Джип ехала в Лондон. В купе первого класса она сидела одна: отец отправился более ранним поездом на традиционную июньскую встречу однополчан, а она задержалась, чтобы поговорить с врачом, наблюдавшим «маленькую Джип» в возрасте одного года и семи месяцев, которой не давали покоя прорезавшиеся зубки.

Ощущая легкое волнение, Джип переводила взгляд от одного окна к другому. Она провела в Милденхеме всю зиму и весну: много ездила верхом, занималась по мере возможности музыкой и почти ни с кем, кроме отца, не встречалась. Поездка в Лондон пробудила в ней те же чувства, какие посещают обычно в апреле при виде голубого неба, снежно-белых облаков, скачущих по лугам ягнят и травы, первый раз за год нагретой солнцем так, что на ней хочется поваляться. В Уидрингтоне в вагон вошел носильщик с рюкзаком, пальто и клюшками для гольфа. У входа в вагон столпилась небольшая группа людей, какие всегда собираются в Англии на промежуточных станциях. Провожающие стояли особняком от остальных и заполняли окружающее пространство звуками четкой речи с аристократическим прононсом. Джип заметила высокую седеющую светловолосую женщину, девушку с фокстерьером на поводке и молодого человека с шотландским терьером под мышкой, стоящего к поезду спиной. Девушка поцеловала скотч-терьера в макушку.

– До свидания, старичок Осси! Какой милый пес. Тамбо, сидеть! Ты никуда не едешь.

– До свидания, милый мальчик! Береги себя!

Что ответил молодой человек, невозможно было расслышать, но в ответ раздался неудержимый смех и обрывки восклицаний:

– Ох, Брайан, ну ты как скажешь… До свидания, дорогой Осси! До свидания! До свидания!

Молодой человек, встав на подножку, высоким звонким голосом, показавшимся Джип знакомым, отпустил еще одну шутку, которую она опять не расслышала. Все опять покатились со смеху. Поезд тронулся. Джип увидела молодого человека в профиль: он махал шляпой из окна. Это был знакомый по охоте, мистер Брайан Саммерхей, купивший в прошлом году жеребца у Петтанса. Наблюдая, как юноша постелил пальто на скамейку, чтобы терьера не слишком трясло в дороге, Джип подумала: «Мне нравятся мужчины, которые в первую очередь думают о своих собаках». Круглая голова, вьющиеся волосы, широкий лоб и четко очерченные губы в очередной раз заставили ее гадать, кого он ей напоминает. Брайан закрыл окно и обернулся.

– Как вы хотите… А-а, это вы! Мы встречались на охоте. Вы, наверно, меня не помните?

– Прекрасно помню. К тому же прошлым летом вы купили у нас жеребца. Как он?

– В отличной форме. Забыл только спросить, как вы его звали. Я дал ему кличку Сорванец. Он вечно торопится на препятствиях. Я помню, как он вас тянул вперед в тот день.

Оба замолчали, улыбаясь и вспоминая хороший заезд.

– Красивый у вас пес. Сколько ему?

– Двенадцать. Ужасно, когда собаки начинают стареть.

Опять наступил короткий период молчания. Брайан спокойно смотрел на Джип ясными глазами.

– Я однажды заезжал к вам. Вместе с матерью. В ноябре позапрошлого года. У вас кто-то болел.

– Да, это была я.

– Сильно?

Джип покачала головой.

– Я слышал, что вы вышли замуж… – сказал он, чуть сильнее растягивая слова, как если бы хотел смягчить неловкость замечания.

Джип подняла глаза:

– Да, но я с маленькой дочерью опять живу у отца.

Она и сама не могла бы сказать, что на нее нашло: так разоткровенничаться.

– А-а, теперь понятно, почему вас нигде не было видно, – непринужденно ответил Брайан. – Хорошая была охота!

– Превосходная! Это вас мать провожала на платформе?

– Да, и сестра Эдит. Уидрингтон – жутко унылое место. Наверно, Милденхем ничуть не лучше?

– Там очень тихо, но мне нравится.

– Кстати, какая теперь у вас фамилия?

– Фьорсен.

– Ах да! Скрипач. Жизнь всегда немного рискованная игра, не правда ли?

Джип не ответила на это странное замечание, да и вообще не знала, как себя вести с этим дерзким юношей с привлекательными карими глазами и небрежной улыбкой и в то же время основательно-серьезным лицом. Брайан достал из кармана красную книжицу.

– У вас тоже есть? Я всегда беру их с собой в дорогу. До сих пор не написано ничего лучше, верно?

Книга сонетов Шекспира была раскрыта на следующих строках:

Джип дочитала сонет до конца:

и посмотрела в окно. Мимо тянулись поля и насыпи. Клонившееся к горизонту солнце отбрасывало равномерный свет на широкое зеленовато-белое пространство и пятнистых коров у канав, лениво помахивавших хвостами. Солнечные лучи, в которых плясали пылинки, проникли в купе. Протянув книгу владельцу сквозь столбик света, Джип тихо сказала:

– Да, чудесные стихи. Вы их часто читаете?

