Когда Джип пришла в сознание после спасительной дозы морфия, она уже лежала в своей постели, и в первую секунду, еще в дремоте, повернулась к любимому. С закрытыми глазами она привычно протянула руку, чтобы ощутить его рядом, прежде чем снова погрузиться в сон. Рука не нащупала ничего теплого или плотного, но все еще отуманенный морфием разум подсказал расплывчатую, сиротливую мысль: «А-а, хорошо. Мы в Лондоне!»

Джип повернулась на спину. В Лондоне! Значит, что-то случилось! Она открыла глаза. Похоже, огонь горел всю ночь. Кто-то сидит в кресле, или ей это снится? Джип вдруг, сама еще не понимая почему, задышала быстро-быстро, всхлипывая и хватая ртом воздух. Фигура в кресле пошевелилась, огонь осветил лицо. Бетти! Джип закрыла глаза, вся покрывшись ледяным потом. Сон!

– Бетти! – шепотом позвала она.

– Да, милочка? – послышался приглушенный ответ.

– Что происходит?

Сначала молчание, потом сдавленное:

– Не надо думать! Не надо! Ваш папочка скоро приедет, моя милая!

Широко открыв глаза, Джип посмотрела сначала на огонь в камине, на фигуру в кресле-качалке, потом на пятнышко света, пробивавшегося из-под шторы. К ней начала возвращаться память. Джип плотно прижала обе руки к сердцу под одеялом. Выходит, она не умерла вместе с ним, она все еще жива, не сойдет вместе с Брайаном в землю. Внезапно в душе вспыхнуло пламя адской ярости: зачем они сохранили ей жизнь?

На пересохших губах появилась вымученная улыбка.

– Бетти, очень пить хочется. Принесите мне чашку чая.

Тяжелая фигура поднялась с кресла и подошла к кровати.

– Да, моя милая, сию минуту. Вам это пойдет на пользу. Так держать.

– Да.

Как только стукнула дверь, Джип вскочила с кровати. Кровь толчками бежала по жилам. В сердце зашевелился тайный замысел. Джип подбежала к гардеробу, схватила длинную шубу, сунула голые ступни в мягкие туфли, обмотала голову лентой кружев и открыла дверь. Темно, и никого нет! Затаив дыхание и стараясь не шаркать, она спустилась по лестнице, откинула дверную цепочку, открыла дверь и, выбежав во двор, тенью пересекла газон до садовой калитки, побежала по улице с черными, ронявшими капли деревьями. Утренняя серость начала разбавлять ночную тьму, и Джип уже различала собственные ноги среди луж.

Послышался скрежет и натужный рев автомобиля, на верхней передаче взбиравшегося по склону холма. Джип присела у зеленой изгороди. Свет фар, как щупальцы, шарил вокруг, с волшебной яркостью выхватывая из темноты кусты и стволы деревьев, отражаясь от мокрой дороги. Шофер повернул голову в сторону Джип, кузов машины уплыл в темноту, оставив в напоминание о себе лишь огонек стоп-сигнала. Возможно, машина везла к красному домику ее отца, врача или еще кого-нибудь, кто помешает ей умереть. Адская ярость вспыхнула с новой силой, и она побежала дальше. Стало светлее, из калитки, мимо которой она проходила, вышел и поздоровался с ней мужчина с собакой. Джип даже не посмотрела на него. Мягкие туфли потерялись. Она бежала босиком, не обращая внимания на камни и сорванные ветром сучья под ногами, в сторону вчерашней дороги с левой стороны от гостиницы, ведущей прямиком к реке, на безлюдный берег.

Вот она уже на этой дороге, в ста или чуть больше шагах от берега, уже показались ивы и полоска светло-серого цвета – Темза. Река… «Уходи, ты плывешь по течению». Течение реки унесет все самые счастливые часы ее жизни! Если душа Брайана еще здесь, она найдет ее именно в этом месте, где он пел, лежал, положив голову ей на грудь, плавал и плескался рядом с ней, где она могла мечтать, созерцать красоту и любить, любить.

