Еще возбужденная утренней скачкой, Джип в полдень нанесла визит в коттедж старого мошенника. Стояло ленивое томное утро, какие часто бывают в конце сентября, когда от пригретой солнцем стерни поднимается пар, а на живых изгородях еще не просохла роса. Кратчайшая дорога вела через два участка, узкий клин общинных земель, где на кустах дрока сушилось постельное белье, и еще одно поле. Джип, не встретив ни одной живой души, пересекла дорогу в направлении коттеджа с садом, где под тронутыми пятнами желтизны тополями беспорядочно лепились к кирпичной садовой изгороди подсолнухи и астры. Перед открытым окном во дворе стояло пустое кресло, на сиденье обложкой кверху лежала раскрытая книга. Единственным признаком жизни был вьющийся из печной трубы дымок. Джип в нерешительности остановилась перед полуоткрытой дверью, вдруг осознав, какая вокруг стоит тишина. Она казалась неестественной. Джип подняла руку, чтобы постучать, как вдруг услышала чей-то сдавленный плач. Заглянув в окно, она увидела женщину в зеленом платье, очевидно миссис Уэгги, сидящую за столом и рыдающую в носовой платок. В эту же минуту из комнаты сверху послышался тихий стон. Джип отступила от окна и, собравшись с мыслями, вошла в дом и постучала в дверь, за которой сидела женщина в зеленом платье. Ей полминуты не открывали. Наконец на пороге появилась миссис Уэгги. Нос, глаза и щеки на худосочном желчном лице покраснели. В своем зеленом платье и с зеленоватыми волосами (они седели, и женщина смазывала их желтым лосьоном, вонявшим шпанскими мушками) она напоминала Джип кислое зеленое яблоко из тех, что на солнце приобретают неестественный румянец. Женщина вытерла лицо с блестящими дорожками слез скомканным носовым платком. Джип пожалела, что она, такая свежая, розовощекая, застала женщину, по-видимому, в минуту глубокой печали, и ее охватило отчаянное желание убежать. Как мог кто-либо связанный с ее мужем, виновником их страданий, явиться сюда в такую неподходящую минуту? Однако она взяла себя в руки и как можно мягче произнесла:

– Миссис Уэгги? Я прошу извинить меня, но есть ли хоть какие-то новости? Это я отправила сюда Дафну.

Женщину явно терзали противоречивые эмоции, но в конце концов, шмыгнув носом, она ответила:

– Он… он родился сегодня утром. Мертвый.

Джип ахнула. Столько перенести, и такой итог! Душа матери восставала и скорбела, но разум подсказывал: так даже лучше. Намного лучше. И она пробормотала:

– Как она?

Крайне подавленно миссис Уэгги ответила:

– Плохо, очень плохо. Даже не знаю, что сказать, я вся в расстроенных чувствах, по правде говоря. Все это страшно меня расстроило.

– Моя сиделка сейчас с ней?

– Да, она там. Очень норовистая женщина, но свое дело знает, не буду отрицать. Дейзи очень слаба. Еще бы ей не расстраиваться! Теперь еще и к похоронам надо готовиться. Ни конца ни краю. И все из-за него.

Миссис Уэгги отвернулась и снова заплакала, уткнувшись лицом в платок.

Поняв, что у нее не найдется ни слов, ни практических действий, способных утешить бедную женщину, Джип потихоньку вышла. У лестницы она заколебалась, стоит ли идти наверх, но все же наконец решилась и бесшумно поднялась по ступеням. Несчастная девушка, должно быть, лежала в первой комнате. Всего год назад она с наивным самомнением рассуждала, заводить ли ей любовника. Джип набралась смелости и тихо постучала. Субъект рыночных отношений приоткрыла дверь на дюйм, но поняв, кто пришел, грациозно выскользнула в коридор.

– Это вы, моя милая! – прошептала она. – Какая вы молодец!

– Как она?

– Не так уж плохо в ее положении. Вы уже знаете?

– Да. Я могу ее видеть?

