Джип почти не сомкнула глаз этой ночью: трижды садилась на постели, украдкой подходила к двери и смотрела на спящую дочь, чье лицо едва различалось в тусклом свете ночной лампы. События дня расшатали нервы, к тому же храп Бетти не способствовал сну. Стояла духота, в ушах Джип все еще звучал голос скрипки. Она опознала игру Фьорсена по маленькой пьесе Пуаза, и поспешность, с какой отец задернул шторы, лишь укрепила ее догадку. Если бы она подошла к окну и увидела мужа, его вид не расстроил бы ее в той же мере, в какой расстроили отзвуки старых чувств. Цепь, которую она полагала вчера окончательно разорванной, загадочным образом оказалась вновь выкованной. Всхлипы старой скрипки словно умоляли: «Прости меня! Прости!» Уйти от мужа было бы намного легче, если бы она его возненавидела, но ненависти Джип как раз не испытывала. Как ни трудно жить с человеком искусства, ненавидеть его еще труднее. Ненавидят несгибаемых, а Фьорсен такой бесхребетный. Джип претили некоторые поступки мужа, претил он сам, когда совершал их, но по прошествии времени она не чувствовала к нему ненависти, как не чувствовала и любви. С наступлением дня к ней вернулась решимость и практичный подход к делу. Коль положение безнадежно, лучше признать этот факт и стать тверже сердцем.

Уинтон провел почти такую же бессонную ночь. Докатились: Фьорсен играет у него под окнами, как нищий бродяга! За завтраком майор объявил, что должен встретиться с адвокатом, распорядиться насчет погашения долгов Фьорсена и выяснить, как оградить Джип от преследования. Возможно, потребуется составить какой-нибудь акт – он смутно представлял себе, как это делается. Тем временем ни Джип, ни ребенок не должны покидать дом. Джип провела все утро, сочиняя и переписывая письмо месье Армо, в котором пыталась излить свою горечь и в то же время не обмолвиться, что покинула мужа.

Отец вернулся из Вестминстера притихший и злой. Его с большим трудом убедили, что ребенок принадлежит Фьорсену, поэтому, если тот предъявит законные права на дочь, ему нельзя будет отказать. Эта новость разбередила старую рану и заставила Уинтона вспомнить, что когда-то Джип, его родная дочь, тоже принадлежала другому, законному отцу. Майор в сдержанных выражениях сказал адвокату, что видел этого субъекта в гробу, и распорядился составить письменное соглашение о раздельном проживании супругов и уплате долгов Фьорсена на том условии, что он оставит Джип и девочку в покое. Рассказав все это дочери, Уинтон пошел в наспех устроенную детскую и немного постоял у колыбели. До сих пор малышка представляла для него интерес только в паре с дочерью, теперь же как бы обрела собственное существование. Крохотное кареглазое существо, смотревшее на него с серьезным выражением личика и крепко державшееся за палец, вдруг улыбнулось. В улыбке не было ничего особенного, но она произвела на Уинтона неизгладимое впечатление.

Желая сначала покончить с соглашением, он отложил переезд в Милденхем, однако, не веря ни единому слову этих двух негодяев – он по-прежнему не делал между ними различий, – настоял, чтобы ребенка вывозили на прогулку в сопровождении не менее двух человек, а Джип не выходила из дома одна. Тревога за безопасность дочери достигла такой степени, что Уинтон лично проводил ее к месье Армо в пятницу, вызвавшись пожать старику руку. Встреча получилась неуклюжей. У обоих не нашлось что сказать друг другу, словно они жили на разных планетах. И точно: Земля – это две разные планеты для людей двух разных сословий. После минутного обмена неловкими любезностями Уинтон удалился, чтобы дождаться окончания урока, а Джип села за пианино.

Месье Армо тихо произнес:

– Мне понравилось ваше письмо, мой маленький друг, и ваш отец тоже понравился. Но лучший комплимент я услышал от вашего мужа.

Улыбка старого учителя обезоружила Джип своим безграничным смирением.

– Выходит, вы снова остановились у отца? – спросил месье Армо и, посмотрев на нее меланхолическими черными глазами, добавил: – Когда же вы найдете свою судьбу?

– Никогда!

Старый музыкант вскинул брови.

– Ах, это вы так считаете! Нет, этого не может быть. – Он дважды быстро обошел комнату и, развернувшись на одном каблуке, резко обронил: – Ну что ж, не будем заставлять вашего батюшку ждать попусту. За работу!

Уинтон в такси по дороге домой ограничился кратким замечанием:

– Приятный старикан!

На Бери-стрит их встретила взволнованная горничная. Она пришла утром в музыкальный салон и застала хозяина дома на диване. Фьорсен держался руками за голову и ужасно стонал.

– После того как вы, мэм, уехали, он больше не появлялся дома, поэтому я совсем растерялась. Я сбегала за поварихой, и мы вдвоем уложили его в постель. Не зная, где вас искать, я позвонила графу Росеку, и он приехал. Надеюсь, я все правильно сделала. Граф послал меня за вами. Врач говорит, что мистер Фьорсен может повредиться рассудком. Ваш муж постоянно вас зовет, мэм. Я, право, не знала, как быть.

Джип, побледнев до корней волос, попросила:

– Подождите здесь минуту, Эллен.

Она прошла в гостиную. Уинтон последовал за ней. Джип повернулась к отцу и воскликнула:

– Ох, отец, что мне делать? Повредиться рассудком! Мне страшно сознавать, что виной этому я.

