Через три дня после неудачной попытки уйти из дому Джип написала Дафне Глиссе о болезни Фьорсена и предложила остановиться, если та захочет, в коттедже рядом с Милденхемом, удобном и надежном месте, где девушка могла бы укрыться от чужих любопытных глаз. В конце письма Джип попросила позволить ей возместить убытки от разорванных ангажементов.

На следующее утро в центре гостиной Джип стоял мистер Уэгги в цилиндре с креповой лентой и черных перчатках и смотрел в сад, словно пытался вообразить теплую летнюю ночь, когда луна отбрасывала причудливый свет на подсолнухи и на его чадо. Джип отчетливо видела толстую багровую шею за отложным воротничком, черный галстук-бабочку и сверкающую белизной рубашку. Протянув руку, она сказала:

– Как поживаете, мистер Уэгги? Очень хорошо, что вы пришли.

Похоронных дел мастер обернулся. Обезьянья физиономия выражала уныние.

– Надеюсь, что застал вас в добром здравии, мэм. Красивый у вас дом. Я тоже люблю цветы. Всегда их разводил.

– В Лондоне цветы – большое утешение, не правда ли?

– Да-с. Мне кажется, к вашем саду прекрасно подошли бы георгины.

Утолив безотчетное побуждение к вежливости и еще более безотчетное желание польстить, он перешел к делу:

– Дочь показала мне ваше письмо. Я решил не писать в ответ: в таких щекотливых делах предпочитаю беседу с глазу на глаз. В создавшемся положении вы поступили очень порядочно. Я, несомненно, вам обязан. Я и сам всегда стараюсь поступать как добрый христианин. Плоть не вечна: никогда не знаешь, когда наступит твой черед, – поэтому я пообещал дочери, что встречусь с вами.

– Я очень рада и надеялась на ваш приезд.

Мистер Уэгги кашлянул и продолжил немного севшим голосом:

– Не хочу говорить ничего дурного об известном лице в вашем присутствии, тем более что он, как вы писали, сейчас нездоров, но я, право, не знаю, с какой стороны подойти к делу. Мне неприятно думать о деньгах в этой ситуации, но что правда, то правда – моя дочь понесла серьезные убытки. Мне необходимо думать о чести семьи, об имени моей дочери, то есть и о своем имени тоже. Меня уважают – я, кажется, уже говорил, что я усердный прихожанин, – но, поверьте, иногда теряю самообладание, и только вы одна, должен признать, залог того, что еще окончательно не потерял.

Произнося свою речь, мистер Уэгги сжимал и разжимал кулаки в черных перчатках и шаркал тупыми носками начищенных до блеска сапог. Джип смотрела на них, не решаясь встретиться с собеседником взглядом, а тот тем временем все больше отклонялся от христианства к сребреникам, от чести к светским порядкам, от личного недовольства к ее персоне. Наконец, Джип перебила его:

– Позвольте мне исполнить предложенное, мистер Уэгги. Я буду очень опечалена, если не смогу сделать хотя бы такую малость.

Гость высморкался.

– Это щекотливый вопрос, – сказал он. – Даже не знаю, что велит мне долг. Право, не знаю.

Джип посмотрела на него.

– Для нас важнее всего избавить Дейзи от лишних страданий, не так ли?

На мгновение лицо мистера Уэгги приняло оскорбленное выражение, как если бы он подумал: «Страдания? Это отцу судить, кто больше страдает!», потом в нем что-то дрогнуло, в маленьких глазках промелькнуло горячее мужское восхищение. Мистер Уэгги отвел глаза в сторону и кашлянул. Джип мягко сказала:

– Доставьте мне такое удовольствие.

Опущенный взгляд мистера Уэгги смущенно остановился на уровне ее талии. Стараясь говорить ровным тоном, он ответил:

– Когда вы ставите вопрос таким образом, я, право, не могу отказаться. Но это должно остаться между нами, я не могу менять своего поведения на людях.

Джип пробормотала:

– Разумеется. Сердечно благодарю вас. Вы сами мне потом все расскажете. Я больше не буду отнимать у вас время.