Джип вышла на берег. Темза текла мимо, холодная, серая и молчаливая, текла еще быстрее, чем вчера; в первых лучах мутной зари медленно светлел дальний берег. Джип остановилась, не в силах отдышаться после долгого бега. Колени дрожали и подгибались. Она села на мокрую траву, обхватила руками поджатые ноги и стала раскачиваться взад-вперед. Мокрые волосы рассыпались и облепили лицо. Кровь стучала в ушах. Сердцу не хватало воздуха. Все тело горело огнем и в то же время словно пребывало в ступоре. Джип сидела, качая головой, как человек, дышащий напоследок, восстанавливая дыхание и душевные силы, готовясь распрощаться с жизнью и скользнуть в свинцово-серую воду. Ее вдруг охватила странная отстраненность, какую ощущаешь в бреду, отчего она как бы со стороны увидела себя сидящей на берегу и подумала: «Я увижу себя плывущей в камышах, уже мертвой. Я увижу, как на меня будут недоуменно смотреть птицы». И вдруг затряслась от сухих рыданий; все, что ее окружало, исчезло, осталось лишь качание тела, судорожные вздохи и шум дыхания в ушах. Ее мальчик, бедный мальчик, бедный его лоб! «Уходи, ты плывешь по течению!» Джип повалилась лицом вниз и вцепилась ногтями в мокрую траву и сырую землю.

Появилось солнце, проложило светлую полосу вдоль кромки воды и вновь спряталось. В ивовых кустах защебетала малиновка. На голую лодыжку Джип опустился листок.

Уинтон провел на охоте всю субботу, вернулся в Лондон вечерним воскресным поездом и отправился прямиком в клуб ужинать. Он задремал с сигарой; его разбудили, когда клуб закрывался на ночь. Когда он явился в дом на Бери-стрит и нашел телеграмму, шел уже третий час ночи.

«С мистером Саммерхеем случилось несчастье. Приезжайте быстрее. Бетти».

Уинтон никогда не проклинал свою немощь сильнее, чем в те минуты, когда Марки помогал ему одеться, упаковать багаж и вызвать такси, способное выдержать дальнюю поездку. Они отправились в путь в полчетвертого утра. Всю дорогу Уинтон, закутавшись в шубу, нетерпеливо сидел на краешке сиденья в готовности высунуть голову за перегородку и дать водителю команду. Ночью разыгралась буря, Уинтон не разрешил Марки выходить и показывать дорогу, помня, что у слуги слабые легкие. Тот молчал в два раза дольше обычного, и все же эмоции слишком сильные даже для такой уважительной и замкнутой натуры, побудили его сказать:

– Это очень плохо для мисс Джип, сэр.

– Да, плохо. Ужасно.

– Вы думаете, он погиб, сэр?

– Кто знает, Марки, – угрюмо ответил Уинтон. – Будем надеяться на лучшее.

Погиб! Как могла судьба нанести такой жестокий удар столь нежному, любящему созданию? «Крепись, – мысленно уговаривал он себя. – Приготовься к худшему. Не раскисай».

Однако при виде Бетти и горничной, стоявших в утренних сумерках перед открытой калиткой и заламывавших руки, стойкость изменила ему.

– В чем дело, женщина? Не молчи!

– Ох, сэр! Моя родная пропала. Я оставила ее всего на минуту, чтобы принести чаю. А она убежала – в такой-то холод!

Уинтон на несколько секунд окаменел, затем, взяв Бетти за плечо, тихо спросил:

– А с ним что случилось?

Бетти была не в силах ответить, и вместо нее это сделала горничная:

– Лошадь убила его у каменного сарая, в диком месте. Хозяйка еще четверть часа назад была без сознания.

– В какую сторону она пошла?

– Вон туда, сэр: дверь и калитка были открыты, а куда потом – не знаю.

«К реке!» – мелькнула жуткая мысль.

– Пусть такси развернется. Вы со мной, Марки! Бетти и вы, ступайте в дикое место, ищите ее там. Да? Что вам?

