Закончилось лето, однако в сердцах обоих навсегда пролегла борозда недосказанности. По субботам и воскресеньям, иногда вместе с маленькой Джип и Уинтоном, но чаще без них, Джип и Саммерхей спускались к реке. Для Джип Темза сохранила очарование первого дня, проведенного на воде, – так сохраняет романтический ореол заколдованный мир. Она всю неделю тянулась душой к этим нескольким часам наедине с Брайаном, как если бы пространство воды вокруг лодки отгораживало ее не только от мира, готового отнять у нее возлюбленного, если только дать ему такую возможность, но и от той стороны характера Брайана, которую она когда-то называла георгианской. Джип даже отважилась однажды прийти в здание суда, чтобы посмотреть на Брайана в парике и мантии. С жестким серым полукружием на широком лбу Брайан выглядел суровым и мудрым, принадлежавшим к миру, в который ей заказан вход, плотью от плоти блестящей казуистики судебного процесса. Она покинула суд с ощущением, что до сих пор знала Брайана только с одной стороны. На реке эта сторона – милый, медлительный, беззастенчиво влюбленный мальчик – полностью принадлежала ей: он клал голову ей на колени, прыгал с лодки в воду, поднимая фонтаны брызг, или, засучив рукава и расстегнув воротник, медленно греб с улыбкой на лице вниз по реке, напевая: «Уходи, ты плывешь по течению», либо, проголодавшись, взмахивал веслами как одержимый, чтобы побыстрее вернуться домой к ужину. Какое это блаженство – избавиться на несколько часов в неделю от растущего понимания, что Брайан никогда не будет принадлежать ей полностью. И все-таки борозда недосказанного становилась все шире, ибо сомнения в сердце одного любящего имеют свойство сказываться на сердце другого.

Когда наступило время отпусков, Джип приняла героическое решение. Пусть Брайан один едет в Шотландию: проведет месяц без нее и как следует отдохнет. Бетти возьмет маленькую Джип на море, а она сама тем временем съездит с отцом на воды. Джип с таким упорством отстаивала свое решение, что после множества возражений Брайан в конце концов пожал плечами:

– Ну, хорошо, я поеду, если тебе так хочется избавиться от меня.

Хочется избавиться? Когда ей невыносима сама мысль о разлуке! Однако Джип обуздала эмоции и с улыбкой сказала:

– Наконец-то! Вот и молодец!

Пусть он говорит что угодно, лишь бы вернулся к ней таким, каким был вначале. Она не стала спрашивать, куда он поедет и у кого остановится. Танбридж-Уэллс, это симпатичное чистилище, где отставной люд готовит свою душу к последней отставке, дремал на холмах, застроенных рядами коттеджей сносного качества. В этом году местные общинные поля и леса избежали испепеляющего зноя, поэтому в августе отставная публика почти не убегала отсюда на берег моря. Отдыхающие делали покупки в «Пентайлзе», гуляли по пригоркам, махали клюшками для гольфа на траве в парках, ходили друг к другу на чай и посещали церкви, которых тут было великое множество. Их лица словно отражали невидимый золотой свет славного небытия – такими бывают блики на подбородках детей, гуляющих по лютиковому полю. Местный народец отошел от всех жизненных хлопот и, дожидаясь своего последнего часа, делал все, чтобы еще немного его оттянуть. Им это хорошо удавалось.

Джип с отцом остановились в гостинице, где Уинтон мог пить воду и принимать ванны, не взбираясь по трем холмам. После Висбадена Джип впервые за долгое время приехала на водолечебный курорт. Неужели прошло всего шесть лет? Она чувствовала себя совершенно другим человеком. Прежде каждый глоток жизни напоминал искристое шампанское, от которого никогда не пьянеешь. Теперь же она пила жизнь длинными глотками и все никак не могла утолить жажду.

Все эти недели она не отходила от отца, но жила ожиданием почты, и, если по какой-то причине ежедневное письмо не приходило, сердце Джип проваливалось в бездну. Она писала каждый день, иногда по два письма, но, вспомнив, ради чего заставила себя пойти на разлуку, отправляла только одно, а второе рвала. На первой неделе письма Брайана сохраняли некоторую невозмутимость, на второй стали пылкими, на третьей – импульсивными: он то не мог дождаться возвращения, то капризничал и хандрил, но главное – становились все короче. На третьей неделе приехала тетка Розамунда. Добрейшая душа решительно поддержала Джип в ее новом положении – мол, так Фьорсену и надо. Почему бедный ребенок должен чахнуть без любви? Тетушка ни во что не ставила мужчин и еще ниже ставила законы брака. На ее взгляд, любая женщина, бросив вызов законному браку, совершила подвиг. Тете не приходило в голову, что у Джип и в мыслях не было бросать вызов брачным законам. Голубая аристократическая, бунтарская кровь Розамунды вскипала от гнева на «душных», как она их называла, людей, все еще считавших женщин собственностью мужчин. Очевидно, это отношение побуждало ее тщательно следить за тем, чтобы самой не угодить в такие же силки.

