Во главе стола мистер Пендайс методично поглощал свой завтрак. Он был молчаливее обыкновенного – на такой лад настраивает чтение молитвы, – но и самое молчание, и пачка наполовину вскрытых писем по левую руку от мистера Пендайса служили признаками единоличной власти в этом доме.

«Не чинитесь – занимайтесь чем угодно, одевайтесь как угодно, усаживайтесь куда угодно, угощайтесь чем угодно, пейте хоть чай, хоть кофе, только…» В каждом взгляде мистера Пендайса, в каждой лаконичной, сдержанно-радушной фразе слышалось это «только».

На другом конце стола сидела миссис Пендайс. Рядом с ней курился паром серебряный кофейник на спиртовке; руки миссис Пендайс так и сновали меж чашек. Заняты были не они одни – в процессе наливания кофе губы миссис Пендайс автоматически выдавали фразы, не имевшие до нее никакого касательства. Поодаль, слева, на белом блюдечке, засыхал забытый тостик. Дважды миссис Пендайс брала его, смазывала с краешку маслом – и откладывала. Один раз она оставила возню с чашками: взгляд ее упал на миссис Беллью. «До чего же вы прелестны, душенька!» – словно сказал этот взгляд, и миссис Пендайс взялась за щипчики для сахара и вернулась к чашкам.

На длинном сервировочном столе, покрытом белой скатертью, помещалось несколько яств, каких отведаешь только в домах той части общества, которая разводит животных с целью употребить их в пищу. С одного края стояло блюдо с огромным пирогом из дичи – из него уже вырезали изрядный сегмент; с другого края, на двух овальных блюдах, лежали четыре холодные, разнообразно расчлененные куропатки. За ними стояла ажурная серебряная корзина, занятая тремя кистями черного и одной кистью белого винограда, а рядом красовался нож для фруктов. Его лезвие затупилось и им не пользовались, но выкладывали на обозрение – ведь нож принадлежал кому-то из Тоттериджей и щеголял тоттериджским гербом.

Прислуги в столовой не было, но боковая дверь то и дело отворялась, чтобы явилось новое кушанье. Следовательно, за дверью толпились люди, ожидая только, когда их позовут, словно мистер Пендайс прямо сказал гостям: «Разумеется, вам могли бы прислуживать дворецкий и пара лакеев, однако не обессудьте, вы ведь в простом сельском доме».

Периодически какой-нибудь джентльмен вставал, держа в руке салфетку, и спрашивал у своей дамы: «Принести вам чего-нибудь с сервировочного стола?» Услышав отказ, он шел к столу и заполнял собственную тарелку. Три собаки – два фокстерьера и дряхлый скайтерьер – нервно кружили по комнате, обнюхивали салфетки гостей. Над столом стоял гул разговоров, из какового гула можно было вычленить фразы вроде: «Отличный скрадок[33] на той опушке, верно?»; «А помнишь, Джерри, как прошлой осенью ты влет снял вальдшнепа?»; «Наш милый старина сквайр в тот день ни перышка не задел! Верно, сквайр?»; «Дик! Дик! Гадкий пес! Иди сюда, покажи, что умеешь. Служить! Слу-жить! Вот тебе за это! Ну разве не лапочка?»

Спаниель Джон перемещался с туфель мистера Пендайса к его стулу и обратно – иными словами, занимал ту позицию, с которой лучше видно было, что едят. Время от времени мистер Пендайс, взяв кусочек со своей тарелки и удерживая его большим и указательным пальцами, говорил:

– Джон! На-ка, закуси. Тот, кто не доел свой завтрак, весь день никуда не годен – так что, сэр Джеймс, кушайте поплотнее!

А миссис Пендайс, приподняв брови, с тревогой скользила взглядом по лицам и лепетала:

– Еще кофе, душенька? Дайте вспомнить – вы ведь с сахаром пьете?

Когда все покончили с едой, повисло молчание – будто каждый стремился отмежеваться от съеденного, чувствуя себя втянутым в некий сомнительный ритуал. Вот мистер Пендайс проглотил последнюю виноградину, вытер губы:

– У вас четверть часа, джентльмены; в десять пятнадцать выдвигаемся.

Миссис Пендайс, оставленная за столом в компании собственной вялой, чуть иронической улыбки, откусила от тостика (он окончательно усох и на вкус был как резина), прожевала, а недоеденное отдала «милым собачкам», после чего обратилась к старшему сыну:

– Джордж! Тебе нужен новый шейный платок, мой мальчик, – зеленый подвыцвел. Я все собираюсь заказать шелку, да забываю. Есть новости насчет Эмблера?

– Да, Блексмит говорит, что мой жеребец в превосходной форме.

– Надеюсь, он принесет тебе победу. Твой дядюшка Хьюберт как-то проиграл в Ратлендшире четыре тысячи фунтов. Я отлично это помню – платить пришлось нашему отцу. Я так рада, что ты не делаешь ставок, мой милый!

– Нет, мама, – делаю.

– О, Джордж! Надеюсь, ты не ставишь крупные суммы! Ради всего святого, не проговорись папе: он, как и все Пендайсы, страшится любого риска.

