Переезд в Милденхем прошел в первый день нового года за несколько неторопливых ходок почти через два месяца после смерти Саммерхея. Темный дом в Милденхеме был полон прежних запахов и призраков тех дней, когда любовь еще не приходила. Для маленькой Джип, которой шел шестой год, начинавшей что-то понимать в жизни, этот дом был самым уютным местом. Наблюдая, как малышка становится душой всего поместья, совсем как она сама в детстве, Джип иногда находила немного покоя. Она еще не окрепла и по-прежнему напоминала тень. Если кому-нибудь случалось застать ее врасплох, он видел лицо, печальнее которого нет на свете, поэтому главным для Джип стало стремление, чтобы ее не заставали врасплох. Увы! Ее улыбки казались Уинтону еще печальнее. Всю зиму и весну он ломал голову, чем ей помочь. Сама Джип делала над собой огромные усилия не поддаваться горю, поэтому оставалось лишь наблюдать и ждать. К чему подгонять события? Возможно, время действительно лучший лекарь.

Между тем Уинтон занялся воспитанием маленькой Джип, и они стали неразлучны.

Миновала весна. Джип набралась сил, но после возвращения в Милденхем ни разу не выходила из дома дальше чем в сад, ни разу не упоминала красный домик или Саммерхея. Уинтон надеялся, что летнее тепло и солнечный свет немного оживят ее дух, однако изменений не видел. Нельзя было сказать, что Джип упивалась своей скорбью, наоборот: старалась сделать все возможное, чтобы вытеснить и скрыть ее. Ее болезнь называлась «разбитое сердце», а такие не лечатся. Маленькой Джип сказали, что Байрин уехал и никогда не вернется, и попросили ее не говорить о нем при маме, чтобы ее не печалить. Иногда девочка стояла и смотрела на мать с серьезным, озадаченным выражением, а однажды сделала меткое замечание:

– Мама живет не с нами, дедушка. Мне кажется, она живет в каком-то другом месте. Там, где Байрин?

Уинтон посмотрел на нее и ответил:

– Может быть, и так, деточка. Только не говори этого никому, кроме меня. Вообще ни с кем не говори о Байрине.

– Да, я знаю. Но где он, дедушка?

Что мог ответить Уинтон? Какую-нибудь нелепость вроде «очень далеко»? Ему не хватало духа заводить разговор о смерти – тайне, безнадежно недоступной пониманию ребенка да и кого-либо еще, включая его самого.

Он часто ездил с маленькой Джип на конные прогулки: под стать матери девочка обожала верховую езду, но предлагать их дочери не решался. Джип больше не разговаривала о лошадях, никогда не заходила на конюшню, целыми днями занималась какими-нибудь домашними мелочами, садом, сидела за пианино, иногда немного играла, а иногда просто смотрела на клавиши, сложив руки на коленях. Это происходило в самом начале рокового лета, еще до первых подземных толчков мировой войны, до того, как «завеса храма» была разодрана надвое и сгустилась тьма. Уинтону перестали являться видения завитых волос на лбу и темных глаз его любимой, как и свой собственный образ в коричневом мундире на казарменном плацу, выкрикивавший привычные слова команд. Он нередко думал: «Как бы найти что-нибудь такое, что спасло бы Джип от самой себя?»

В июне он набрался храбрости и предложил съездить в Лондон. К его удивлению, Джип без колебаний согласилась. Они отправились в город на следующей неделе после Троицы. Когда они проезжали мимо Уидрингтона, майор попытался отвлечь дочь разговорами. Но четверть часа спустя, незаметно выглянув из-за газеты, он увидел, что Джип сидит, глядя на поля, как истукан, и что по ее лицу скатываются слезы. Он не отважился что-либо сказать, не стал пытаться ее утешить. Джип не издавала ни звука, ее лицо оставалось неподвижным, просто текли и текли слезы. Закрывшись газетой, Уинтон зажмурился; его лицо так напряглось, что выступили скулы и он задрожал всем телом.