– Сомневаюсь, стоит ли. Я ее не понимаю. У нее отсутствует сила духа – напрочь! Мне кажется, что она не хочет поправляться. Это, как я подозреваю, из-за мужчины. – И, посмотрев на Джип красивыми голубыми глазами, сиделка уточнила: – Ведь я права? Она ему надоела?

Джип выдержала ее взгляд лучше, чем предполагала:

– Да, сестра.

Субъект рыночных отношений смерила ее взглядом с головы до ног:

– Одно удовольствие на вас смотреть. У вас такой здоровый вид. Пожалуй, ей действительно пойдет на пользу повидать вас. Входите!

Джип вошла вслед за сиделкой и остановилась, не решаясь идти дальше. Какое белое лицо! Глаза закрыты, светлые волосы прилипли ко лбу, бледная рука лежит поверх покрывала – прямо на сердце! Хрупкая мадонна с леденцовыми губами. На всей постели среди белизны выделялось всего одно яркое пятно – золотое кольцо на безымянном пальце.

Сиделка прошептала:

– Посмотрите, кто пришел к вам в гости, милочка.

Дафна Глиссе приоткрыла глаза и губы, но тут же снова сомкнула. В голове Джип мелькнула жуткая догадка: «Бедняжка! Она подумала, что это он, а это всего лишь я».

Бледные губы зашевелились:

– Ах, миссис Фьорсен, это вы! Как вы добры.

Глаза девушки снова приоткрылись, но лишь чуть-чуть.

Сиделка выскользнула за дверь. Джип присела у кровати и робко тронула Дафну за руку.

Та подняла на нее взгляд, по щеке медленно скатились две слезинки.

– Все кончено, – едва слышно проговорила она. – Ничего больше не осталось. Он мертв. Вы уже знаете? Я не хочу жить. Ах, миссис Фьорсен, почему они не дают мне тоже умереть?

Джип, не в силах смотреть на эти две слезы, наклонилась и поцеловала руку девушки. Дафна Глиссе продолжала:

– Вы очень добры ко мне. Как бы я хотела, чтобы мой бедный ребеночек…

Джип, чувствуя, что на руку Дафны падают ее собственные слезы, поднялась и выдавила:

– Крепитесь! Помните о вашем призвании!

– О танцах? Эх! – Дафна отрывисто усмехнулась. – Как давно это было.

– Да, но все это вернется и будет лучше прежнего.

В ответ – тихий вздох.

Наступила тишина. «Засыпает», – подумала Джип.

Белое, словно алебастровое, лицо с закрытыми глазами и сомкнутыми губами выглядело идеалом красоты, очищенным от мелких признаков заурядности. Какой каприз природы, что это белый, как лилия, лик произведен на свет мистером и миссис Уэгги!

Дафна Глиссе открыла глаза и сказала:

– Ах! Миссис Фьорсен, я так ослабела. И еще больше одинока. Для меня в жизни ничего не осталось.

Джип выпрямилась. Она чувствовала, как ее затягивает печаль чужого сердца, и боялась, что не сможет этого скрыть.

Дафна продолжала:

– Знаете ли, когда сиделка сказала, что ко мне пришли гости, я подумала, что это он, но теперь даже рада. Если бы он опять посмотрел на меня, как смотрел в последнее время, я бы этого не перенесла.

Джип нагнулась и, прикоснувшись губами к влажному лбу, уловила слабый, очень слабый запах флердоранжа.

