Последний поезд приходил в одиннадцать тридцать вечера. Убедившись, что на подносе для ужина приготовлены бутерброды, Джип прошла в рабочий кабинет Брайана. Кабинет находился под прямым углом от дома прямо под их общей спальней. Она всегда приходила сюда, когда нечем было себя занять, чтобы лучше ощутить близость возлюбленного. Знай она о сомнениях отца, они привели бы Джип в ужас. Ее спонтанное нежелание встречаться с другими людьми имело легкообъяснимые причины. Условия жизни казались ей идеальными. Какое блаженство не общаться с теми, до кого тебе нет никакого дела, не участвовать в пустых светских мероприятиях. Всё в ее жизни теперь было реальным – любовь, природа, верховая езда, музыка, животные, бедняки. Что еще нужно для счастья? Ничего ни отнять, ни прибавить. Ей нередко казалось, что книги и пьесы, рассказывающие о несчастье женщин, оказавшихся в ее положении, насквозь лживы. Если ты любишь, что может быть лучше? Если женщина тем не менее несчастна, значит, она лишена гордости или не способна по-настоящему любить! Джип недавно прочитала «Анну Каренину» и временами рассуждала про себя: «В этом романе есть какая-то фальшь, как если бы Толстой пытался убедить читателей, что Анна втайне испытывает раскаяние. Любящий человек не испытывает раскаяния. Даже если бы у меня отняли ребенка, я все равно не пожалела бы, что влюблена. Ты либо отдаешься любви полностью, либо нет».

Она даже радовалась тому, что любовь навязывала оторванность от других. Ей нравилось быть отделенной от света, жить ради одного любимого. К тому же с самого рождения Джип стояла по отношению к высшему обществу особняком; ее любовь, как и любовь ее отца, находилась за гранью светской любви. Да и гордости у нее было побольше, чем у светских дам. Как могут женщины дуться и хныкать на свое отторжение обществом, пытаться пролезть обратно в высший свет, который их отталкивает? Где их женская гордость? Иногда она думала: если бы Фьорсен вдруг умер, вышла ли бы она замуж за Брайана? Что от этого изменилось бы? Ее любовь не стала бы крепче. Скорее всего, такой поворот только лишил бы Брайана последних сомнений на ее счет, сделал бы его самонадеянным. Джип предпочитала, чтобы все шло как прежде. Однако в Брайане она была не так уверена, как в себе, причем в последнее время сомнения только набирали силу. Он ничем не был связан с ней и мог легко покинуть ее, если бы Джип ему наскучила. Но в то же время не связывало ли его с ней – причем безо всяких на то оснований – нечто большее, чем брак? Именно эти мысли, скорее даже тени мыслей, вызывали у нее в последнее время грусть, которую заметил отец.

В неосвещенном кабинете, где по полу улитками ползли пятна лунного света, она присела за конторку Брайана: он частенько работал здесь над разлучавшими их судебными делами. Джип поставила локти на деревянную столешницу и, глядя на лунный свет, сцепила пальцы; мысли бродили вокруг воспоминаний, которые почему-то не шли дальше момента их встречи. На лице Джип появилась невольная улыбка, время от времени она издавала тихий удовлетворенный вздох.

Как много воспоминаний, и почти все – приятные! Самое яркое доказательство всемогущества ювелира, создавшего человеческую душу, это то, что человек помнит только солнечные блики и не запоминает темноту. Полтора года, прожитых вместе с Фьорсеном, и пустые месяцы после расставания – все это растаяло как туман в ярком свете последних трех лет. В чистом небе осталось лишь единственное облачко сомнения не больше горсти: действительно ли Саммерхей любит ее так же сильно, как она его, испытывает ли он такое же удовольствие от ее общества, как она – от его? Природная недоверчивость не позволяла Джип почувствовать себя в полной безопасности: ее разум пребывал в постоянном напряжении, сравнивая прошлые дни и вечера с настоящими. Предчувствие, что в ее случае любовь будет отчаянно безоглядной, совершенно ее не обмануло. Брайан стал для нее дороже жизни. Когда любовь охватывает человека, чья гордость в равной мере служит источником и беспокойной силы, и слабости, неудивительно, что такой человек начинает сомневаться.