Она протянула руку. Мистер Уэгги неуверенно пожал ее.

– Да, меня действительно ждет клиент, один джентльмен в Кэмпден-Хилл. Он всегда начинает работу ровно в полдень. И я никогда не опаздываю. Всего доброго.

Проследив, как квадратная фигура в черном выходит за ворота, застегивая на ходу блестящие черные перчатки, Джип поднялась наверх, вымыла лицо и руки.

Несколько дней Фьорсен пребывал в подвешенном состоянии, однако срыв, видимо, произошел в удачный момент, и теперь опасность с каждым часом ослабевала. После двух недель жизни в стерильной белизне не оставалось ничего, кроме как последовать совету врача избегать предрасполагающих факторов и больше бывать на свежем воздухе. Джип заперла на ключ все бренди и скрипки тоже. Она могла сдерживать мужа, пока он был укрощен слабостью, но, прежде чем послать за ребенком, Бетти и собаками, чтобы окончательно вернуться к жизни в своем доме, провела немало часов в скорбных раздумьях. Долги Фьорсена были погашены, включая тысячу фунтов, которую ему ссудил Росек, потери Дафны Глиссе возмещены. Девушку отвезли в коттедж, где о ней никто ничего не знал, чтобы проводить время в уединении, печали и страхе, внешними атрибутами которых было траурное черное платье и золотое кольцо на безымянном пальце.

Август и первую половину сентября Джип и Фьорсен провели в Бьюде. По крайней мере, Джип разделяла любовь мужа к морю: морская стихия поддерживала в нем умиротворенный настрой и спокойствие. Он не на шутку струхнул и долго не мог оправиться от испуга. Пара остановилась в сельском доме, где Фьорсен проявлял себя с лучшей, обаятельной стороны и легко находил общий язык с простыми людьми. Он постоянно пытался оторвать от малышки свою русалку, как стал называть Джип, делать так, чтобы она проводила время только с ним одним, гуляя по заросшим травой утесам, между скалами и по желтому песку широкого пляжа. Он радовался, как ребенок, каждый день находя новое укромное местечко для купания, чтобы потом посидеть и обсохнуть на солнце. И Джип действительно, подобно русалке, сидела на замшелом камне, опустив ноги в воду и расчесывая пальцами мокрые волосы, а солнце серебрило ее покрытое каплями влаги тело. Если бы она любила Фьорсена, лучше и не придумать. И все-таки в окружении природы – для иных людей город это сущий ад – ей было проще мириться с присутствием мужа, пусть даже ее сердце так и не открылось ему навстречу, не трепетало при звуке его голоса, не стучало чаще от его поцелуев. Такие эмоции невозможно регулировать. Теплота, с которой она смотрела на ребенка, и холодность при взгляде на мужа были таковы, что даже самый законченный эгоист не мог бы их не заметить. Фьорсен начал тихо ненавидеть маленькую соперницу, и Джип догадывалась о его неприязни.

Как только погода испортилась, Фьорсен потерял покой, затосковал по скрипке. Все трое, заметно поздоровев, вернулись в Лондон. Все время поездки Джип не покидало чувство, что это лишь временное затишье, что силы мрака отступили не насовсем. Стоило им вернуться домой, как это ощущение набухло и потемнело, как грозовая туча в доселе ясном небе. Джип часто думала о Дафне Глиссе, написала ей два письма и получила наивный, жалобный ответ:

«Дорогая миссис Фьорсен!

Ах, очень мило, что вы написали: это показывает, что вы не забыли обо мне. Очень мило, что вы позволили мне сюда приехать. Я стараюсь не думать о плохом, но, конечно, не могу удержаться, и мне уже все равно, что теперь будет. Скоро ко мне сюда приедет моя мама. Иногда я лежу по ночам без сна и прислушиваюсь к ветру. Может быть, я скоро умру? Хорошо бы. Ах, я правда так считаю! До свидания, миссис Фьорсен. Я никогда себя не прощу за то, что причинила вам.

С благодарностью, Дафна Глиссе».

