Спальня Фьорсена напоминала, по выражению горничной, свинарник, который ей приходилось чистить каждый день после его ухода. Ее обитатель имел особый талант к беспорядку, из-за чего казалось, что в постели спал не один человек, а целых трое. Одежда, обувь, щетки, вода, бокалы, поднос для завтрака, газеты, французские романы и окурки – все это находилось не там, где им полагалось быть. Застоявшаяся вонь сотен выкуренных в постели сигарет заставляла тех, кто подавал ему чай и воду для бритья, морщить нос. Когда утром первого по-настоящему летнего дня горничная привела к нему Росека, Фьорсен лежал который час на спине, сонно наблюдая за дымом сигареты и четырьмя мухами, вальсирующими в солнечном свете, пробивавшемся из-под зеленых жалюзи. Этот последний час перед окончательным подъемом он проводил в творческих поисках. В такие моменты лучше ощущались контуры музыки, и он проникался исполнительским вдохновением. За последнее время Фьорсен выдохся и сильно сдал, его творчество потеряло остроту, но в это утро он вновь почувствовал шевеление воображения, то состояние пульсирующего полутранса, в котором эмоции легко обретают нужные очертания, а разум прорывается к новым формам их выражения. Услышав стук в дверь и голос горничной: «К вам граф Росек, сэр», он подумал: «Какого черта ему нужно?» Более широкая натура Фьорсена, дрейфующая по жизни без руля и ветрил, столкнувшись с натурой более узкой, но хорошо знающей, что ей нужно, мгновенно ощутила раздражение, даже не силясь понять, что понадобилось другу на этот раз.

Пододвинув гостю коробку с сигаретами, Фьорсен отвернулся. Наверняка пришел говорить о деньгах. Или об этой девчонке! Чтоб ей сквозь землю провалиться! Мягкотелое прилипчивое создание. А теперь еще и ребенок! Господи! Он просто дурак, непроходимый дурак! Какая нелепость! Неслыханно! Сначала Джип, теперь эта! А ведь он пытался от нее отделаться. Прилипла как репей! Как она в него вцепилась! Он был терпелив. О да, терпелив и добр, но что делать, если ты устал, если она надоела, а тебе нужна только Джип, собственная жена? Как странно получилось! И вот на час-другой удалось избавиться от волнений, почувствовать себя счастливым, да, счастливым, так нет же – явился этот тип и стоит здесь, корчит из себя сфинкса!

– Что, Павел? – брюзгливо спросил Фьорсен. – Какие неприятности ты принес на этот раз?

– Я бы на твоем месте остерегался мистера Уэгги, Густав. Он сегодня нанес мне визит. И его привела отнюдь не музыка.

Фьорсен сел на кровати:

– Черт бы побрал этого мистера Уэгги! Чего от него можно ожидать?

– Я не юрист, но могу вообразить, что он способен доставить неприятности. Девочка-то совсем молодая.

Фьорсен пронзил его взглядом.

– Зачем ты мне подсунул эту проклятую девицу?

– Я этого не делал, друг мой, – ответил Росек с расстановкой.

– Ну да! Конечно, подсунул. Какую игру ты затеял? Любые твои действия – игра. Не отпирайся. Говори, что ты задумал?

– Мне кажется, ты сам слишком падок на удовольствия.

Фьорсен взорвался:

– Вот что – с нашей дружбой покончено! Ты мне больше не друг. Я так и не узнал, каков ты на самом деле, и больше не хочу знать. Все кончено. Оставь меня в покое.

Росек улыбнулся:

– Дорогой мой, все это, конечно, хорошо, но дружба – это такая вещь, которую не так-то просто разорвать. Кроме того, ты должен мне тысячу фунтов.

– Ничего, заплачу́.

Брови Росека поползли вверх.

– Да заплачу́ я, заплачу́. Джип одолжит.

– О-о! Джип настолько тебя любит? А я думал, что ей нравятся только уроки музыки.

Фьорсен, ерзая задом, передвинулся ближе к краю кровати и прошипел:

– Оставь Джип в покое! Не суй нос не в свое дело! Я верну тебе твою тысячу фунтов.

Росек, все еще улыбаясь, сказал:

– Густав, не будь глупцом! Когда держишь у плеча скрипку, ты мужчина. Без нее ты ребенок. Лежи спокойно, друг мой, подумай о мистере Уэгги. А лучше приезжай ко мне, потолкуем. Покамест до свидания. Успокой свои нервы.

Смахнув пепел в пепельницу, стоящую у локтя Фьорсена, Росек кивнул и вышел.

