В кабинете лунный свет добрался до лица Джип, неподалеку ухала сова; нахлынули новые воспоминания – пожалуй, самые счастливые – о первых днях, совместно прожитых в этом доме.

В первую зиму Саммерхей сильно ушибся на охоте. Память об уходе за ним по прошествии двух лет казалась необычно сладкой. Поправлять здоровье они отправились в Пиренеи – повсюду цветет миндаль, снега на вершинах, голубое небо, – где провели восхитительные две недели. После возвращения в Лондон произошла неловкая встреча. Выходя однажды вечером из театра, Джип услышала за спиной женский голос:

– Ба, да это же Брайан! Сколько лет, сколько зим!

Брайан, настороженно растягивая слова, ответил:

– Приве-ет! Как поживаешь, Диана?

– О, не на что жаловаться. Где ты нынче обитаешь? Почему бы тебе не приехать к нам в гости?

– В деревне. Как-нибудь заеду. До свидания, – промямлил в ответ Брайан.

Высокая девушка, рыжеволосая, с восхитительно белой кожей, какая часто бывает у рыжих, и карими – да, карими! – глазами смерила Джип взглядом с головы до ног. Незнакомка явно сгорала от любопытства. Брайан немедленно взял Джип под руку.

– Пойдем поймаем такси.

– Ты не в обиде?

– Я? Конечно, нет. Главное – чтобы ты не была в обиде.

– Кто она?

– Моя троюродная сестра Диана Лейтон.

– Ты ее хорошо знаешь?

– Даже чересчур!

Он взглянул на Джип, за серьезностью на его лице притаилась улыбка. Ах как можно дразнить любящего человека! Образ этой девушки с ослепительно белой кожей, жаркими карими глазами и горящими медью волосами по сей день вызывал у Джип неприятные ощущения. После того вечера Брайан и Джип оставили все попытки скрывать свои отношения и ходили куда хотели, не заботясь о том, что могут случайно наткнуться на знакомых. Джип быстро поняла, что ничто так не помогает игнорировать отношение общества, как увлечение сердца. К тому же они редко бывали в Лондоне вместе, а в деревне тем более ни с кем не водили знакомства. Однако Джип ни на минуту не покидало ощущение, что ее идеал жизни мог не совпадать с идеалом Брайана. Он бывал в свете, встречался с людьми. Его нельзя было отрывать от светских развлечений и обязанностей, чтобы он однажды не решил, будто ущемлен по ее вине. Ежедневные ранние поездки в Лондон утомляли его, поэтому Джип убедила Брайана снять квартиру в Темпле и ночевать там три дня в неделю. Несмотря на все уговоры, она ни разу не появилась в этой квартире, а когда бывала в Лондоне, останавливалась на Бери-стрит. Безотчетное суеверие заставляло ее избегать всего, из-за чего она могла показаться обузой Брайану. Кроме того, Джип хотела оставаться желанной, чтобы любимого влекло к ней, когда они бывали разлучены. Она никогда не расспрашивала, куда он ездил и с кем встречался, но временами Джип одолевали сомнения, хранит ли он ей верность в мыслях, любит ли так же сильно, как прежде. Радость омрачалась набегающими тучами мыслей, пока Брайан не возвращался и солнце не сияло с новой силой. Такая любовь, как у нее: страстная, восхищенная, заботливая, самоотверженная, но втайне требующая такой же ответной любви – ибо разве может гордая женщина любить того, кто ее не любит? – такая любовь всегда жаждет более полного союза, чем тот, который она способна обрести в мире, где все течет и изменяется. Джип даже не помышляла о попытке высвободиться из этих любовных оков. С того момента, когда поняла, что любимый дороже ей даже собственного ребенка, она отрезала все пути назад, все поставила на одну карту, как некогда сделал ее отец.

Лунное молоко заливало старую конторку и вазу с тюльпанами, окрашивая цветы неземным цветом, словно они явились из мира, в который смертным нет входа. Поблескивал бронзовый бюст старика Вольтера – Джип подарила его Брайану на Рождество, – отчего казалось, что великий мыслитель улыбается, прищурив глаза. Джип развернула бюст, чтобы свет падал на другую щеку. Из-под бюста торчал уголок письма. Джип вытащила его, подумав: «Вот умник! Любой предмет у него заменяет пресс-папье». Неестественно яркий свет луны позволил прочитать первую строку:

«Дорогой Брайан, я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя…»