– Боюсь, что мне больше приходится читать о праве. Но тоньше стихов нет ничего в мире, вы согласны?

– Нет. Я думаю, музыка тоньше.

– Вы занимаетесь музыкой?

– Немножко.

– По вашему виду этого не скажешь.

– То есть я занимаюсь мало?

– Нет, я хотел сказать, что вы без нее жить не можете.

– Спасибо. А вы совсем не любите музыку?

– Я оперу люблю.

– Опера – это гибрид, низшая форма.

– Поэтому она меня и устраивает. А вам разве не нравится?

– Нравится. Поэтому я и решила вернуться в Лондон.

– Вот как? У вас абонемент?

– На этот сезон.

– У меня тоже. Здорово! Тогда мы еще увидимся.

Джип улыбнулась. Она давненько не беседовала с мужчинами своего возраста, чье-либо лицо давно не вызывало у нее любопытства и восхищения, да и ей самой тоже давно не восхищались. Поезд повернул на запад, солнечный свет сместился, затопив часть ее фигуры от коленей и выше, его тепло усилило беззаботное ощущение неожиданной удачи и контроля над своей судьбой вместо покорности ей.

Поразительно, как много тем для обсуждения можно найти за два-три часа путешествия по железной дороге! И все эти часы их сопровождала ласковая теплота. Откуда берется доверительный тон? Из-за необходимости говорить поверх шума поезда? Или дело в замкнутом пространстве и постоянных толчках, которые развивают дружеские отношения быстрее и делают глубже, чем недели поверхностного знакомства? На протяжении долгой беседы чаще говорил Брайан. К тому же Джип о многом не могла рассказать, поэтому предпочла слушать. Манера Саммерхея немного растягивать слова, смелые остроты, заразительный, неудержимый смех очаровали ее. Он безо всякого стеснения описал свое прошлое – учебу в частной школе, студенческую жизнь, работу в коллегии адвокатов, амбиции, вкусы и даже пинки судьбы. К этой спонтанной исповеди постоянно примешивались комплименты. Джип чувствовала, как это чувствует любая красивая женщина, ненавязчивое восхищение. Брайан спросил, не играет ли она в пикет.

– Да, играю, почти каждый вечер, с отцом.

– Может, сыграем партию?

Джип сразу сообразила, что он предлагает игру, чтобы сидеть поближе к ней, накрыв их колени одной газетой, сдавать карты, невзначай касаясь ее руки, видеть получше ее лицо. Это не вызывало неприятных эмоций, потому что ей, в свою очередь, нравилось смотреть на лицо юноши, не лишенное, что называется, шарма – легкого, без елейности обаяния, какого никогда не встретишь у множества других твердых, красивых, внушительных лиц.

Увы, даже поездки по железной дороге однажды заканчиваются. Когда Брайан взял ее за руку, чтобы попрощаться, Джип непроизвольно ответила легким пожатием. Провожая такси, в котором она сидела, со старым псом под мышкой, с приподнятой шляпой и выражением искреннего, хотя и немного грустного обожания на лице Брайан сказал:

– Тогда увидимся в опере или на Роу. И, возможно, я как-нибудь загляну на Бери-стрит – вы позволите?

Ответив на добрые слова кивком, Джип укатила в духоту лондонского вечера. Отец еще не вернулся с ужина, и она сразу поднялась к себе в комнату. После сельского приволья дом на Бери-стрит показался ей тесным. Надев капот, она села расчесывать пропахшие паровозным дымом волосы.

Несколько месяцев после ухода от Фьорсена она чувствовала одно лишь облегчение. И только недавно начала осознавать свое положение – замужней и в то же время безмужней женщины, чьи пробудившиеся чувства так и не получили удовлетворения, чья душа все еще ждала откровения любви; женщины, несмотря на постигшее ее разочарование, безотчетно все больше тосковавшей по настоящему спутнику жизни. Сердце и красота Джип с каждым часом все больше созревали для любви. В этот вечер, глядя на сосредоточенное и скорбное отражение в зеркале, она с небывалой ясностью осознала свое положение, все его пустынное бесплодие. Что толку от ее красоты? Она больше никем не востребована! Ей нет еще и двадцати шести, а она почти превратилась в монашку. Чтобы унять дрожь, возникшую несмотря на летний зной, она плотнее закуталась в капот. По крайней мере, в прошлом году она в это же время еще находилась в гуще жизни, а не на ее обочине. И все-таки лучше такая жизнь, чем возвращение к мужу, который навсегда врезался в ее память стоявшим над спящим ребенком с протянутыми руками и скрюченными, как когти, пальцами.