Розамунда привезла Джип важную новость.

– Я как-то раз шла по Бонд-стрит неподалеку от кондитерской. Ну, ты знаешь, дорогуша, это там, где подают особенный кофе со сливками. И кто оттуда выходит? Мисс Дафна Глиссе и наш дружок Фьорсен – с довольно понурым видом. Когда он подошел ко мне, его подружка следила за ним, как рысь. Нет, правда, дорогуша, мне даже стало его жаль: у него на лице застыло такое голодное выражение, будто все радости доставались этой особе, а ему не перепадало ни крупинки. Можешь мне поверить. Он спросил, как твои дела. Я ответила, что очень хорошо.

«Когда вы увидите ее снова, – говорит, – скажите ей, что я ее не забыл и никогда не забуду. Однако же она была права – я подхожу только для таких». И бросил на эту девушку такой взгляд, от которого мне стало не по себе. Затем коротко кивнул, и они ушли. Его спутница просияла как медный грош. Мне было по-настоящему жаль его.

Джип спокойно ответила:

– Ах! Не надо его жалеть, тетя. Он всегда умел пожалеть себя сам.

Розамунда, слегка потрясенная циничной репликой племянницы, замолчала. Бедная женщина плохо знала Фьорсена!

В тот же день, после полудня, Джип сидела под навесом на общественном лугу с книгой на коленях, удерживая в голове одну длинную мысль: «Сегодня четверг, в понедельник пройдет еще одна неделя, остается – целых! – одиннадцать дней», когда к ней медленно приблизились три фигуры – мужская, женская и еще одна, отдаленно напоминающая собаку. Английские эстетические вкусы и человеческое самоуправство сплющили нос пса, лишили его половины ушей и почти всего хвоста. Псина страдала одышкой и апатично двигалась вперевалку. Голос рядом с Джип произнес:

– Достаточно, Мария. Посидеть на солнце можно и здесь.

Если бы не этот голос, приобретший простуженную скрипучесть у бесчисленных могил, Джип не узнала бы мистера Уэгги, потому как он сбрил бороду, оставив одни бакенбарды. В свою очередь миссис Уэгги невероятно раздалась вширь. Они долго возились, устраиваясь рядом с Джип.

– Садись тут, Мария. Чтобы солнце не застило глаза.

– Нет, Роберт. Я сяду здесь. А ты – там.

– Нет уж, сиди здесь!

– И не подумаю. Иди сюда, Утик!

Собака, однако, упрямо не покидала дорожку и смотрела на Джип, водя из стороны в сторону приплюснутым носом. Мистер Уэгги проследил за взглядом пса.

– О! – воскликнул он. – О! Какая неожиданность!

Потеребив соломенную шляпу, он протянул свободную руку Джип. Ладонь мистера Уэгги была на ощупь еще толще и суше, чем прежде. Во время рукопожатия собака подошла и села у ног Джип. Миссис Уэгги тоже протянула руку, затянутую в блестящую перчатку.

– Как я… э-э… рада, – пробормотала она. – Кто бы мог подумать, что мы вас встретим. Ой, не разрешайте Утику прислоняться к вашему прекрасному платью. Иди сюда, Утик!

Пес не сдвинулся с места, прижимаясь спиной к ногам Джип. Мистер Уэгги, облизнув губы, которые Джип впервые могла лицезреть без густой поросли, неожиданно спросил:

– Вы, часом, не поселились здесь?

– О нет! Я приехала с отцом на курорт.

– А-а, я так и подумал, я вас здесь раньше не видел. Мы уже как год отошли от дел и переехали сюда. Неплохое местечко.

– Да, очень милое, не правда ли?

– Нас потянуло на природу. Воздух нам вполне подходит, хотя… э-э… немного железистый, если можно так выразиться. Зато люди здесь живут долго. Мы давно искали такое место.

Миссис Уэгги добавила тоненьким голоском:

– Да, мы сначала собирались в Уимблдон, но мистеру Уэгги здесь больше понравилось. Есть где погулять. И это место более… избранное. Друзьями обзавелись. Церковь нам тоже нравится.

Лицо мистера Уэгги приняло неуверенное выражение.