Начиная с той ночи, когда Фьорсен сидел у кровати жены и умолял простить его, они никогда больше не возвращались к Дафне. Джип не знала, вспоминает ли муж о миниатюрной балерине и ее невзгодах, знает ли вообще, что с ней происходит. Однако по мере приближения срока Джип с каждым днем все больше чувствовала, что должна повидать ее. Она написала отцу, который после курса лечения в Харрогейте с теткой Розамундой как раз вернулся в Милденхем. Уинтон сообщил, что для Дафны наняли сиделку и что к ней приехала еще какая-то женщина – вероятно, ее мать, – но он, разумеется, подробно не расспрашивал. Не хочет ли Джип приехать сама? Он сейчас один, начался сезон охоты на молодых лис. Отец в типичной для него манере скрывал тоску по встрече с дочерью за сухими фразами. Желание угодить ему и предвкушение заезда с гончими склонили чашу весов в пользу поездки. Ребенок прекрасно себя чувствовал, муж больше не пил, поэтому Джип решила выкроить небольшую передышку и заодно успокоить совесть, повидавшись с Дафной Глиссе. После возвращения из Корнуолла она, как в былые времена, аккомпанировала мужу в музыкальном салоне. Закончив утренние упражнения, Джип сказала:

– Густав, я хочу сегодня после обеда поехать в Милденхем на неделю. Отец скучает без меня.

Фьорсен отложил скрипку. Джип заметила, как побагровела его шея.

– К нему? Нет. Он похитит тебя, как похитил нашу дочь. Пусть возьмет ребенка, если хочет. Только не тебя.

Джип, стоя у пианино, промолчала в ответ на этот неожиданный всплеск эмоций, но в душе у нее вспыхнул протест. Она никогда ни о чем не просила мужа, он не имел права ей отказывать. Фьорсен подошел и обнял ее сзади.

– Моя Джип, я хочу, чтобы ты была со мной. Я тоже скучаю. Не уезжай.

Джип попыталась разомкнуть его руки, но ей не хватило силы, что еще больше ее разозлило. Она холодно ответила:

– Для поездки есть и другая причина.

– Нет-нет! Нет такой причины, чтобы нас разлучать.

– Есть! Девушке, беременной твоим ребенком, скоро рожать, она недалеко от Милденхема, и я хочу проведать ее.

Фьорсен наконец разжал руки и, попятившись к дивану, сел. Джип подумала: «Ничего не поделаешь. Я не хотела, он сам напросился».

– А-а, я уж думал она умерла, – пробормотал он глухо.

– Да! Тебе, конечно, все равно, жива она или мертва. Я поеду, но ты можешь не волноваться: вернусь ровно через неделю, день в день, обещаю.

Он пристально посмотрел на нее:

– Я знаю, ты никогда не нарушаешь обещаний. И этого не нарушишь. Джип, не уезжай!

– Я должна.

Он вскочил и заключил ее в объятия:

– Тогда скажи, что ты меня любишь!

Этого она сказать не могла. Одно дело покорно принимать объятия, другое – делать вид, что они тебе приятны. Когда муж наконец ушел, Джип принялась поправлять прическу, глядя прямо перед собой пустыми глазами и думая: «Я видела его с этой девушкой на этом самом месте! Какие все-таки животные эти мужчины!»

Она приехала в Милденхем к вечеру. Уинтон встретил ее на вокзале. По дороге домой они проехали мимо коттеджа, где остановилась Дафна Глиссе. Маленький кирпичный дом с незатейливым, увитым плющом фасадом скрывался за кустами, в саду еще торчали подсолнухи. В домике жила семья старого жокея Петтанса – его овдовевшая дочь с тремя ребятишками. Болтливый старый мошенник, как его обычно называл Уинтон, все еще работал на конюшне в Милденхеме, а его дочь выполняла обязанности прачки. Джип наняла для Дафны Глиссе ту же самую независимую сиделку, субъекта рыночных отношений, которая помогла родиться на свет ее собственной дочери, и того же самого старого врача, игравшего в этих местах роль бога медицины. В коттедже как будто не было ни души, и Джип решила не останавливаться. Ей не терпелось вновь оказаться в родных стенах, вдохнуть пряный запах родного дома, навестить старую кобылу, которая начнет тыкаться в нее носом в поисках сахара. Как хорошо снова приехать домой в избытке сил, готовой сесть в седло и поскакать во весь опор. Ее все здесь радовало: улыбка стоявшего на пороге неразговорчивого Марки, даже сумрак в передней, где последние лучи солнца ласкали шкуру первого убитого Уинтоном тигра, на которую она столько раз валилась без сил после охоты. Ах, как хорошо дома!