Выйдя в сад, Джип поспешила прочь, но, вместо того чтобы опять идти через поля, свернула в рощу за домом. Сев на бревно и прижав ладони к щекам, а локти к груди, она стала смотреть на раззолоченные солнцем папоротники и преследующих друг друга мух. Любовь! Неужели она так безжалостна и печальна, что только уродует людям жизнь? Скрещивает судьбы, мужчина налетает на женщину, захватывает ее прежде, чем она успевает опомниться, и уносится прочь, оставив жертву желать, чтобы ее захватили опять. Или бросается на нее, а захваченная оборачивается погибелью для захватчика, хотя никогда этого не желала. Или оба набрасываются друг на друга на короткий миг и слишком быстро разлучаются. Бывает ли такое, чтобы двое устремились друг к другу одновременно, схватили друг друга и прилепились так, чтобы никогда больше не расставаться? Любовь! Она исковеркала жизнь отца и Дафны Глиссе; никогда не приходит, когда ее зовут, но вечно является незваной. Злая странница делает остановку то тут, то там, изматывает душу прежде тела или тело прежде души. Лучше, намного лучше с ней совсем не связываться. Человек, который никогда не любил, не испытает такого страшного одиночества, как эта бедная девушка. Нет, не надо никаких «а все-таки». Разве свободный человек желает быть рабом? Или рабыней, как Дафна Глиссе? Стать рабом, как ее собственный муж, своего чувства к жене, которая его не любит? Рабом памяти, каким был и остается ее отец? Глядя на солнечные блики на листьях папоротника, Джип мысленно призывала: «Любовь, не трожь меня! Ты мне не нужна. Никогда не приходи!»

Джип стала посещать коттедж каждое утро, и каждое утро ее брала в оборот миссис Уэгги. Добрая женщина перешагнула через неприятный факт, что Джип была женой злодея, прониклась к ней симпатией и поделилась по секрету с субъектом рыночных отношений, а та – с Джип, что находит ее «очень приглядной, и глаза такие красивые, как у итальянки». Миссис Уэгги относилась к числу тех, кто из-за своей увлекающейся натуры придает чересчур большое значение оригинальности. Именно это преклонение перед оригинальностью побудило ее развивать способности дочери к танцам. Кто мог предположить, к чему это приведет? Она очень обстоятельно рассказывала, с каким тщанием растила Дейзи «как настоящую леди», и вот пожалуйста! При этом миссис Уэгги внимательно разглядывала прическу, уши, руки и ступни Джип как эталон для сравнения. Ее сильно тревожили предстоящие похороны.

– Я скажу, что мать зовут Дейзи Глиссе. Дейзи – так мою дочь нарекли при крещении, Глиссе – сценический псевдоним; таким образом, оба имени будут отражены, и это будет правильно. Никто ведь не станет сопоставлять, правда? А что до отца, как вы думаете, можно для этого случая назвать его покойным мистером Джозефом Глиссе? Такого человека никогда не было, но надо что-то предпринять, чтобы никто не догадался, иначе я потом не вынесу унижения. Мистер Уэгги будет страшно расстроен. Ведь похороны его занятие. Ох как это меня огорчает!

Джип поспешно пробормотала:

– Да, конечно, что угодно.

Несмотря на смертельную бледность и упадок духа, скоро, однако, стало ясно, что Дафна идет на поправку. С каждым днем лицо девушки приобретало все более естественный оттенок и все больше выглядело таким же заурядным, как прежде. Джип инстинктивно почувствовала, что Дафна в конце концов вернется в Фулем, избавившись от слепой страсти, закаленная жизнью и, возможно, немного поумневшая.

Однажды под вечер в конце недели, проведенной в Милденхеме, Джип, гуляя, снова пришла в рощу и присела на то же бревно. До заката оставался час, свет равномерно падал на желтеющую листву, из папоротника выпрыгнул перепуганный кролик и тут же шмыгнул обратно, с дальнего края лесочка, перескакивая с дерева на дерево, хрипло кричала сойка. Джип думала о своей дочери и о другом ребенке, который мог бы стать ее сводным братом. Теперь, когда настало время возвращаться к Фьорсену, она поняла, что приезжать сюда не следовало. Встречи с Дафной, прикосновение к ее беде сделали мысли о жизни с Фьорсеном совершенно нестерпимыми. Джип возвращалась только потому, что соскучилась по ребенку. А-а, ничего страшного, она снова привыкнет. Но когда она представила, как муж зыркает на нее и отводит глаза в сторону, чтобы не встречаться с ней взглядом, что все это начнется заново, ее пробрал озноб. В этот момент Джип подошла вплотную к черте ненависти. Фьорсен – отец ее ребенка! Как смешна и нелепа эта мысль! Крошка связывала ее с мужем не больше, чем если бы родилась от случайного соития после погони фавна за нимфой. Нет! Ребенок принадлежит только ей одной. Внезапно лихорадочное желание без промедления вернуться к дочери затмило все остальные мысли. Тоска росла в душе всю ночь, и к завтраку Джип, не выдержав, призналась в своих чувствах отцу. Проглотив возражения, он ответил:

– Прекрасно, дитя мое. Я поеду с тобой.