– Я всегда был исправным прихожанином, – с некоторым вызовом сказал он, – не знаю, как так получается, однако церковь в этих местах выглядит более… подходящей к наклонностям моей жены. Я всегда говорю как есть.

– Должно быть, местный дух влияет? – пробормотала Джип.

Мистер Уэгги покачал головой:

– Дух? Нет, до ладана мне никогда не было дела. Мы же не католики. А как вы поживаете, мэм? Мы часто вас вспоминаем. Вы хорошо выглядите.

Лицо мистера Уэгги приняло мутно-оранжевый оттенок, а миссис Уэгги – почти свекольный. Собака под ногами Джип пошевелилась, покрутилась на месте и снова припала к ее ногам.

– Мне буквально сегодня рассказывали о Дейзи, – тихо сказала Джип. – Ваша дочь стала большой знаменитостью.

Миссис Уэгги тяжело вздохнула. Мистер Уэгги отвел взгляд в сторону и пробурчал:

– Это болезненная тема. Она, конечно, зарабатывает по сорок-пятьдесят фунтов в неделю, и о ней пишут во всех газетах. Большой успех – не спорю. Много работает. Не удивлюсь, если она откладывает по полторы тысячи в год. Я даже в лучшие годы, когда свирепствовал грипп, откладывал за год не более тысячи. Нет-нет, она очень преуспевает.

– Вы видели ее последнюю фотографию? – спросила миссис Уэгги. – Ту, где она стоит между двумя большими вазами с гортензиями? Это она сама придумала.

– Мне всегда лестно, когда она приезжает сюда на машине, – вдруг пробормотал мистер Уэгги. – Но я искал здесь покой после той жизни, что вел раньше, и не хочу хвастать подобными вещами – особенно перед вами, мэм. Правда-правда.

Наступила пауза, мистер и миссис Уэгги смотрели себе под ноги, Джип – на собаку.

– А-а, вот ты где!

Появившийся из-за навеса Уинтон остановился и слегка вскинул брови. Джип не смогла удержаться от улыбки. Обветренное узкое лицо отца, полуопущенные веки, тонкий нос, маленькие жесткие седые усики, не скрывающие твердой линии рта, поджарая прямая фигура, горделивая осанка, высокий бесстрастный четкий голос были полной противоположностью приземистой фигуре мистера Уэгги с короткими толстыми ножками, мясистым грубым лицом, глухим, хриплым, но при этом маслянистым голосом. Как если бы Провидение вздумало устроить демонстрацию крайних противоположностей социального спектра.

– Мистер и миссис Уэгги… мой отец, – представила их друг другу Джип, но подниматься не стала.

Уинтон приподнял шляпу. Утик все еще прижимался к ее ногам.

– Рад вас видеть, сэр. Надеюсь, воды идут вам на пользу. Говорят, здешние действуют лучше всего.

– Спасибо. Во всяком случае, они не опаснее для жизни, чем в других местах. Вы тоже ими лечитесь?

Мистер Уэгги улыбнулся:

– Не-ет, мы здесь живем.

– Вот как? И у вас есть чем занять себя?

– По правде говоря, я приехал сюда в поисках покоя, однако раз в неделю хожу в турецкую баню – очень освежает, открывает все поры.

– Как раз то, что нужно моему мужу, – поддакнула миссис Уэгги.

– Да, – согласился Уинтон. – Это ваш пес? Немножко философ, а?

– О, он большой шкода! Правда, Утик?

Почувствовав себя в центре внимания, пес встал на задние лапы, и морда его оказалась прямо напротив лица Джип. Она воспользовалась случаем и поднялась.

– Боюсь, нам пора идти. До свидания. Очень приятно было встретиться с вами еще раз. Когда увидитесь с Дейзи, передавайте ей от меня привет.

Миссис Уэгги неожиданно полезла в ридикюль за носовым платком. Мистер Уэгги натужно кашлянул. Утик поплелся вслед за ней и Уинтоном, но миссис Уэгги окликнула собаку из-под прижатого к лицу носового платка.

– Значит, это их кобылка, – тихо сказал Уинтон. – Кто бы мог подумать, что у нее обнаружатся такие способности. Твоя тетя говорит, что она по-прежнему с нашим дружочком.

Джип кивнула:

– Да. И надеюсь, счастлива.

– А вот он, очевидно, недоволен. Так ему и надо.

Джип покачала головой:

– Зачем ты так, отец.

– Ну, я не желаю ему ничего хуже того, что с ним и так, скорее всего, случится, но когда вижу, с какой надменностью люди имеют наглость на тебя смотреть… Господи!

– Милый мой, какое это имеет значение?