Для своей одиссеи они выбрали Испанию, смуглую, непохожую на Европу страну лириодендронов и горластых уличных торговцев водой, где мужчины в широкополых черных шляпах сидят на лошадях плотно, словно прищепки, а одетые в черное женщины с дивными глазами выглядят так, будто предпочли бы прятать лицо под восточной чадрой. Они провели последние дни сентября и начало октября, месяц веселья и очарования, словно в восторженном трансе: бродили по улочкам Севильи. Это были дни, полные объятий, смеха, непривычных ароматов и еще более непривычных звуков, оранжевого света и бархатных теней, испанской душевной теплоты и глубокой торжественности. Алькасары, девушки, торгующие сигаретами, цыгане-танцоры из Трианы, древние бурые руины, по которым они ездили верхом, мужчины на улицах и площадях, сидящие на солнцепеке и ведущие глубокомысленные разговоры, торговцы водой и дынями, мулы, почерневший от солнца сказочный оборванец, подбирающий окурки, вино из Малаги – все в одном, огонь и мед! Севилья так околдовала их, что они решили больше никуда не ехать. Обратный путь вел через выжженные нагорья Кастилии, Мадрид, картины Гойи и Веласкеса, потом настало время Парижа – приближался период судебных тяжб в Лондоне. В Париже они прожили неделю в причудливой маленькой гостинице с лифтом. Номера состояли из одних спален без гостиных; там были кофе, резные кровати, дровяное отопление, настоящая французская горничная, а на первом этаже – популярный у гурманов ресторан с официантами, похожими на монахов. Перед внутренним взором Джип, наблюдавшей за лунным светом, возникли три памятных эпизода той недели: долгая прогулка на машине по лесу среди листопада и живописных деревьев на звонком от свежести воздухе, под сверкающим, как алмаз, небом; остановка перед «Вакхом» кисти Леонардо в Лувре. Не обращая внимания на испорченный реставрацией розовый тон кожи, забыв об окружающем мире, она, подобно фигуре на картине, внимала тайной музыке сфер, от которой растут цветы и зарождается жизнь. И наконец, последнее, неприятное воспоминание вечером накануне возвращения в Англию. После посещения театра они ужинали в ресторане гостиницы, как вдруг в зеркало она увидела, что в зал входят и садятся поодаль трое – Фьорсен, Росек и Дафна Глиссе! Как у нее не вырвался крик, Джип до сих пор не могла понять. Пока троица делала заказ, можно было не опасаться: Росек был гурманом, а девушка наверняка проголодалась, – но после этого они неизбежно заметили бы ее – граф не упускал из виду ни одну юбку, куда бы ни приходил. Притвориться, что закружилась голова, и незаметно уйти в номер? Или все рассказать Брайану? А может быть, лучше сидеть, смеяться и болтать как ни в чем не бывало?

Отраженное в зеркале лицо Джип разрумянилось, глаза горели. Увидев ее, они сразу поймут, что она счастлива, влюблена и ничего не боится. Джип тронула ногой ногу Саммерхея под столом. Как ярко он выглядит по сравнению с этими двумя бледными городскими креатурами – загорелый, крепкий! Как она могла позариться на Фьорсена с короткой бородкой, бледным лицом и кошачьими глазами? Как она могла?! Брр! В зеркало Джип увидела, что глаза Росека с черными тенями вокруг остановились на ней: внезапный блеск зрачков, поджатые губы и легкий румянец, выступивший на щеках, выдали, что он ее узнал. Что он предпримет? Дафна сидела к ней спиной и была занята едой. Фьорсен смотрел прямо перед собой с хорошо знакомым Джип кислым видом. Все теперь зависело от коварного коротышки, который однажды поцеловал ее в шею. Джип ощутила приступ физического отвращения. Если бы ее любимый знал, кто сидит всего в пяти шагах от него! Однако она продолжала улыбаться, говорить и трогать его ногой под столом. Росек сообразил, что Джип их тоже заметила и даже находит в этом некоторое удовлетворение. Он наклонился и что-то прошептал на ухо Дафне Глиссе. Девушка обернулась, приоткрыла рот и проронила сдавленное «ах». Бросив неуверенный взгляд на Фьорсена, она вернулась к еде. Уж кто-кто, а Дафна наверняка горела желанием уйти из ресторана раньше, чем Фьорсен заметит Джип. И действительно – вскоре балерина поднялась, да с таким царственным видом, будто ей принадлежал весь мир. Манто было аккуратно накинуто ей на плечи, и, бросив с порога последний озадаченный взгляд, девушка вышла. Ушли! Пытка закончилась!

– Пойдем, дорогой, – попросила Джип.

Ей показалось, что они оба избежали смертельной опасности, не потому, что эти двое могли причинить ей или ее возлюбленному какое-то зло: могла возникнуть новая вспышка острой боли и ревности у Брайана при виде Фьорсена.