В стойле старый Петтанс заканчивал чистить кобылу. Его бритое, обтянутое кожей озорное лицо сияло щедрой улыбкой.

– Добрый вечер, мисс. Вечерок что надо, мэм, – сладким как мед голосом произнес конюх. Маленькие пронзительные карие глазки, чуть потускневшие от старости, любовно оглядели Джип.

– Как поживаете, Петтанс? И как там Энни и ее детки? А эта старушка еще держится?

– Еще как, мисс. Резва как котенок. Завтра понесет вас словно птичка, если изволите прокатиться.

– Как у нее с ногами?

Пока Джип гладила ноги кобылы с мощными железными мышцами, та поглядывала на нее поверх спины.

– Ни разу не подвела с тех пор, как оказалась у нас, весь июль и август была в деле, но я потом, зная, что вы можете приехать, о ней позаботился.

– Похоже, она в прекрасной форме, – сказала Джип и, нагнувшись еще ниже, добавила: – А как ваша постоялица, девушка, которую я прислала?

– Что сказать, мэм… она совсем молоденькая, а юные дамочки, это ж ясно, имеют свойство чересчур волноваться в такой период. По ней видно, что она… – Конюх с явным трудом удержался от резкого слова. – Ни разу не сидела в седле. Ну, чего еще от нее ожидать. И мать у нее с большими странностями, мисс. Настоящая язва! Доводит меня до белого каления! Никакого воспитания, вот в чем беда. Зато медсестра, мисс, этой палец в рот не клади, вот так и живем. Еще бы ей не стать нервной – потерять мужа в таком юном возрасте.

Джип, еще не подняв головы, почувствовала, что старый прохвост улыбается. Даже если он догадался, в чем дело, что с того? Она знала, что конюх умеет держать язык за зубами.

– О-о, на нас иногда находит – так плачем, так плачем, ажно грусть берет! Моя кровать за стенкой… так что по ночам я… да и как иначе, коли стала вдовой в таком юном возрасте. Помнится, когда я был кавалеристом у капитана О’Нила в Ирландии, у нас была одна молодая женщина…

Джип подумала: «Если дать ему волю, он до ужина не закончит» – и сказала:

– Ой, Петтанс, кто купил гнедого жеребца?

– Мистер Брайан Саммерхей, мэм, из Уидрингтона, для охоты, а сам он сейчас в Лондоне.

– Саммерхей? А-а! – Подтолкнув память, она вспомнила молодого человека с ясными глазами и заразительной улыбкой на рыжей кобыле. Имя кого-то ей напомнило, и она добавила: – Он, должно быть, из хорошего дома.

– О да, мисс. Хороший дом, приличный джентльмен. Приезжал сюда, справлялся о вас. Я сказал ему, что вы нынче замужем, мисс. «Ах, – сказал он, – как она великолепно ездит верхом». Он и коня вашего запомнил. Майора дома не было, так что я разрешил ему попробовать жеребца. Он перескочил на нем через пару преград, вернулся и говорит: «Я его покупаю». Очень приятный в обращении и не тратит время зря – забрал коня на той же неделе. Лошадь ему впору, он сильный наездник, смелый малый, руки только нетвердые.

– Ну, Петтанс, мне пора идти. Передайте Энни, что я к ней завтра загляну.

– Хорошо, мисс. Загонщики собираются в Филли-Кросс в семь тридцать утра. Вы тоже поедете?

– Еще бы! До свидания!

Возвращаясь через двор как на крыльях, она вспомнила слова конюха: «…великолепно ездит верхом» – и подумала: «Надо же! Хорошо, что ему досталась моя лошадь».