– Для меня очень даже имеет. Как они смеют! – запальчиво возразил Уинтон и скривил губы в угрюмой усмешке. – Ну да, что касается осуждения соседей, тут мы все одинаковы. Аутсайдеры скачек на приз милосердия – Чарлз Клэр Уинтон, церковь и людская молва.

За несколько дней, проведенных в Танбридж-Уэллсе, они сблизились больше, чем за многие годы. То ли панцирь майора размягчили водные процедуры, то ли «железистый», по выражению мистера Уэгги, воздух, оказал на Уинтона прямо противоположное воздействие, но он отошел от главного принципа мужчины – скрывать то, что у тебя происходит в душе, и говорил о своих делах откровенно и непривычно много – как того-то и того-то удалось поставить на ноги, еще одного отправить в Канаду, как чьей-то жене помогли выйти из тюрьмы, а чьей-то дочери – вернуться к нормальной жизни после срыва в порок. К Джип снова вернулось детское восхищение отцом.

В последний день после обеда они гуляли вместе по лесополосе, тянувшейся за гостиницей. От возбуждения в связи с окончанием добровольной епитимии и растроганности красотой освещенных солнцем деревьев она с трудом поддерживала разговор. Зато Уинтон в предчувствии скорой разлуки был крайне словоохотлив. Начав с пагубных перемен в мире скачек – сплошной плутократии, американских седел, засилья букмекеров и прочих печальных явлений, – он перешел к жалобам на общее состояние дел. Парламент, как он считал, особенно после того, как парламентарии стали получать жалованье, растерял самоуважение; города пожирают деревню; охотничьи угодья под угрозой; всесилие и пошлость прессы приводят в ужас; женщины окончательно потеряли голову; все, похоже, шарахаются от «благородных манер». К тому времени, когда маленькая Джип достигнет нынешнего возраста ее матери, все будут жить под пятой наблюдательных комитетов, обитать в городах-парках и отчитываться за каждую истраченную полукрону и за каждые полчаса личного времени. Лошади почти переведутся, их будут показывать раз в год на параде лорд-мэра. Даст бог, он не доживет до того, чтобы увидеть все это своими глазами. Неожиданно Уинтон спросил:

– Как ты думаешь, Джип, что бывает после смерти?

Они сидели на одной из тех скамей, что бывают безо всякого видимого порядка разбросаны на лоне природы. Вереск и папоротник-орляк уже начали менять цвет. Жужжание мух, тихий шелест листвы и шорох мелкой живности сливались в один звук. Джип, глядя на лес, ответила:

– Ничего не бывает, отец. Мне кажется, мы просто уходим, и все.

– Ага! И я того же мнения!

Оба не подозревали, что другой тоже размышлял на эту тему.

Джип пробормотала:

Уинтон то ли крякнул, то ли усмехнулся, и посмотрев в небо, сказал:

– И все-таки что они называют Богом? Что это? Только то лучшее, что ты сам можешь из себя выжать, и ничего другого, насколько я могу судить. Забудь! Человек способен вообразить только то, что укладывается у него в голове. И все-таки я хотел бы умереть на охоте, как Уайт-Мелвилл. Есть только одна вещь, которая всегда ставила меня в тупик. Ты всю жизнь связываешь себя с одной душой. Но приходит смерть, и тебя больше нет! Зачем любить, если больше не будет новой встречи?

– Да, только кто на это обращает внимание? Разве, если сильно хотеть новой встречи, она станет от этого реальнее? Мир не может существовать без любви. Может быть, и есть смысл жизни – любить кого-то или что-то всем сердцем?

Уинтон уставился на дочь, немного удивленный глубиной ее мысли.

– Д…да, – проронил он наконец. – Мне всегда казалось, что набожные гаврики копят денежки, чтобы в итоге поставить на хромую клячу. Я видел в Индии ребят, «йоги» называются. Сидят себе, и весь мир пусть хоть в тартарары летит, им все нипочем. Считается, что им заранее уготовано место в царствии небесном. А что, если нет?

Джим с легкой улыбкой пробормотала:

– Возможно, они пытаются любить весь мир сразу.

– Странный способ демонстрации любви. И потом, в мире столько вещей, которые просто невозможно любить! Вот взгляни! – Он указал наверх, где на сером буковом стволе висел щит с намалеванной свежей краской надписью: «Частная собственность. Вторжение преследуется по закону». – Этот щит прибит к нынешней жизни и заодно к той, что будет после нее. Нет, мы с тобой лишим их удовольствия читать нам мораль.

Взяв под руку, Джип прижалась к отцу.

– Да, папа, мы с тобой уйдем к ветру и солнцу, деревьям и воде, как Прокрида на моей любимой картине.