, что индивидуалисты никогда не бывают вполне довольны. Взять моих арендаторов: вроде бы все у них есть, а они ропщут. Не угодишь на них. Хуже всех Пикок – упрямый, узколобый субъект. Я, конечно, ему не потакаю. Такому только раз уступи – и он дела поведет по старинке, по своему отсталому разумению. Вообразите, вздумал выкупить у меня землю! Это все йоменский дух ему покоя не дает, все отголоски порочной системы! Если дед землей владел, так и самому Пикоку надо. Такой уж человек. Не терплю индивидуализма – он губит Англию. Нигде вы не найдете лучших коттеджей и хозяйственных построек, чем в моем поместье. Я за централизацию. Полагаю, вам известно, как я сам себя назвал? Тори-коммунистом, вот как. По-моему, это партия будущего. А девизом вашего родителя была фраза: «Каждый сам за себя!» В земледелии такое не пройдет. Лендлорд и арендатор должны трудиться вместе. В среду вы едете с нами в Ньюмаркет? У Джорджа великолепный жеребец, он уже участвовал в Ратлендширском забеге; да, великолепный жеребец. Сам Джордж не играет, к счастью. Если я чего и не терплю, так это азартных игр и вообще всего связанного со ставками!

Миссис Беллью отреагировала взглядом искоса, легкая ироничная улыбка приоткрыла ее пухлые алые губы, однако мистер Пендайс уже снова занялся своим супом. Когда он почувствовал готовность возобновить разговор, миссис Беллью беседовала с его сыном; сквайр помрачнел и обернулся к достопочтенной миссис Уинлоу. Ее внимание было само собой разумеющимся и полным. Отвечала она односложно; пылким сопереживанием, равно как и подобострастным поддакиванием, себя не утомляла. Мистер Пендайс нашел в ее лице искушенную слушательницу.

– Меняется страна, – вещал мистер Пендайс, – с каждым днем меняется. Поместья уже не те, что были раньше. На нас, лендлордах, лежит огромная ответственность. Если мы дадим слабину, всей системе не выстоять.

А на деле – что могло быть восхитительнее, чем жизнь, которую вел в своем поместье мистер Пендайс? Вечный досуг, ищущий себе несложных хлопот; чистота; сочетание свежего воздуха с ароматным теплом; полное отдохновение ума, отстраненность от любых страданий, диктуемая самим статусом лендлорда, и, как символ этой жизни, как ее квинтэссенция – вот этот суп, сваренный из лучших кусков животных, откормленных особым способом.

Мистер Пендайс полагал такую жизнь единственно правильной жизнью, а тех, кто вел ее, – единственно правильными людьми. Он считал, что обязан жить именно так, согласно распорядку простому, здоровому, но в то же время и подразумевающему роскошь; жить в окружении тварей, которых растят и холят, дабы он, Хорас Пендайс, употребил их в пищу, дабы супа этого у него было целое море. Мистера Пендайса расстраивал тот факт, что в городах миллионы людей теснят и мучат друг друга, без конца теряют работу – со всеми обстоятельствами, которые сопутствуют сему неудобному положению. Вызывала в нем отвращение и пригородная жизнь в домах ленточной застройки, под шиферными крышами – столь плачевно однотипных домах, что человеку с индивидуальным вкусом невыносим самый их вид. И все же, несмотря на приверженность сельской жизни, мистер Пендайс вовсе не был богат, ибо имел чуть более десяти тысяч годового дохода.

Сезон открывала фазанья охота; как обычно, ее приурочили к скачкам в Ньюмаркете, поскольку расстояние до Ньюмаркета, увы, было совсем невелико. И хотя мистер Пендайс страшился делать ставки, ему хотелось иметь репутацию человека, которому спорт интересен как таковой; мистер Пендайс гордился, что сын его недорого купил отличного жеребца по кличке Эмблер и что жеребец этот участвует в скачках лишь потому, что хозяин его просто любит спорт.