– Не проговорюсь, милая мама, не волнуйся. Да и какой тут риск? В худшем случае я ничего не получу, в лучшем – выиграю немало.

– В этом ведь нет ничего дурного, сынок?

– Разумеется, нет.

– Наверное, я просто ничего не смыслю в скачках! – миссис Пендайс опустила взор, ее бледные щеки вспыхнули; она вновь подняла глаза и быстро проговорила: – Джордж, мне хочется поставить на Эмблера – немножко, скажем, один соверен. Просто азарта ради.

Кредо диктовало Джорджу Пендайсу непроницаемость лица. Он улыбнулся:

– Хорошо, мама, я поставлю за тебя соверен. Ставки будут один к восьми.

– То есть это значит, что в случае победы Эмблера я получу восемь соверенов?

Джордж кивнул.

Миссис Пендайс смотрела не в лицо сыну, а на его шейный платок.

– Поставь, пожалуй, два соверена, милый. Один – это мелко, если желаешь победы всем сердцем, вот как я. Элен Беллью выглядит очаровательно, не правда ли? Как приятно видеть женщину, которая свежа и прекрасна уже с утра!

Джордж отвернулся, чтобы скрыть внезапный румянец:

– Действительно, она весьма свежа.

Миссис Пендайс пристально смотрела на сына: в изгибе одной чуть вскинутой брови таилась усмешка.

– Не стану тебя задерживать, милый, а то ты на охоту опоздаешь.

Мистер Пендайс, охотник старой закалки (он до сих пор держал пойнтеров, хотя современные тенденции не позволяли полноценно задействовать этих собак), решительно выступал против охоты с двумя ружьями.

– Всякий, – говаривал он, – кто не прочь поохотиться в Уорстед-Скейнс, пускай обходится одним ружьем – так было еще при моем дражайшем родителе. Вот это настоящий спорт – дичь в моих угодьях не разжиревшая, это вам не домашние куры! – (Мистер Пендайс не подкармливал фазанов, чтобы они легче взлетали.) – Ничего похожего на облаву, сиречь бойню, я у себя не допущу.

Мистер Пендайс был страстно увлечен птицами. Под стеклом у него в изрядном количестве хранились представители тех видов, которым грозило исчезновение, и логика (сугубо пендайсовская) нашептывала мистеру Пендайсу, что, заказывая чучела, он делает добро исчезающим видам – ведь скоро всему миру останется судить о них исключительно по экспонатам его коллекции. Ему мечталось также, чтобы коллекция, как неотъемлемая часть поместья, перешла по наследству к его сыну, а затем и к внуку.

– Взять хотя бы провансальскую славку, – вещал мистер Пендайс. – Премилое создание, а встречается с каждым днем все реже. Знали бы вы, чего мне стоило раздобыть вот этот экземпляр. И я не скажу вам, сколько выложил за него, все равно не поверите!

Некоторых своих птах мистер Пендайс подстрелил лично: в молодости специально с целью пополнения коллекции предпринял ряд вылазок в чужие страны, но бо́льшую часть ему пришлось купить. Несколько стеллажей в его библиотеке были плотно заставлены трудами по сему захватывающему предмету, а его коллекция птичьих яиц (сплошь исчезающие виды!) была одной из лучших «во всех трех королевствах». Демонстрируя ее гостям, мистер Пендайс всегда особо выделял один экземпляр; по его словам, то было последнее яйцо некоего вида – больше уж такого не сыскать. «А добыл его, – с гордостью пояснял мистер Пендайс, – мой младший егерь, старина Ангус; прямо из гнезда вынул, а оно там только одно и лежало. К слову, – продолжал он, катая хрупкий, словно фарфоровый овал в своей загорелой ладони, нежно удерживая его пальцами, покрытыми редкой порослью тонюсеньких темных волосков, – вид этот уже вымер». Таким образом, мистер Пендайс по праву считался истинным любителем птиц, яростно осуждал невежд и грубиянов из низших сословий, для которых стрельнуть в зимородка или другую редкую птицу – просто забава, презренное недомыслие, а не способ пополнения коллекции. «Я бы применял к ним наказание розгами», – говаривал мистер Пендайс, уверенный, что убивать таких птиц позволительно только на заказ (провансальская славка – особый случай); на заказ, стало быть, да и то лишь за границей или по крайней мере на самых далеких окраинах Британских островов. А вот вам и другой, весьма яркий штрих к характеру мистера Пендайса. Если в его владениях объявлялся представитель редкого вида пернатых, это считалось целым событием, предпринимались все меры по удержанию залетного «гостя» в расчете, что он останется и даст потомство. Но если было доподлинно известно, что «гость» принадлежит мистеру Фуллеру либо лорду Куорримену, чьи земли граничат с Уорстед-Скейнс, если, того и гляди, вернется восвояси – такой «гость» бывал без промедления подстрелен и набит опилками с целью сохранения для будущих поколений. После общения с другим землевладельцем, разделявшим его страсть (а таковых в окрестностях было несколько), мистер Пендайс целую неделю ходил мрачнее тучи и немедленно удваивал усилия по пополнению своей коллекции экспонатом доселе невиданным.