Усаживая ее в такси до Лондона, Уинтон спросил:

– У тебя сохранился ключ от дома на Бери-стрит? Хорошо! Помни, Джип, этот дом твой в любое время дня и ночи.

Она телеграммой сообщила Фьорсену о возвращении и приехала домой в начале четвертого. Мужа не было дома, невскрытая телеграмма валялась на полу. Дрожа от дурного предчувствия, Джип взбежала по лестнице в детскую. Ее встретил жалобный плач маленького ребенка, не способного объяснить, что у него болит и почему. Она вошла в детскую в волнении, но с почти торжествующей мыслью: «Как видно, девочка сильно соскучилась по мне».

Раскрасневшаяся Бетти качала колыбель и с озабоченным, хмурым видом рассматривала лицо девочки. При виде Джип она охнула, убрав руку.

– Ух, слава богу! Милая моя, как я рада! Ничего не могу поделать с ребенком с самого утра. Стоит ей проснуться, сразу начинает плакать. А ведь до сегодняшнего дня была паинькой. Правда? Тише, тише!

Джип взяла дочь на руки, карие глазки встретились с глазами матери, в них мелькнуло удовлетворение, но при первом же движении девочка опять жалобно заплакала.

– Вот так с самого утра. Мистер Фьорсен приходил несколько раз, мэм. Должна сказать, что он не нравится ребенку. Он так на нее смотрит. Но сегодня утром я подумала: «Ну, вы же все-таки ее отец. Девочке пора привыкать». И оставила их одних на минуту, а когда вернулась – я всего лишь по нужде сбегала, – он вышел весь бледный, злой, а бедная крошка отчаянно кричала! И с тех пор не перестает плакать, если только не спит.

Молча прижимая дочку к груди, Джип боролась с подозрениями.

– Как он себя вел последнее время, Бетти?

Няня разгладила фартук, на лунообразное лицо легла тень озабоченности.

– Ну, он, кажется, был выпивши. Да что там, я в этом уверена – запах почуяла. Начал пить третьего дня. А позапрошлой ночью пришел ужасно поздно: я слышала, как его шатало и как он ругался, поднимаясь по лестнице. Ох, жалость-то какая.

Девочка, немного притихшая на руках матери, вдруг снова закричала.

– Бетти, кажется, у нее ручка повреждена. Она начинает плакать, когда я к ней прикасаюсь. Может булавка колет или еще что-нибудь. Давайте проверим. Разденьте ее. Ой, смотрите!

На маленьких ручках поверх локотков темнели пятна, как будто ребенка кто-то безжалостно сдавил пальцами. Женщины в ужасе переглянулись. Джип выдохнула:

– Это он!

У нее вспыхнули щеки, из глаз брызнули, но тут же высохли слезы. Увидев, как сильно побледнело лицо хозяйки, как сжались в ниточку ее губы, Бетти подавила громкую вспышку собственных эмоций. Смазав мазью и обернув ватой руки ребенка, Джип прошла в спальню, упала на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, разразилась жестокими рыданиями.