Гости прошли тщательный отбор. По правую руку от миссис Уинлоу помещался Томас Брендуайт (фирма «Браун и Брендуайт») – человек с положением в мире финансов; такого игнорировать не следует, у него два особняка в Британии плюс яхта. Длинное, морщинистое, с нависающими усами лицо мистера Брендуайта обыкновенно имело кислый вид. Мистер Брендуайт отошел от дел своей фирмы и теперь числился только в советах директоров нескольких компаний. Рядом с ним сидела миссис Хассел Бартер. Такое лицо, как у нее – точнее, такое выражение лица, можно обнаружить у немалого количества английских леди. Это выражение женщины, которая исправно исполняет свой долг (весьма мучительный); женщины, чьи глаза лучисты и полны тревоги, а щеки, некогда подобные розовым лепесткам, покрыты сетью морщин и излишне красны вследствие превратностей климата. Речи таких женщин свободны от экивоков, проникновенны, чуточку сбивчивы, с нотками безысходности и непременно – с толикой надежды; такие женщины вечно окружены детьми, калеками, стариками – все ждут от них поддержки. Роскошь нервного либо физического срыва – не для них. К таким женщинам принадлежала миссис Хассел Бартер, жена преподобного Хассела Бартера; завтра он поедет на охоту, но чтобы в среду на скачки – ни в коем случае. По другую руку от миссис Хассел Бартер расположился Гилберт Фоксли, долговязый мужчина с удлиненной узкой головой, крепкими белыми зубами и глубоко посаженными несытыми глазами. Он происходил из деревенской семьи; братьев Фоксли было шестеро, и всех их привечали владельцы охотничьих угодий или молодых необъезженных лошадей во дни, когда, по выражению самих Фоксли, «ни стрелка, ни наездника путного с фонарями не сыщешь». Не было такого зверя, птицы или рыбы, которого Фоксли не сумел бы или не пожелал бы убить – сноровисто и с удовольствием. Против Фоксли играл только его ничтожный доход. Его соседкой оказалась миссис Брендуайт, но с ней он едва парой фраз обменялся, предоставив ее другому соседу – генералу Пендайсу.

Родись Чарлз Пендайс годом раньше своего брата Хораса, а не годом позже, Уорстед-Скейнс унаследовал бы, естественно, он, а Хорас пошел бы по военной части; при настоящем положении вещей Чарлз Пендайс как-то почти незаметно дослужился до генерал-майора, получил отставку и жил на пенсию. Третий брат, взбреди ему появиться на свет, посвятил бы себя церкви и имел бы наследственный приход, но появляться он раздумал и приход достался непрямому наследнику. Со спины братьев нетрудно было перепутать: оба отличались худощавостью и хорошей осанкой, у обоих еще только наметилась наклонность к сутулости, – правда, Чарлз Пендайс зачесывал волосы назад, не оставляя пробора, а колени у него, хоть и все еще упругие, в этом ракурсе самую малость подрагивали. Если же смотреть спереди, разница между братьями живо бросалась в глаза, ибо генеральские бакенбарды расширялись книзу, покуда не сливались с усами; вдобавок в лице и манерах Чарлза Пендайса угадывалось стремление держаться особняком – как у индивидуалиста, который всю жизнь был частью системы, и вот в итоге система его отторгла; он этого не сознает, но обиду смутно чувствует. Генерал Пендайс так и не женился – какой смысл, если Хорас опередил его с самого начала? Клуб его находился на Пэлл-Мэлл, и он со своим камердинером обосновался там же.

В лице леди Молден (к столу ее вел как раз генерал Пендайс) Уорстед-Скейнс имел удовольствие привечать добродетельную женщину и неординарную личность. Особенно славились «Чаепития для тружеников», которые леди Молден каждый сезон устраивала в Лондоне: ни один труженик не ушел с такого чаепития, не проникшись глубоким уважением к хозяйке. С дамами, подобными леди Молден, вольности непредставимы – в каких бы обстоятельствах дамы ни оказались. Дочь деревенского священника, леди Молден лучше всего выглядела, когда сидела, поскольку ноги ее были весьма коротки. Зато она имела здоровый цвет лица, крупный твердый рот, правильный нос и темные волосы. Говорила леди Молден решительным тоном и всегда без обиняков. Совместная жизнь с ней обусловила тот факт, что супруг леди Молден, сэр Джеймс, в женском вопросе сделался реакционером.

На другом конце стола достопочтенный Джеффри Уинлоу излагал хозяйке дома впечатления от балканских провинций, откуда только что воротился. Лицо у него было норманнского типа, черты имело красивые и правильные, сквозь вальяжность выражения проступал недюжинный ум. Достопочтенный Джеффри Уинлоу держался запросто – лишь изредка становилось очевидно, что его мысли разложены по полочкам и поправок он не потерпит. Отец его, лорд Монтроссор, обитал в Колдингхеме, в шести милях от Уорстед-Скейнс; занимаемое им место в палате лордов должно было со временем перейти к достопочтенному Джеффри.