После того как Джип ранним утром сбежала от мужа, он несколько недель повсюду ездил за ней – по Лондону, в Милденхем и даже в Шотландию, куда ее увез отец. На этот раз она оставалась непреклонной в своем решении, и Фьорсен, сдавшись, укатил за границу. С тех пор от него не поступало никаких известий за исключением нескольких путаных слезливых писем, очевидно написанных в пьяном угаре. Со временем и такие перестали приходить, и Фьорсен не давал о себе знать вот уже четыре месяца. Казалось, что он подвел черту и окончательно исчез из ее жизни – уехал в Россию, Швецию… да какая разница куда.

Джип опустила на колени щетку для волос, еще раз вспомнив, как шла с ребенком по безлюдным мрачным улицам ранним туманным утром в октябре прошлого года и, смертельно уставшая, ждала на тротуаре и звонила у дверей, пока ей не открыли. С тех пор она часто задавалась вопросом: только ли страх подтолкнул ее к странному бегству? В то время она ни на минуту не сомневалась в естественности своего поступка. Отец и тетка Розамунда уговаривали ее подать на развод, и, несомненно, были правы, но природное чутье Джип восставало против, не разрешало с кем-либо делиться душевными тайнами и страданиями или делать вид, что когда-то она была влюблена, хотя на самом деле никогда не любила мужа. Нет, она сама виновата, что вступила в брак без любви.

Какая ирония, что спутник дал ей прочитать именно эти строки – если бы он только знал!

Джип поднялась со стула перед зеркалом, окинула взглядом комнату, в которой всегда спала в детстве. Выходит, Брайан все это время помнил ее. У нее не было ощущения, что она встретила совершенно незнакомого человека. В любом случае теперь они знакомы. Внезапно Джип увидела лицо Брайана прямо перед собой на стене или если не его именно, то настолько похожее, что тихо ахнула. Ну конечно! Как странно, что она его сразу не узнала. В коричневой раме висела фотография знаменитой картины то ли Боттичелли, то ли Мазаччо «Портрет юноши» из Национальной галереи. Она влюбилась в это полотно много лет назад, и с тех пор портрет висел у нее на стене. Широкое лицо, чистый взор, твердые, четкие очертания губ, смелость – все такое же с той лишь разницей, что живой прототип был англичанином, а не итальянцем, обладал более шутливым нравом, породистостью, меньшей романтичностью, немного напоминал выходца из эпохи королей Георгов. Как бы он смеялся, расскажи она ему о сходстве с изображенным на портрете деревенским церковным служкой с пышной шевелюрой и маленькими рюшами на воротнике. Джип с улыбкой заплела в косы волосы и легла в постель, но сон никак не приходил.

Она слышала, как вернулся отец и поднялся в свою комнату, как часы пробили полночь, потом час… два, непрерывный глухой шум Пикадилли. Джип накрылась одной простыней, но все равно изнывала от духоты. В комнате витал запах, похожий на аромат жимолости. Откуда он мог взяться? Она, наконец, встала и подошла к окну. На подоконнике, за шторами стояла ваза с жасмином. Наверно, это отец – как мило с его стороны!

Уткнувшись носом в белые цветы, Джип невольно вспомнила свой первый бал, вечер, полный удовольствия и разочарований. Может быть, и Брайан Саммерхей тоже ездил на такие балы. Если бы его представили ей и она танцевала с ним, а не с тем, кто поцеловал ее в плечо, возможно, иначе относилась бы теперь ко всем мужчинам. И если бы он проявил к ней обожание, как все остальные в тот вечер, возможно, он ей тоже понравился бы и не только понравился… Стала бы она смотреть на него, как смотрела на всех других воздыхателей до встречи с Фьорсеном – как на недостойных ее внимания мотыльков, что вьются вокруг свечи и опаляют свои крылышки? Возможно, она бы извлекла урок, потеряла бы спесь и опустилась на землю!

Взяв веточку жасмина, вдыхая ее аромат, Джип подошла к портрету. В тусклом свете различались лишь овал лица и нацеленные на нее глаза. Цветочный аромат щекотал ее нервы, что-то робко шевельнулось в глубине сердца – как переворачиваемая страница, как взмах крыльев. Не выпуская из рук ветку жасмина, она сцепила пальцы на груди, в которой опять робко дрогнуло сердце.

Когда она наконец заснула, было уже очень поздно или, скорее, очень рано. Ей приснился странный сон. Джип скакала на старой кобыле по цветущему полю. На ней было черное платье, на голове – венец из ярких, заостренных кристаллов, она сидела верхом без седла, подтянув кверху колени, и скакала с такой легкостью, что едва чувствовала под собой конскую спину, а вожжи в руках были сделаны из длинных искривленных прутов жимолости. Джип напевала на ходу, взгляд порхал туда-сюда, то опускаясь на поле, то поднимаясь в небо; она ощущала себя безмерно счастливой, легче тополиного пуха. Во время скачки старая кобыла то и дело поворачивала голову и откусывала цветы жимолости; внезапно лошадиная морда превратилась в лицо Саммерхея – он обернулся и с улыбкой посмотрел на нее. Джип проснулась. Через щель между шторами, которые она раздвинула, чтобы взять цветы, на нее падала полоса солнечного света.