Она рыдала от безраздельной ярости. Зверь! Не смог сдержаться, чтобы не вцепиться своими когтями в такую малютку. И все лишь потому, что ребенка напугали его кошачьи глаза! Зверь! Дьявол! А ведь потом придет и будет ныть: «Моя Джип, я не хотел. Откуда я мог знать, что делаю ей больно? Ее плач так мне… Ну почему она кричит, когда видит меня? Вот я и расстроился! Я не подумал!» Будет умолять и вздыхать, чтобы она простила. Но она не простит, на этот раз не простит! Фьорсен в который раз обидел беспомощное существо. Рыдания прекратились. Джип лежала, прислушиваясь к тиканью часов, собирая в уме сотни доказательств злобного отношения мужа к ребенку, его собственному ребенку. Как он мог? Неужели он действительно теряет рассудок? От этой мысли повеяло таким холодом, что она забралась под пуховое одеяло, чтобы согреться. Даже в своем бешенстве Джип достаточно трезво оценивала реальное положение, чтобы понимать: муж сделал это, оскорблял месье Армо, ее отца и других из-за неспособности контролировать свои вспышки раздражительности, и рано или поздно кого-нибудь убьет. Понимание причины не помогло умерить гнев. Ее дитя! Ее крошка! Ненависть к мужу окончательно взяла верх в душе Джип. Она лежала и готовила в уме самые ледяные, самые жестокие, самые обидные слова, которые ему скажет. Слишком долго она терпела!

Однако вечером Фьорсен не вернулся домой. Слишком расстроенная, чтобы ужинать или чем-то занять себя, Джип легла в десять. Раздевшись, она прокралась в детскую: ей хотелось положить ребенка рядом с собой, оставлять малышку одну представлялось небезопасным: Джип перенесла ее в свою спальню, заперла двери на ключ и легла. Нагрев место для дочери теплом своего тела, она положила ее на постель, но еще долго лежала без сна, ожидая в любую минуту появления Фьорсена. Наконец, она тоже заснула, но вскоре резко проснулась. То ли снизу, то ли с лестницы доносились какие-то звуки. Кажется, вернулся! Ложась, Джип оставила свет в спальне зажженным. Наклонившись, она заглянула в лицо ребенка. Девочка по-прежнему спала, спокойно дыша, по ее лицу время от времени пробегала легкая дрожь. Джип откинула темно-каштановые волосы и села рядом, напрягая слух.

Да, муж поднимался по лестнице и, судя по звукам, был нетрезв. Послышался громкий скрип, потом глухой удар, как если бы он цеплялся за перила и потом упал. Фьорсен что-то пробормотал, стукнули сброшенные ботинки. В голове Джип мелькнула мысль: «Если бы он был сильно пьян, не стал бы снимать обувь. И если трезв – тоже. Знает ли он, что я вернулась?» Опять что-то заскрипело, как если бы Фьорсен поднимался, держась за стойки перил, потом – может, почудилось? – подполз и начал сопеть под дверью. Наконец – это уже не почудилось – подергал дверную ручку. Несмотря на свое состояние, он, видимо, знал, что жена уже дома: увидел ее дорожное пальто или прочитал телеграмму. Опять зашевелилась дверная ручка, а через некоторое время Фьорсен резко тряхнул ручку смежной двери, разделявшей их спальни. Джип услышала его голос, хриплый и тягучий, каким всегда становился от выпитого.

– Джип, впусти меня. Джи-ип!

У нее загорелись щеки. Она подумала: «Нет, дружок, ты сюда не войдешь!»

Шум стал глуше, как будто возня переместилась от одной двери к другой, потом опять заскрипела лестница, и все стихло.

Джип просидела, напрягая слух, целых полчаса. Где он? Что сейчас делает? Из-за нервного напряжения ее одолевали всевозможные догадки. Фьорсен, очевидно, спустился обратно на первый этаж. Какие фантазии могли прийти ему в голову в его полупьяном состоянии? Ей вдруг показалось, что запахло горелым. Запах исчез, потом появился снова. Она встала, потихоньку подошла к двери, бесшумно повернула ключ и, чуть-чуть приоткрыв ее, принюхалась.

На лестничной площадке было темно. Запах гари больше не ощущался. Внезапно ее схватила за лодыжку рука. Кровь отхлынула от сердца. Подавив крик, она попыталась захлопнуть дверь, но Фьорсен успел вставить в проем ногу и руку. Джип увидела, что он одной темной кучей лежит ничком на полу. Рука мужа сжимала ее щиколотку словно клещами. Фьорсен кое-как встал на колени, потом на ноги и проник в спальню. Джип, пыхтя, но не произнося ни звука, попыталась вытолкнуть его назад. Как бывает с пьяными, силы то оставляли его, то возвращались обратно, она же сопротивлялась равномерно, с непонятно откуда взявшейся энергией.