Рядом с ним сидела миссис Пендайс. Портрет этой леди помещался над буфетом прямо напротив. Даром что написанный модным художником, он все-таки передавал то неуловимое «нечто», которое и через двадцать лет сохранилось в лице модели. Молодость миссис Пендайс миновала: темных волос коснулась седина, – а старость еще не пришла – миссис Пендайс сравнялся только пятьдесят один год, ведь замуж она вышла в девятнадцать лет. Лицо у нее было продолговатое, очень бледное; темные дугообразные брови словно застыли на взлете, глаза были темно-серые, порой почти черные, ибо зрачки расширялись при малейшем волнении. Губы она держала чуть приоткрытыми, и в их выражении, а также во взгляде читалась трогательная кротость, берущее за душу ожидание. Однако не в кротости и не в ожидании состоял шарм миссис Пендайс, а во врожденной уверенности, что ей не нужно ни о чем просить; во внутренней убежденности, что все ей уже дано. Вот по этому выражению да еще по удлиненным полупрозрачным кистям рук в миссис Пендайс безошибочно узнавали представительницу семейства Тоттеридж. Речь – неторопливая, с небольшим, весьма милым дефектом – и привычка приопускать веки только подтверждали первое впечатление. На груди миссис Пендайс волновалось изумительное старинное кружево; в груди скрывалось сердце истинной леди.

Напротив нее сэр Джеймс Молден и Би Пендайс (старшая дочь) говорили о лошадях и охоте – Би по своему желанию нечасто заводила речь на другие темы. Миловидная лицом, Би все же не была по-настоящему хорошенькой, и сей факт глубоко проник ей в сознание, внушил робость и желание угодить.

У сэра Джеймса были небольшие седые бакенбарды и подвижное лицо с резкими чертами. Он происходил из старинного кентского семейства, которое перебралось в Кембриджшир; имел богатые дичью угодья, был мировым судьей, командиром резервного полка легкой кавалерии, ревностным блюстителем христианских обычаев и грозой браконьеров. О его реакционных взглядах уже упоминалось; леди Молден он побаивался.

По другую руку от мисс Пендайс сидел преподобный Хассел Бартер, который намеревался завтра охотиться, но чтобы в среду на скачки – ни в коем случае.

Пастор прихода Уорстед-Скейнс не отличался высоким ростом. Шевелюру его несколько проредила мыслительная деятельность. Лицо, монументальное от широкого лба до мощной, чисто выбритой челюсти, имело здоровый цвет и тот типаж, что встречается на мужских портретах Георгианской эпохи. Щеки были толстые и дряблые, нижняя губа сама собой выпячивалась, брови нависали над выпуклыми, очень светлыми глазами. Держался преподобный Хассел Бартер властно; голос его, отшлифованный за долгие годы вещания с кафедры, даже в приватных разговорах не утрачивал той звучной доходчивости, которая заставляет слушать и тех, кто в беседе не участвует. Возможно, преподобный так грохотал намеренно – убежденный, что каждое слово его принесет плоды. Однако в некоторых аспектах это был типичный сельский священник. Нерешительность, колебания, терпимость к тем убеждениям, которых он сам не разделял, претили ему. Люди с воображением вызывали в нем настороженность. Собственный долг виделся преподобному ясно и четко; долг ближних – пожалуй, еще яснее и четче. Независимого образа мыслей в своих прихожанах он отнюдь не поощрял – эта привычка казалась ему чреватой. Свое мнение выражал прямо, а если представлялся ему случай осудить кого-либо – выражения вроде «бесхребетник» и «человек такого сорта» получали в его устах ту степень убедительности, которая не оставляет аудитории сомнений в аморальности обвиняемого. Язык у него был, что называется, подвешен, в приходе он пользовался популярностью, поскольку отлично играл в крикет, еще лучше удил рыбу и недурно стрелял (хоть и утверждал, что не может тратить время на охоту). Отрицая свое касательство до мирских дел, преподобный Хассел Бартер, однако, отслеживал тенденции в настроениях и особенно пекся о том, чтобы паства его поддерживала настоящий порядок вещей – Британскую империю и англиканскую церковь. Приход достался ему по наследству, но, к счастью для многосемейного Хассела Бартера, имелись у него и собственные средства. Его дамой за ужином была Нора, младшая дочь хозяев, барышня с лицом круглым и открытым, нравом побойчее сестры.

Джордж, старший сын, имел средний рост и загорелое докрасна, чисто выбритое лицо с квадратной нижней челюстью. Сидел он справа от Норы. Глаза у него были серые, губы твердые, волосы темно-русые, тщательно расчесанные, на макушке уже поредевшие, но с тем особым блеском, который присутствует лишь на волосах прожигателей жизни, да и то не всех. Костюм его характеризовало скромное (а значит, истинное) благородство. Таких молодых людей можно во всякий час дня и ночи увидеть на Пиккадилли. Джордж собирался поступить в гвардию, но провалил экзамен, и не по своей вине, а из-за органического неприятия правил орфографии. Родись не самим собой, а своим младшим братом Джеральдом, он, пожалуй, продолжил бы традицию Пендайсов и попал в армию просто потому, что так было бы предначертано. А Джеральд (ныне – капитан Пендайс), родись он прежде Джорджа, пожалуй, провалил бы экзамен. Джордж жил в Лондоне, в своем клубе, на шестьсот фунтов в год, выделяемых ему отцом, и львиную долю времени проводил, сидя в эркере и штудируя раффовский «Гид по скачкам»[32].