Фьорсен соскочил с кровати и схватился за голову. Черт бы его побрал! Черт бы побрал всех их – папашу, его девицу, Росека, всех этих акул! Он вышел на лестничную площадку. В доме стояла тишина. Граф ушел – ну и скатертью дорожка. Фьорсен позвал:

– Джип!

Ему никто не ответил. Он зашел в спальню жены. Невероятное изящество этой комнаты отвечало его вкусам. Как хорошо пахнут цикламены! Он выглянул в сад. В дальнем углу сидела нянька с коляской, но Джип там не было. Вечно ее нет дома, когда она нужна.

Уэгги! Он поежился и, вернувшись в свою спальню, отпер шкафчик, достал бутылку бренди и сделал несколько глотков. Это немного его успокоило. Фьорсен запер шкафчик и оделся.

По пути в музыкальный салон он остановился под деревьями и поиграл с девочкой, шевеля пальцами. Иногда прелестная малютка с большущими карими, как у Джип, глазами казалась ему очаровательной. А иногда вызывала отвращение своей смуглой кожей. В то утро, глядя на нее, он вдруг вспомнил о другом ребенке, который вскоре должен был появиться на свет, и поморщился. Заметив, что его взгляд на любимицу няньки вызвал у той на лице выражение удивления и ужаса, Фьорсен рассмеялся и ушел в музыкальный салон.

Настраивая скрипку, он вспомнил, как давно сюда не заглядывала Джип, – какая горькая несправедливость! Кому какое дело до этой злосчастной девчонки? Как будто она имела какое-то значение! Причина гораздо глубже. Джип никогда его не любила, никогда не отвечала взаимностью, никогда не стремилась утолить его жажду. Вот в чем дело. Ни одна женщина, с которой он прежде встречался, не доводила его до такого исступления. Нет, они всегда надоедали ему раньше, чем он им. Джип реально отказывала ему во всем. Во всем! Неужели у нее совсем нет сердца, или оно принадлежит другому? Что там говорил Павел об уроках музыки? Его вдруг поразила мысль, что он совершенно ничего не знал о том, где бывает и что делает жена. Ведь она никогда ему ничего не говорит. Уроки музыки? Джип почти каждый день уходит из дому и где-то пропадает целыми часами. От мысли, что ее мог обнимать другой мужчина, Фьорсен испытал приступ тошноты и опустил скрипку. Неужели это правда? Таким натурам, как он, было свойственно с головой окунаться в жуткую, болезненную ревность, усугубляемую резкими, пугающими ударами бича полового инстинкта. Он сделал протяжный вдох и задрожал всем телом. Страх отступил перед памятью о щепетильности, гордости, искренности жены, но главное – о ее покорности. Нет, Джип на такое не способна!

Он подошел к столику с подставкой для бутылок, бокалами и сифоном, налил себе бренди и выпил. Это успокоило нервы, и он начал упражняться. Фьорсен раз за разом повторял отрывок из скрипичного концерта Брамса. Он вдруг осознал, что всякий раз рассеянно повторяет одни и те же ошибки. Эта вещь не слушалась его пальцев! Уроки музыки! Зачем они ей понадобились? Пустая трата времени и денег – она никогда не поднимется выше любительского уровня. Фу! Он безотчетно перестал играть. Она и сегодня там? Время обеда уже миновало. Может быть, скоро придет.

Фьорсен отложил скрипку и вернулся в дом. Джип все еще нигде не видно! Пришла горничная, спросила, будет ли он обедать. Нет! Хозяйка обещала прийти? Она ничего не сказала. Фьорсен прошел в столовую, съел галету, выпил бренди с содовой. Стало легче. Закурив сигарету, он вернулся в гостиную и присел за конторку Джип. Какая аккуратность! На календарике карандашом проставлен крестик – сегодняшняя дата, среда. Еще один – в пятницу. Что это? Уроки музыки! Он достал из ячейки адресную книгу, открыл на «А»: «Армо, дом 305а, Мэрилбон-роуд», – и рядом приписка карандашом: «15:00».

В три часа. Вот, значит, когда ей назначено! Взгляд Фьорсена случайно остановился на маленькой старой раскрашенной репродукции – вакханка с развевающимся зеленым шарфом играет в бубен перед обнаженным купидоном с луком и стрелами, а тот смотрит на нее снизу вверх. Фьорсен перевернул картинку; на тыльной стороне было нацарапано: «Моему маленькому другу от Э. А.» Фьорсен глубоко затянулся, медленно выпустил дым и подошел к пианино. Открыв крышку, он начал играть, глядя в пустоту перед собой. Сигарета почти обжигала губы, но он продолжал играть, вряд ли понимая, что именно. Наконец удрученно остановился. Разве он великий артист? Последнее время его мало заботило, возьмет ли он когда-нибудь скрипку в руки еще раз. Фьорсен устал стоять на сцене перед морем тупых рож, наблюдая, как эти болваны глупо хлопают в ладоши. Его тошнило от однообразия, а теперь еще и талант начал изменять ему. Когда это началось? Что с ним в последнее время происходит?