Женщина, тем более замужняя, будучи одного с мужчиной возраста, намного старше его, особенно если тот никогда не состоял в браке. Все первые недели совместной жизни Джип не покидала настороженность. Она видела, что Брайан – мальчишка по части знания жизни, и, хотя по характеру он был намного решительнее, активнее и настойчивее ее, ощущала, что за прокладку курса в обход отмелей и подводных камней отвечала именно она. Дом, который они вместе присмотрели на холмах в Беркшире, все еще пустовал; пока его готовили к заселению, они жили в лондонском отеле. Джип настояла, чтобы Брайан никому не сообщал об их совместном проживании. К тому времени, когда это выйдет наружу, она хотела пустить корни, чтобы ее окружали дочь, Бетти, лошади, и все это как можно больше напоминало бы ее возлюбленному солидную семейную обстановку. Однако в первую же неделю после их путешествия, вернувшись в номер, проходив весь день по магазинам, она получила карточку с надписью: «Леди Саммерхей». Сначала Джип хотела передать, что ее нет дома, но, подумав, решила: «Лучше не уклоняться. Брайан предпочел бы, чтобы я не избегала встречи с его матерью». Когда мальчишка-посыльный ушел, она повернулась к зеркалу и с сомнением осмотрела себя. Джип могла заранее предсказать, что думала о ней эта высокая женщина, которую она однажды видела на станционной платформе: никчемная белоручка, не пара ее сыну! – даже если бы Джип была законной женой Брайана. Поправив прическу и чуть-чуть помазав духами брови, она спустилась по лестнице, внутренне трепеща, но внешне сохраняя достаточно спокойный вид.

Джип увидела гостью в маленьком вестибюле с низким потолком (все номера старого отеля были полностью отреставрированы): леди Саммерхей стояла у столика и нервно листала иллюстрированный журнал, как пациент в ожидании неприятной врачебной процедуры. «Кажется, она напугана больше моего», – подумала Джип.

Леди Саммерхей протянула руку в перчатке и спросила:

– Как поживаете? Надеюсь, вы не против, что я пришла?

Джип пожала протянутую руку:

– Спасибо. Я благодарна вам за визит. Жаль только, что Брайан еще не вернулся с работы. Хотите чаю?

– Я уже пила чай. Давайте просто посидим. Как вам отель?

– Очень мил.

В холле с обитой бархатом мебелью, чудом пережившей реставрацию, они сели бок о бок на диван и повернулись друг к другу.

– Брайан рассказывал, что вы оба замечательно отдохнули за границей. По-моему, он хорошо выглядит. Я ему предана всей душой.

Джип мягко ответила:

– Да, иначе и быть не может.

Но сердце ее вдруг сжалось.

Леди Саммерхей бросила на нее быстрый взгляд.

– Я… надеюсь, вы не обидитесь на меня за откровенность? Я очень переживаю. Положение ведь не из приятных, не так ли? – Джип не ответила, и собеседница торопливо продолжила: – Если я могу чем-нибудь по-мочь, то была бы только рада. Вам, должно быть, очень тяжело.

Джип совершенно спокойно ответила:

– Ах нет! Я совершенно счастлива, предельно счастлива. – И подумала: «Не поверит, наверно».

Леди Саммерхей пристально посмотрела на нее:

– Человек такие вещи поначалу не замечает, и вы оба не будете замечать, пока не поймете, на какое холодное презрение способно общество.

Джип с трудом подавила улыбку:

– От холода общественного презрения страдает только тот, кто встает на пути общества. Я не хочу встречаться и говорить ни с одним человеком, кто не готов принять меня такой, как есть. И я не вижу, чем Брайан так уж отличается от других мужчин. В его возрасте почти у каждого где-нибудь есть какая-нибудь интрижка.

Джип ощутила злорадное удовлетворение от того, как ощетинилась и нахмурилась от цинизма этих спокойных слов леди Саммерхей. Она чувствовала неприязнь к светской даме, которая, как бы это ни скрывала, в душе была ее врагом, считала ее – не могла не считать – захватчицей, угрожающей положению сына в свете, Далилой, влекущей его к гибели. Джип произнесла еще тише:

– Ему необязательно кому-то говорить, что я у него есть, и будьте уверены: если однажды он почувствует во мне обузу, то больше меня никогда не увидит.

Джип поднялась. Леди Саммерхей тоже встала:

– Надеюсь, что вы не думаете, будто… Я всего лишь волнуюсь, что…

– Мне кажется, лучше не лукавить. Я никогда вам не понравлюсь, и вы никогда не простите, что я залучила Брайана в свои сети, поэтому пусть лучше так и будет: считайте меня обычной любовницей. Это прекрасно устраивает нас обоих. Но то, что вы пришли, очень любезно с вашей стороны. Спасибо и… прощайте.