Джип опустила письмо и аккуратно засунула обратно под бюст. Что, если он оставил его там намеренно? Джип встала и подошла к окну, борясь с искушением дочитать письмо до конца и узнать, кто его прислал. Нет! Она не поддастся соблазну. Чужие письма не читают! До нее вдруг дошла вся важность первых слов: «Дорогой Брайан! Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя…» Письмо-то явно не первое! Рука – женская, но не матери и не сестры: их почерк она знала. Кто же это столь прямо заявляет, что он зря растрачивает себя? И ведет с ним переписку? Не иначе какая-то близкая знакомая, чьего имени она не знает, потому что он никогда ее не упоминал! Растрачивает себя? На что? На жизнь с ней? А может, это правда? Разве Джип сама не говорила однажды, что Брайан разучился смеяться? Она стала лихорадочно рыться в памяти. Да, во время прошлогодних рождественских каникул во Флоренции он был, как всегда, очень оживлен. А сейчас уже май. Можно ли вспомнить хотя бы один день, когда он был заразительно весел, как прежде? Она попробовала – и не смогла. «Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя». В сердце Джип внезапно вспыхнула ненависть к неведомой женщине, способной такое сказать. От огня, пробежавшего по жилам, запылали уши. Джип так и подмывало схватить письмо и разорвать в клочки, но бюст, словно насмехаясь над ней, сторожил его. Джип отвернулась, думая: «Надо пойти и встретить его на улице. Здесь невозможно ждать».

Набросив пелерину, она вышла в освещенный луной сад и медленно направилась по белеющей тропе к станции. Волшебная ночь, сухо – ни одной росинки! Свет луны покрыл инеем стволы и ветви деревьев в буковой роще, окуная в призрачный серый цвет испятнанные тенями стволы. Джип срезала дорогу до станции, направившись через рощу. Не шелохнулся ни один лист, не пошевелилась ни одна тварь. Должно быть, так выглядит Земля, населенная одними деревьями. «Надо проводить Брайана домой этой же дорогой», – подумала Джип, ожидая его на окраине рощи, на некотором расстоянии от станции возле места, где он должен был пройти. Джип не желала давать людям лишнюю пищу для пересудов – любые пренебрежительные отзывы о ней раздражали Брайана, и она не хотела предоставлять сплетникам лишний повод. Пришел поезд, проехал, тарахтя, автомобиль, промелькнул велосипедист, потом появился первый пеший пассажир – бежал во все лопатки. Джип узнала Брайана и, окликнув его, отступила в тень. Он застыл как вкопанный, потом бросился к ней. Преследование не заняло много времени, и, оказавшись в его объятиях, Джип сказала:

– Если ты не очень голоден, дорогой, давай немного задержимся – здесь так чудесно!

Они сели на большое корневище. Прислонившись к Брайану, глядя на черные ветви, Джип спросила:

– У тебя был трудный день?

– Да. Задержался из-за поздней консультации: старик Лейтон пригласил меня на ужин.

Джип показалось, что земля поплыла у нее под ногами.

– Лейтон из Итон-сквер? На званый ужин?

– Нет, там были одни старики, Берти и Диана.

– Диана? Та самая девушка, которую мы встретили на выходе из театра?

– Когда? А-а… Ну и память у тебя, Джип!

– Да, я хорошо помню, если что-то представляет для меня интерес.

– Вот как? Разве она представляет для тебя интерес?

Джип посмотрела ему в глаза:

– Да. Она умна?

– Гм! Пожалуй.

– И влюблена в тебя?

– Боже праведный! С чего бы?

– Разве такого не может быть? Ведь я-то влюбилась.

Брайан принялся целовать ее губы и волосы. Закрыв глаза, Джип думала: «Надеюсь, он целует меня не потому, что не хочет отвечать». Несколько минут они сидели в освещенной луной буковой роще молча.

– Скажи честно, Брайан, тебе никогда-никогда не казалось, что ты растрачиваешь себя со мной впустую?

Она могла поклясться, что уловила секундную дрожь в его пальцах. Однако лицо Брайана сохранило открытое, умиротворенное выражение; все тем же тоном, которым всегда подтрунивал над ней, он произнес:

– Ну ты как скажешь! Что за шуточки, милая?

– Обещай, что, если я тебе надоем, ты не станешь это скрывать. Обещай!

– Хорошо, только я не думаю, что это случится при нашей жизни.

– Я не настолько уверена.

– А я уверен.

Джип подставила губы и постаралась утопить в поцелуе врезавшиеся в память слова: «Я тебе вот что скажу: ты растрачиваешь себя…»