Джордж поднял глаза над меню и украдкой оглянулся. Элен Беллью беседовала с его отцом, чуть поворотив в сторону Джорджа белое плечо. Джордж гордился своей выдержкой, но с некоторых пор в его чертах поселилось страдальческое вожделение. Поистине не зря об Элен Беллью судачили – дескать, если с мужем разъехалась, столько красоты ни к чему. Стройное, пластичное, сдобное тело миссис Беллью еще пышнее сделалось с тех пор, как она перестала охотиться верхом. Волосы, уложенные волной над широким низким лбом, блестели как-то по-особенному. Форма губ намекала на чувственность. Лоб и скулы были слишком широки, зато глаза – льдисто-серые, порой совсем зеленые и неизменно лучистые, в обрамлении темных ресниц – буквально завораживали.

Во взгляде Джорджа появилось нечто жалкое – будто он смотрел на миссис Беллью против собственной воли.

Уже и лето кончилось, а он все не представляет, каков его статус. То она вроде к нему благосклонна – а в другой раз так с ним обращается, будто у него ни единого шанса. Он сам все начал развлечения ради; теперь речь шла о жизни и смерти, что само по себе было трагично. Джордж лишился той удобной беззаботности, которая и составляет дыхание жизни; все его помыслы занимала Элен Беллью. Вдруг она из тех женщин, которых подпитывает мужское поклонение, которые только берут, ничего не отдавая? Или она тянет время, упрочивая свои позиции? Сотни раз, лежа в темноте без сна и мысленно воссоздавая ее лицо, он искал разгадки! Для него, Джорджа Пендайса, светского человека, не знакомого с отказом, человека, чье кредо заключено в простых словах «живи и наслаждайся», это вожделение, ни на миг его не отпускавшее, неуправляемое, как чувство голода, стало сущим кошмаром. И конца этому кошмару не предвиделось. Джордж знал миссис Беллью, еще когда она жила в «Соснах», наблюдал ее в седле, во время охоты, но страсть охватила его не далее как минувшим летом – выстрелила, словно молодой побег, из флирта на танцевальном вечере.

Прожигатель жизни не склонен к самоанализу – он принимает свое состояние с подкупающей легкостью. Голоден? Возьми и поешь. Мучает жажда? Утоли ее. Откуда и когда взялся голод – вопросы неуместные. Этический аспект Джорджа не волновал: добиться замужней женщины, которая живет с мужем врозь, – такая авантюра не вступала в противоречие с его кредо. О неприятностях, могущих воспоследовать, Джордж предпочитал не задумываться. Его чувства были примитивнее, проще: дискомфорт человека, увлеченного мощным течением на глубину. В этом потоке Джордж пытался устоять – но ступни его не нащупывали дна.

– О да, скверный случай. Ужасно для Свитенгемов! Сыну пришлось распрощаться с армией; куда только смотрел старый Свитенгем? Не мог же он не знать, что парень разума лишился. По-моему, все были в курсе, кроме самого Бетани. Леди Роза – вот кто всему виной, в этом никаких сомнений! – вещал мистер Пендайс.

Миссис Беллью улыбнулась:

– Мои симпатии как раз с леди Розой. А вы что скажете, Джордж?

Джордж нахмурился:

– Я лично всегда считал этого Бетани ослом.

– Джордж, – начал мистер Пендайс, – у нас совершенно распущенный. Нынче все молодые люди таковы. Я убеждаюсь в этом все более в ходе наблюдений. Вы, миссис Беллью, по слухам, больше не выезжаете на охоту?

Миссис Беллью вздохнула:

– Теперь это для меня непозволительная роскошь!

– Еще бы – ведь вы живете в Лондоне. Лондон кого угодно испортит. Стоит человеку туда перебраться – и он уж больше не охотник, не землевладелец. Возьмите хоть Джорджа – он к нам и глаз не кажет. Не то чтобы я за вечную родительскую опеку – в конце концов, молодость есть молодость!

И мистер Пендайс, после сего вывода о законах природы, вернулся к ножу и вилке.

Ни миссис Беллью, ни Джордж не последовали его примеру: первая сидела неподвижно, с легкой улыбкой созерцая свою тарелку; второй, без улыбки, переводил взгляд (в глазах было вожделение пополам с обидой) с отца на миссис Беллью, с миссис Беллью на мать. И вот словно тайный ручеек устремился вдоль по этой аллее из лиц, фруктов и цветов – это миссис Пендайс ласково кивнула сыну.