Охотничий ритуал он продумывал во всех деталях. На обрывках бумаги писались имена охотников, помещались в шляпу; вынимал их мистер Пендайс всегда собственноручно. За правым флигелем он делал смотр загонщикам – те, с длинными палками в руках, с каменными физиономиями, проходили мимо хозяина. Пятиминутное наставление старшему егерю – и участники охоты трогались в путь: каждый согласно традиции со своим оружием и с запасом дроби на первый этап.

Роса, обильная с утра, испарялась под солнцем, и туман над травой положительно светился изнутри; дрозды разбегались вприскочку, прятались; на старых вязах домовито галдели грачи. Тележка для дичи, изготовленная по чертежу самого мистера Пендайса, запряженная мохнатой лошадкой и управляемая пожилым возницей, свернула на развилке и медленно покатила к краю первого участка.

Джордж мешкал в хвосте процессии – руки держал в карманах, упивался безмятежностью утра, внимал птичьим трелям, в которых так и сквозило доверчивое дружелюбие лесов и полей. Осенняя роща дохнула Джорджу в лицо, и он подумал: «Шикарный день для охоты!»

Сквайр, в костюме под цвет осенней листвы – дабы ни одна птица его не разглядела, – в кожаных гамашах, в суконном шлеме собственной конструкции (со множеством крошечных отверстий от потения головы) приблизился к сыну; спаниель Джон, чья страсть к коллекционированию птиц почти не уступала хозяйской, последовал за мистером Пендайсом.

– У тебя последний номер, Джордж, – сказал мистер Пендайс. – Будешь бить с лету!

Джордж нашел ногой упор, сдул пылинку с ружейного ствола – и затрепетал, ибо запах смазочного масла ударил ему в ноздри. Все и вся – даже Элен Беллью – было забыто.

А потом в тишине раздался шум, и, вынырнув из зелено-золотой рощи, самец фазана, в солнечном луче совершенно серебряный, низко-низко прошелестел над землей, ринулся вправо, исчез в подлеске. Высоко в небе мелькали голуби. Палки застучали по древесным стволам, и, шурша оперением, прямо на Джорджа вылетел фазан. Джордж вскинул ружье, выстрелил. Птица сначала на миг замерла в полете, затем дернулась вперед – и с глухим стуком упала на землю. Ее, мертвую, залил солнечный свет, а губы Джорджа растянулись в торжествующей улыбке, ибо жизнь была прекрасна, и Джордж это чувствовал.

Сквайр имел привычку заносить впечатления от охоты в специальный блокнот. Он брал на заметку тех охотников, что часто мазали, или попадали птице в брюшко и хвост, или расходовали на одну птицу слишком много дроби (свинцовая «начинка» снижала ценность трофея), или стреляли зайцу по лапам, отчего несчастный плакал, как человеческое дитя; некоторые люди не выносят таких звуков и таких зрелищ. Кое-кто, жаждая славы, претендовал на мертвых тварей, добытых другими охотниками, или заявлял, что настрелял немало дичи, да не нашел ее после, или метил в птицу, облюбованную важным соседом, или ранил загонщиков в икры. Этим уликам, однако, мистер Пендайс бессознательно противопоставлял неоспоримые факты социального свойства, а именно: титул отца Джеффри Уинлоу; угодья сэра Джеймса Молдена, где скоро также должна была состояться охота; положение Томаса Брендуайта в финансовом мире; собственное близкое родство с генералом Пендайсом; ну и значимость англиканской церкви. Лишь против одного Фоксли не мог мистер Пендайс собрать улик. С неумолимой и безупречной методичностью Фоксли умертвлял все, что ему попадалось, и это говорило в его пользу, ведь он не имел ни титула, ни угодий, ни положения, ни духовного сана! Впрочем, учитывал сквайр и дополнительный аспект – удовольствие, которое его стараниями получали все гости, – ибо в сердце своем он был добряк.

Солнце уже скрылось за лесом, когда охотники выстроились в ожидании последнего этапа сегодняшней забавы. Над лощиной, над коттеджем старшего егеря, затканным бурой паутиной девичьего винограда (две-три нити в ней еще алели), поднимался уютный дымок, тотчас развеиваемый свежим ветром. Тишину оттеняли далекие звуки из тех, что никогда не смолкают в деревне: отголоски людских разговоров, мычание коров да возня домашней птицы. В небе кружили потревоженные голуби, а других признаков жизни было не видать – лишь мазок луча ляжет на опушку, подсветит с исподу палую листву, и дрожь волшебного преображения охватит весь лес целиком. Из этого трепещущего леса выбрался умирать раненый кролик. Он лежал на боку, привалившись к кочке, вытянув задние лапки, а передние подняв, как дитя в молитве. Он был уже недвижен – и только в кротких темных глазах теплилась жизнь. Не ропща, не противясь, не сознавая, что с ним делается, поводя глазами, в которых застыло страдальческое изумление, кролик возвращался в лоно матери-земли. Отправится туда когда-нибудь и Фоксли – и тоже станет спрашивать природу, за что он ею убиен.