Обычная дорога со станции до Бери-стрит была забита машинами, такси пробиралось по узким боковым улочкам, где выставляет себя напоказ нищета мира, где мужчины больного вида, чумазые, изнуренные женщины и шустрые призраки детей на вонючей мостовой и на порогах домов заявляют каждой чертой своих землистых лиц, каждым движением истощенных голодом тел, что золотой век канул в прошлое; где на убогих, грязных домах застыла печать растянувшегося до бесконечности упадка; где красоты не больше, чем в сточной канаве. Джип смотрела в окно с жадностью пассажира, вернувшегося из длительного морского путешествия. Уинтон почувствовал, как дочь взяла его руку и крепко сжала.

В тот вечер после ужина, сидя в комнате, которую он обустроил для ее матери и где стояли, как и тридцать лет назад, все те же кресла из атласного дерева, маленький яковетинский комод и старые бронзовые подсвечники, Джип сказала:

– Отец, я тут подумала… Ты не будешь возражать, если я устрою в Милденхеме приют для малышей из семей бедняков, где они могли бы дышать свежим воздухом и досыта есть? Их здесь тысячи.

Необычайно тронутый первым желанием дочери, которое она высказала после трагедии, Уинтон взял ее за руку, посмотрел на нее, словно в поисках ответа, и произнес:

– Дитя мое, хватит ли тебе сил?

– Вполне. Со мной все в порядке, кроме… – Она приложила его руку к своему сердцу. – Невозможно вернуть назад то, что когда-то было отдано другому. Ничего не могу с собой поделать. Я бы что-то сделала, если бы могла. Тебе было так тяжело со мной. Прости. – Уинтон издал нечленораздельный звук, а Джип продолжала: – Если у меня на попечении будут дети, мне не останется времени слишком много думать. Чем больше я буду занята, тем лучше. И нашей цыганочке тоже будет веселее в компании других детей. Я бы начала не откладывая.

Уинтон кивнул. Что угодно – лишь бы дочь пошла на поправку!

– Да-да, – подхватил он. – Я понимаю. Можешь для начала использовать два старых коттеджа. Мы тебе привезем все необходимое.

– Только позволь мне самой все устроить, хорошо?

Уинтон улыбнулся этому проблеску прежнего характера Джип. Пусть сама все устраивает, все оплачивает, навезет целую ораву детей – лишь бы это вернуло ей душевный покой!

– Розамунда поможет тебе. Она большая мастерица в таких делах. – Посмотрев на дочь внимательно, он добавил: – Держись, душа моя. Когда-нибудь все вернется.

Джип выдавила слабую улыбку, и Уинтону вспомнились слова внучки: «Мама живет в каком-то другом месте».

Джип вдруг тихо произнесла:

– И все-таки без любви я не смогла бы жить.

Джип сидела, сцепив руки на коленях, на щеках – два розовых пятна, в глазах – странный блеск, на губах – слабая улыбка. Уинтон, сощурившись, подумал: «Любовь! Без меры, за гранью смерти, она почти убивает тебя. Но без нее нет жизни. Почему?»

Тремя днями позже, оставив Джип с сестрой, он отправился обратно в Милденхем начинать перестройку коттеджей. Уинтон, никого не предупредив о возвращении, шагал со станции погожим жарким июньским днем и решил свернуть через главные ворота на буковую аллею. Листва отбрасывала на землю густую тень с золотыми островками неукротимого солнечного света. Посредине аллеи стояла маленькая фигурка в белом. Раздался пронзительный крик:

– Ой, дедушка! Ты вернулся! Ты вернулся! Как здорово!

Уинтон тронул завитки волос внучки и, посмотрев ей в глаза, спросил:

– Ну что, цыганочка, отдашь мне немного?

Маленькая Джип, стрельнув глазками, обняла его за ноги и горячо воскликнула:

– Конечно! Потому что я люблю тебя. Дергай!