Уинтон только хмыкнул.

– Я должна поехать и проведать его. Если все это правда, я не выдержу. Боюсь, мне придется вернуться, отец.

Майор кивнул:

– Тогда и я с тобой. Пусть горничная едет обратно на такси и скажет, что мы скоро будем.

Бросив прощальный взгляд на ребенка, Джип грустно подумала: «А я еще спрашивала, какова моя судьба. Вот она, и от нее не убежишь».

По дороге они говорили мало, но Джип крепко держала отца за руку. Пока повариха ходила к Росеку, чтобы передать новость об их прибытии, Джип задержалась в саду. Прошло всего два с четвертью дня с того момента, когда она любовалась здесь анютиными глазками и Росек поцеловал ее в шею. Ласково взяв Уинтона под руку, она сказала:

– Отец, не придавай большого значения этому поцелую. Мне кажется, граф просто не совладал с собой. Ведь ничего серьезного не произошло.

Через мгновение появился и сам Росек. Уинтон опередил его, заявив:

– Спасибо, что послали за нами, сэр. Теперь, когда моя дочь вернулась домой, в ваших любезных услугах больше нет необходимости. До свидания!

Жесткий лаконизм отцовских слов заставил Джип нервно податься вперед. Реплика Уинтона проткнула защитные доспехи Росека, как шпага бумажный пакет. Граф с натянутой улыбкой поклонился и вышел. Майор двинулся за ним следом, словно подозревая, что Росек может схватить в прихожей не ту шляпу. Когда входная дверь закрылась за графом, Уинтон подытожил:

– Сдается мне, он больше не будет к тебе приставать.

Благодарность в душе Джип смешивалась с предательским сочувствием. В конце концов, грех Росека состоял лишь в том, что он был влюблен в нее.

Фьорсена уложили в спальне жены, там было просторнее и прохладнее. У кровати стояла горничная с перекошенным от испуга лицом. Джип жестом отпустила ее. Фьорсен наконец открыл глаза:

– Джип! Ох Джип! Это ты? Мне мерещатся странные, дьявольские видения. Не уходи! Ох, Джип!

Всхлипнув, он приподнялся и уткнулся в нее лбом. Джип, как в ту ночь, когда Фьорсен впервые явился домой пьяным, почувствовала, что все ее переживания сливаются в одно побуждение – желание защитить и исцелить.

– Ничего, ничего, – пробормотала она. – Я не уйду. Ни о чем не беспокойся. Не делай резких движений, и ты скоро поправишься.

Через четверть часа он уснул. Джип тронуло изможденное лицо Фьорсена и выражение страха, которое то появлялось, то исчезало на этом лице. Потеря рассудка – какой ужас! Стало окончательно ясно, что она не может уехать, ведь от нее зависело выздоровление мужа. Джип все еще неподвижно сидела у кровати, когда пришел врач и, увидев, что пациент спит, жестом пригласил ее выйти из комнаты. Добряк доктор, одетый в два жилета – на верхнем пуговицы были расстегнуты, – непроизвольно подмигивал Джип, а ей казалось, что каждое новое подмигивание срывает очередной покров с ее семейной тайны. Пациенту сейчас надо побольше спать, вся надежда – на сон. У него что-то с мозгом, да. И он… э-э… излишне налегает на бренди, не так ли? Ага! С этой привычкой необходимо кончать. Она вредна и для нервов, и для желудка. Кошмары – верный тому признак. Возможно, он не берег себя перед женитьбой. Как давно вы женаты? Добрые глаза доктора быстро охватили всю фигуру Джип. Полтора года? Всего-то! Видно, много времени уделяет своей скрипке? Ну еще бы! Музыканты часто бывают склонны к неумеренности – слишком остро чувствуют красоту, не щадят себя. Вам следует за ним присматривать. Вы, кажется, уезжали, гостили у отца? Да. И все же нет лучшей сиделки, чем жена. Какое лечение, спрашиваете? Ну-у… Кое-что будет прописано, принимать утром и вечером. Но главное – покой. Никаких стимуляторов. Если нужно взбодриться, можно выпить чашечку крепкого кофе без молока. А пока пусть соблюдает постельный режим. Избегать волнений и лишнего возбуждения. Он еще молод. Много жизненной силы. А что касается вас, не надо зря беспокоиться. Завтрашний день покажет, приглашать ли ночную сиделку. Самое главное – целый месяц никаких скрипок и никакого алкоголя, самая строгая умеренность во всех отношениях! Подмигнув в последний раз и сделав ударение на словах «во всех отношениях», врач достал стилограф, нацарапал рецепт на вырванном из блокнота листке, пожал руку Джип, загадочно улыбнулся, застегнул верхний жилет и распрощался.

Джип вернулась на свое место у кровати. Ну не смешно ли? У нее не было иного желания, кроме как обрести свободу, но именно оно привело к нервному срыву у мужа. Если бы не она, его бы сейчас ничто не тревожило, ведь он был бы холост! Одолеваемая мучительными раздумьями, Джип засомневалась: пьянство, долги, эта интрижка – не она ли сама всему этому виной? А когда попыталась освободиться и освободить его, вот что получила! Неужели над ней довлеет рок, губящий всех мужчин, с кем она имеет дело? Она сделала несчастными отца, месье Армо, Росека и теперь вот мужа! А сколько мужчин искали ее любви и уходили ни с чем еще до замужества! Джип подошла к зеркалу и долго с грустью рассматривала в нем свое отражение.