Саммерхей, спустившись на следующее утро вниз, прямиком прошел в кабинет. Он не находил себе места. «Растрачиваешь себя!» Куда он подевал письмо от Дианы? Помнится, Джип вошла как раз в тот момент, когда он закончил читать его. Брайан перерыл все ящики и ячейки, передвинул все предметы на конторке, наконец, отодвинув бюст, увидел письмо и с облегченным вздохом схватил его.

«Дорогой Брайан!

Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя. Да-да, милый мой. Il faut se faire valoir![26] Ты способен сделать шаг вперед только одной ногой, вторая застряла в какой-то загадочной яме. Одной ногой в могиле – и это в тридцать-то лет! Нет, правда, Брайан, освободи свою ногу. Тебя столько всего ждет впереди. Не надо важничать и советовать мне не совать нос не в свои дела. Я говорю от имени всех, кто тебя знает. Мы все чувствуем, какого рода болезнь губит нашу розу. К тому же ты мой любимый кузен еще с тех пор, когда мне исполнилось пять лет, а ты был несносным десятилетним задирой. Мне противно думать, что ты медленно съезжаешь вниз, в то время как должен быстро подниматься вверх. Ах, я понимаю. Пусть мир катится к ч… и все такое. Но как же ты сам? Мне кажется, что это ты катишься к ч… Довольно! Когда ты приедешь к нам? Я прочитала книгу, о которой ты говорил. Автор, похоже, полагает, что любовь – это голая страсть, а страсть всегда нечто роковое. Так ли это? Может быть, ты знаешь?

Не обижайся на мой брюзгливый тон.

Диана Лейтон».

Брайан засунул письмо в карман и в ужасе опустился на стул. Оно, похоже, пролежало под бюстом целых два дня! Видела ли его Джип? Он взглянул на бронзовый лик: великий философ смотрел на него прищуренными глазами, словно говоря: «Что ты знаешь о человеческом сердце, мальчишка: о своем, своей любовницы, этой девушки, да о чьем угодно? Сердце еще заставит тебя поплясать! Заверни его в бумагу, обвяжи бечевкой, запечатай печатью, засунь в ящик стола и запри на ключ. А назавтра оно выберется наружу и будет плясать канкан на жалких обертках. Ха-ха-ха!» «Старый козел, у тебя у самого нет сердца! – подумал Саммерхей. – Джип, наверно, все еще стоит наверху в комнате и поправляет прическу. Надо быть подлецом, чтобы хотя бы в мыслях…» – «Эй! – словно говорили глаза бюста. – Уж не жалеешь ли ты ее? Очень странно! Почему бы тогда не пожалеть эту рыжую девушку с обжигающе яркой белой кожей и карими глазами, ведь они жгут по-настоящему, а?» Старый дьявол! Сердце Брайана принадлежало Джип, и никто в мире не мог его у нее отнять!

Брайан плюхнулся в кресло, где Джип вчера вечером вызывала в уме памятные картины, и тоже принялся их вызывать. Как сильно он ее любит! Она всегда будет дорога ему, как в самый первый день. Тонкие губы мыслителя кривились в усмешке: «Что правда, то правда, милейший! Однако сердце – престранная штука, в нем так много свободного места!» Брайна заставил обернуться шорох.

На пороге стояла маленькая Джип.

– Привет! – поздоровался он.

– Привет, Байрин!

Девочка подбежала к нему, он подхватил ее и поставил себе на колени. В ее пушистых растрепанных волосах играли солнечные лучи.

– Ну что, цыганочка? Кто дотянется до такой высокой девочки?

– Я хочу верхом!

– Хоп-хоп-хоп!

– Байрин, давай сыграем в Шалтая-Болтая!

– Хорошо, пошли! Он приподнял ее и понес наверх.

Джип занималась одной из тех сотен мелочей, которые женщины продолжают делать после того, как объявят «я готова». Маленькая Джип воскликнула: «Шалтай!» – и мать отложила булавку, не желая нарушать священный обряд.

Саммерхей присел на стульчик для ног перед кроватью, растопырил локти, втянул голову в плечи и надул щеки, изображая яйцо, затем неожиданно – но только не для маленькой Джип – повалился спиной на кровать.

А она в свою очередь изображала всю королевскую конницу и всю королевскую рать в попытке собрать Шалтая-Болтая. Эта давнишняя игра, которую Джип наблюдала сотню раз, сегодня имела особый оттенок. Если он все еще может резвиться, как юный сорванец, чего стоят ее сомнения? Глядя, как маленькие детские пальцы тянут совершенно невозмутимое лицо Брайана то в одну, то в другую сторону, Джип думала: «Как посмела эта девушка заявить, что он растрачивает себя!» Ночью пришло убеждение, что эти слова написала именно та высокая рыжая белокожая девица, кого они встретили на выходе из театра, – та самая Диана, с которой вчера ужинал Брайан. Шалтай-Болтай вновь сел на стульчик для последнего акта драмы. Вся королевская рать облепила его со всех сторон, чтобы сделать яйцо еще круглее, и с визгом и хохотом оба повалились на пол. Какой он еще мальчишка! Нет, она не будет дуться и портить себе весь день.

Однако после полудня и продолжительной скачки по холмам Джип повернула голову и неожиданно спросила:

– Она любит охоту?

– Кто?

– Твоя троюродная сестра Диана.

Брайан ответил небрежным тоном:

– Подозреваю, ты хочешь спросить, охотится ли она на меня?

Джип и этот тон, и сопутствующее выражение лица были хорошо знакомы – Брайан злился, но она была уже не в силах остановиться.

– Да, хочу.

– Ты решила меня приревновать, Джип?

Этой фразе, холодной и неприкрытой, не место в разговоре двух влюбленных – от такой фразы сердце говорящего проваливается в бездну тревожного уныния, а сердце слушающего сжимается от недоброго предчувствия. Джип пустила лошадь галопом. Брайану ничего не оставалось, как только последовать за ней. Когда она снова осадила коня, он заглянул ей в лицо и опешил. Оно превратилось в каменную маску.

– Я не хотел тебя обидеть, Джип, – ласково произнес Брайан.

Она лишь покачала головой. Нет, как раз этого он и хотел – уязвить ее! Ничего, она не даст ему нового повода.

– Посмотри на это продолговатое белое облако, – сказала она, – и на зеленое, как яблоко, небо. Завтра будет дождь. Каждый погожий день надо проводить так, будто он последний.

Саммерхей ехал рядом: расстроенный, виноватый, но все еще немного сердитый.

Ночью Джип плакала во сне, а когда он разбудил ее, всхлипывая, прижалась к нему.

– Ох! Какой ужасный сон! Мне приснилось, что ты разлюбил меня!

Он долго держал ее в объятиях и успокаивал. Никогда! Он никогда ее не разлюбит!

Увы, но тучки размером с горсть имеют свойство иногда распухать и затмевать свет целого дня.