Из машины высунулся водитель.

– Когда мы поднимались по холму, сэр, я увидел женщину в длинной темной одежде, у нее было что-то белое на голове, она сидела у живой изгороди.

– Ага! Немедленно поезжайте назад и смотрите в оба.

В такие моменты размышлять просто невозможно, и в работу лихорадочно включаются все органы чувств. Но думать и не требовалось, потому что гостиница и дома заслоняли доступ к реке везде, кроме одного места. Уинтон остановил машину на развилке узкой дороги, где она спускалась к реке, выскочил из такси и побежал. По старой военной привычке не выдавать себя он бесшумно бежал по траве на обочине. Марки, подражая ему, не отставал. Увидев темную бесформенную фигуру на берегу, Уинтон на мгновения пал духом – ему показалось, что это сброшенная верхняя одежда. Потом он заметил движение и, дав Марки знак остановиться, спустился один, на цыпочках, чувствуя, как сердце распирает от радости. Потихоньку заняв позицию между распростертой фигурой и водой, он опустился на колени и, преодолевая першение в горле, позвал:

– Дитя мое!

Джип подняла голову и посмотрела на него. Ее побелевшее лицо, неестественно темные огромные глаза, волосы, облепившие лицо, были как чужие – на него смотрела сама скорбь, с которой содрали покров формальности. Уинтон не знал, что предпринять, чем помочь или утешить, как ее спасти. Он отчетливо увидел в глазах дочери такое же выражение, какое бывает у дикого животного за секунду до поимки, и по наитию сказал:

– Потеря твоей матери была для меня так же жестока, Джип.

Он заметил, что его слова дошли до ее разума, безумный взгляд немного смягчился. Протянув руку, он привлек дочь к себе, коснулся щекой ее щеки, прижался телом к ее дрожащему телу, не переставая бормотать:

– Ради меня, Джип, ради меня!

Потом с помощью Марки отвел ее к такси. Джип отвезли не домой, а в гостиницу. У нее резко поднялась температура, вскоре она начала бредить. К полудню прибыли вызванные телеграммой тетка Розамунда и миссис Марки. Они сняли гостиницу целиком, чтобы никакой шум не беспокоил Джип.

В пять вечера Уинтона попросили прийти в так называемый читальный зал на первом этаже. У окна стояла высокая женщина, прикрывая глаза тыльной стороной ладони в перчатке. Хотя они долго жили всего в десяти милях друг от друга, Уинтон прежде видел леди Саммерхей только издали. Он подождал, пока бедная женщина заговорит первой.

– Мне нечего сказать, – тихо произнесла она. – Но мне казалось, что я должна повидать вас. Как она сейчас?

– Бредит.

Они простояли молча целую минуту. Наконец леди Саммерхей прошептала:

– Мой бедный мальчик! Вы его видели? Его лоб? – У нее задрожали губы. – Я увезу его домой.

По раскрасневшемуся лицу под вуалью одна за другой покатились слезы. Бедная, бедная женщина!.. Леди Саммерхей отвернулась к окну, промокнула глаза под вуалью носовым платком, посмотрела на маленькую полоску почерневшего газона. Уинтон тоже посмотрел на печальную картину.

– Я пришлю вам все его вещи, – сказал он наконец, – кроме тех, что дороги моей бедной дочери.

Женщина быстро обернулась.

– Вот чем все закончилось! Майор Уинтон, хоть что-то от этого осталось? Они действительно были счастливы?

Он твердо посмотрел ей в глаза и ответил:

– О да, очень счастливы.

Майор, не дрогнув, выдержал взгляд помутневших и опухших от слез глаз. Тяжело вздохнув, леди Саммерхей вновь отвернулась и, вытерев платком лицо, опустила вуаль.

Уинтон сказал неправду – это было ясно уже из того, что Джип бормотала в бреду, – однако, если на то будет его воля, никто, даже мать Саммерхея, об этом никогда не услышит.

– Я не знаю, придет ли моя дочь в себя и что будет делать, – пробормотал он, стоя в дверях. – Когда судьба бьет, то бьет наотмашь. И вас тоже! Прощайте!