У леди Саммерхей задрожали руки и губы.

Джип с торжествующей улыбкой проследила, как она пробирается к выходу между маленькими столиками и роскошными современными креслами, пока высокая фигура не скрылась за колонной. Потом еще долго сидела на диване, прижимая ладони к пылающим ушам. До этого момента она не отдавала себе отчета, насколько силен в ней демон гордыни, но сейчас он был даже сильнее любви. Она все еще сидела на том же месте, когда мальчишка-посыльный принес новую карточку – от ее отца. Джип вскочила:

– Да-да, ведите его сюда, пожалуйста.

Уинтон, радуясь встрече после долгой разлуки, подошел быстрым, энергичным шагом и крепко обнял Джип. Встреча с отцом была вдвойне желанна после того, что она только что пережила. Рассказав все новости о жизни в Милденхеме и маленькой Джип, Уинтон твердо посмотрел на дочь и произнес:

– Вы оба можете спокойно приезжать туда или на Бери-стрит когда захотите. Ваши отношения я буду считать настоящим браком. Я соберу прислугу и все четко всем объясню.

Джип представила себе шеренгу слуг, стоящих по стойке смирно, как на молебне, и отца, сухо объявляющего: «Будьте добры, запомните на будущее…», «Я буду весьма обязан, если вы…» – и все в таком же духе. Бетти дуется, что ее позвали вместе со всеми, на лице Марки – спокойное непроницаемое выражение, миссис Марки – в степенной позе с выпученными глазами, горничные стоят с растерянным видом, в глубоких морщинах на физиономии Петтанса прячется легкая улыбка, горящие угольки зрачков на секунду прожигают привычную поволоку: «Ну и дела! Мистер Брайан Саммерхей сначала купил ее коня, а теперь и она перешла к нему!»

– Милый отец, право, не знаю, – сказала Джип. – Это огромная любезность с твоей стороны. Поживем – увидим.

Уинтон похлопал дочь по руке:

– Мы не должны уступать, Джип. Нельзя поджимать хвост.

Джип рассмеялась:

– Нет, отец, ни за что!

В тот же вечер она сказала в темноту, разделяющую их кровати:

– Брайан, пообещай мне кое-что.

– Смотря что. Я тебя слишком хорошо знаю.

– Нет, все оправданно и реально. Клянусь!

– Ну хорошо. Если так…

– Я хочу взять на себя аренду красного домика, пусть он будет моим, весь участок, я хочу сама за все платить.

– И это, по-твоему, оправданно? Какой смысл?

– Просто я хочу иметь свой угол. Я не могу толком объяснить, но после сегодняшнего визита твоей матери поняла: мне нужно его иметь.

– Дитя мое, как я могу позволить себе жить за твой счет? Это же нелепо!

– Если хочешь, можешь платить за все остальное – Лондон, путешествия, наряды. Мы можем договориться. Вопрос, разумеется, не в деньгах. Я всего лишь хочу, чтобы ты в любое время, если я стану тебе больше не нужна, смог просто перестать сюда приезжать.

– Это жестоко, Джип!

– Нет-нет, так много женщин теряют любовь мужчин, потому что слишком много от них требуют. Я не хочу потерять твою любовь по этой причине – вот и все.

– Но это же глупо, дорогая!

– Нет, не глупо. Мужчины – да и женщины тоже – всегда словно на привязи. А если привязь убрать…

– Раз так, то позволь платить за дом мне, а ты можешь покинуть его, когда тебе надоем я.

Голос Брайана звучал сдавленно, с обидой. Джип слышала, как он ворочается в кровати, словно подушки вдруг стали слишком жесткими.

– Я не могу объяснить, – пробормотала она. – Но реально этого хочу.

– Мы только-только начинаем совместную жизнь, а ты уже рассуждаешь так, словно готовишься к расставанию. Это обижает, Джип. Вот и все.

– Не злись, дорогой, – ласково попросила она.

– Тогда почему ты мне так мало доверяешь?

– Я доверяю, но хочу быть уверена – насколько это возможно.

Брайан опять заворочался.

– Я не могу!

– Ох, ну ладно! – тихо ответила Джип.

Наступило гробовое молчание. Оба лежали в темноте, не издавая ни звука, пытаясь угадать мысли другого, прислушиваясь к тишине. Прошло не меньше часа, прежде чем Брайан вздохнул и прикоснулся губами к ее губам. Джип поняла, что выиграла спор.