– Уходи! – сдавлено прошептала она. – Вон из моей комнаты, ты… ты… негодяй!

Ее сердце замерло от ужаса, когда Фьорсен оттолкнул ее и протянул руки к ребенку на кровати, бормоча:

– А-а-а! Это ты заняла мое место… ты!

Подскочив сзади, Джип схватила его за обе руки и потянула их вниз, цепко сжимая запястья и не давая мужу пошевелиться. Фьорсен в попытке высвободиться неловко сел на кровать. Воспользовавшись его сиюминутной слабостью, Джип подхватила ребенка, выскочила из комнаты и сбежала по ступенькам вниз, слыша, как Фьорсен, спотыкаясь и тыча вокруг руками, устремился в погоню. Джип вбежала в столовую и заперла за собой дверь. Фьорсен с разбегу налетел на нее и упал на пол. Прижав заплакавшую дочь к груди под ночной рубашкой, чтобы согреть теплом своего тела, Джип стояла, баюкая малышку и одновременно прислушиваясь. Из-за двери не доносилось больше ни звука. Джип съежилась у камина, в котором еще теплились угли. Она устроила для девочки колыбель из подушек и взятой со стола войлочной подстилки, сама, дрожа, завернулась в скатерть и, глядя перед собой широко открытыми глазами, опять прислушалась. Поначалу раздавались какие-то шорохи, потом все стихло. Джип долго, очень долго просидела в одной позе, прежде чем осмелилась потихоньку подойти к двери. Она не собиралась повторять ту же ошибку. За дверью тяжело дышали. Прислушавшись, она окончательно убедилась, что так мог дышать только спящий. Осторожно приоткрыв дверь, она выглянула наружу. Фьорсен лежал на полу, положив голову на нижнюю ступеньку лестницы, и спал тяжелым, пьяным сном. Это состояние было ей хорошо знакомо – он еще долго не проснется.

Она даже почувствовала злорадство при мысли, что его найдут здесь утром, а ее уже не будет дома. Джип вернулась к дочери, с величайшими предосторожностями подняла и, прокравшись мимо мужа, поднялась по лестнице, бесшумно ступая голыми ногами, чтобы избежать малейшего скрипа. Закрыв дверь спальни на ключ, она подошла к окну и выглянула наружу. Близился рассвет, сад утопал в сером, призрачном полумраке. «Больше ты меня не увидишь. Прощай, Фьорсен!» – подумала Джип.

Она торопливо причесалась и оделась. Утро было холодным, ей стало зябко, и она надела шубу, разыскала два куска шерстяной ткани и старый шарф из верблюжьей шерсти для ребенка, собрала дорогие сердцу мелочи, сунула их вместе с кошельком в сумочку, надела шляпу и перчатки. Все это Джип проделала очень быстро, сама удивляясь тому, как хорошо помнит, что следует взять с собой. Покончив с приготовлениями, она черкнула пару строк Бетти, чтобы та приехала сама и привезла собак на Бери-стрит, и, подсунув записку под дверь детской, укутала ребенка и спустилась на первый этаж. Рассвело, из длинного узкого окна с железной решеткой над дверью в коридор проникал серый свет. Джип без происшествий прошла мимо спящего Фьорсена и на секунду остановилась перевести дыхание. Муж лежал спиной к стене, положив голову на локоть, покоившийся на ступеньке лестницы, и немного повернув лицо кверху. При виде лица, которое она сотни раз видела так близко, скорчившейся фигуры, спутанных волос, скул, впадины на подбородке, бледных губ, приоткрытых под усами цвета тусклого золота, неподвижного тела, лишившегося божественной притягательности, у Джип на мгновение сжалось сердце. Но только на мгновение. На этот раз все кончено! Она никогда не вернется! Осторожно повернувшись, она надела туфли, сняла дверную цепочку, открыла парадную дверь, взяла ребенка и, тихо притворив дверь за собой, вышла.