Леди Саммерхей пожала протянутую руку.

– Прощайте! – ответила она сдавленным голосом. – Желаю вам… всего хорошего!

Резко повернувшись, она заспешила прочь.

В последующие дни, когда Джип в беспамятстве висела на волоске между жизнью и смертью, Уинтон почти не покидал ее комнату с низким потолком и увитыми плющом окнами, из которых была видна река, медленно несущая воды под тусклым ноябрьским солнцем или чернеющая под звездным небом. Он завороженно наблюдал за Темзой, как иные наблюдают за вечным волнением моря. Дочь чудом удалось вырвать из лап коварной реки.

Уинтон решил не нанимать сиделку. Тетка Розамунда и миссис Марки умели ухаживать за больными, к тому же он не мог допустить, чтобы посторонние подслушивали горячечные откровения дочери. Его собственная роль заключалась в том, чтобы сидеть рядом с ее ложем и по возможности охранять тайны Джип от чужих ушей. Он сожалел о каждой минуте, когда приходилось отлучаться, и часами сидел, не отрывая глаз от ее лица. Никто лучше его не умел обеспечить связь со знакомой обстановкой, с помощью которой бредившая, сама того не сознавая, нащупывала путь в темном лабиринте, в котором заблудилась ее душа. Уинтон представлял себе Джип такой, какой она когда-то была: здоровой и счастливой, подсознательно применяя методы психологов и других ученых, которых сам он считал шарлатанами.

Его поражало, как много людей, даже тех, кого он считал врагами, присылали открытки, или слуг с соболезнованиями. Майор пришел к выводу, что люди с положением проявляют человеческую доброту только в том случае, если человек стоит на пороге смерти. Зато простые люди каждый день проявляли настоящую заботу о той, чья мягкость характера и милосердие завоевали их сердца. Однажды утром пришло письмо с Бери-стрит:

«Уважаемый майор Уинтон!

Я прочитала в газете о гибели бедного мистера Саммерхея. Ах как мне жаль вашу дочь! Она была очень добра ко мне. Я тяжело переживаю эту утрату. Если вы думаете, что ей будет интересно узнать, как мы все к ней относимся, то вы, быть может, передадите ей на словах, что я писала? Как жестока судьба.

Искренне ваша Дафна Глиссе».

Выходит, они знали о Саммерхее не понаслышке!.. Уинтон почему-то был удивлен. Он не стал отвечать, потому что не знал, что сказать.

Пока Джип лежала в бреду, труднее всего было переносить ее торопливый шепот и бормотание, бессвязные фразы, говорившие так мало и одновременно так много. Иногда Уинтон затыкал уши, стараясь не слушать долгие излияния истерзанного разума. Губы Джип все время шептали о том, как глубока ее любовь, неизменно говоря о страхе, что Брайан ее разлюбит, и только изредка издавали тихий смех, загадочный и чарующий, как если бы она вдруг увидела отблеск ничем не замутненного счастья. Этот тихий смех был страшнее всего: он всегда выжимал у него слезы из глаз. Однако Уинтон постепенно стал находить суровое утешение в том, что трагическая смерть Саммерхея неожиданно подвела черту под ситуацией, грозившей обернуться еще большей трагедией.

Однажды ночью, задремав в большом кресле у кровати дочери, он проснулся от ее взгляда. Губы Джип шевельнулись.

– Отец.

– Да, дитя мое.

– Я все помню.

Услышав ужасное признание, Уинтон наклонился и поцеловал руку дочери, лежащую поверх одеяла.

– Где его похоронили?

– В Уидрингтоне.

– А-а.

Это был скорее вздох, чем восклицание. Подняв голову, Уинтон увидел, что Джип снова закрыла глаза. После того как горячка отступила, ее черные ресницы и волосы особенно сильно выделялись на фоне прозрачной белизны щек и лба. Что это, лицо живого человека или красота смерти?

Уинтон наклонился к дочери. Джип дышала. Она спала.