Он встал, прошел в столовую, выпил еще бренди. Джип терпеть не могла, когда он пил. Ничего, пусть не шляется где попало. Уроки музыки, понимаешь! На часах почти три. А что, если пойти и посмотреть, чем она там занимается? Явиться и предложить проводить ее до дома! Оказать знак внимания. Ей, возможно, понравится. Во всяком случае, это лучше, чем сидеть и ждать, когда она вернется, сохраняя непроницаемую мину. Фьорсен еще отхлебнул бренди, совсем немножко, взял шляпу и вышел. Идти было недалеко, но пекло солнце, и он подошел к дому учителя музыки, чувствуя головокружение. Дверь открыла служанка.

– Я мистер Фьорсен. Миссис Фьорсен у вас?

– Да, сэр. Вы подождете?

Почему она так странно на него смотрит? Как она дурна собой! Как отвратительны некрасивые люди! Когда служанка ушла, он открыл дверь гостиной и прислушался.

Шопен! Полонез ля-бемоль-мажор! Хорошо! Неужели это Джип так играет? Очень хорошо! Привлеченный звуками музыки, он двинулся по коридору и осторожно надавил на дверную ручку. Музыка прекратилась, и он вошел в комнату.

Когда полутора часами позже Уинтон покинул его дом, Фьорсен так и остался стоять у входной двери, раскачиваясь всем телом. Вызванная избытком бренди вспышка ревности, побудившая его оскорбить жену и старика Армо, улетучилась, стоило Джип обернуться и осадить его ледяным тоном на улице. С той минуты его страх продолжал нарастать. Простит ли она? Ему, всегда действовавшему по сиюминутному порыву, из-за чего потом с трудом припоминал, что сделал и кого оскорбил, самообладание Джип представлялось немного пугающей загадкой. Куда она поехала? Почему не вернулась домой? Его тревога, как шар, катилась под уклон, набирая ход. А что, если она вообще не вернется? Нет, должна вернуться, ведь здесь остался ребенок, ее ребенок!

Никогда еще мысль о ребенке не доставляла ему столь неомраченного удовлетворения. Фьорсен отошел от двери и, осушив бокал, чтобы успокоиться, растянулся на диване в гостиной. Пока он лежал, чувствуя внутри теплоту бренди, появилась мысль: «Я начну новую жизнь, брошу пить. Все пошлю к черту, отправлю ребенка в деревню, заберу Джип с собой в Париж, Берлин, Вену, Рим – куда угодно, лишь бы не оставаться в Англии, подальше от ее отца и всей этой надутой, скучной публики. Ей понравится, она любит путешествовать. Да, они будут счастливы. Сладкие вечера, сладкие дни, атмосфера, которая не давит на тебя и не заставляет думать о выпивке, подлинное вдохновение, настоящая музыка! Прокопченные парижские улицы, сверкающая чистота Тиргартена, серенады в переулках Флоренции, светлячки в сумерках Сорренто – пьянящие воспоминания! Постепенно теплота бренди угасла, и ему стало зябко. Фьорсен прикрыл глаза, решив вздремнуть до прихода жены, однако очень скоро открыл, потому что ему опять начал мерещиться, как часто бывало в последнее время, все тот же кошмар – жуткая мерзость: лица, подвижные, меняющиеся под его взглядом, становились все уродливее и уродливее, превращаясь в зияющие дыры, страшные дыры, кругом одно разложение, лица сливаются в перепутанные, корявые, черные древесные корни! Ужас! Он открыл глаза, потому что это всегда помогало прекратить кошмар. В доме стояла абсолютная тишина. Ни звука сверху. Не слышно собак. Надо пойти проведать ребенка.

В коридоре его застал дверной звонок. Он сам открыл дверь. Телеграмма! Фьорсен разорвал конверт.

«Джип и ребенок у меня. Подробности письмом.

Уинтон».

Фьорсен отрывисто усмехнулся, захлопнул дверь перед носом у мальчишки-почтальона и взбежал вверх по лестнице. Зачем? Одному богу известно! Там же никого нет! Ни души! Неужели Джип действительно ушла от него и больше не вернется? Он остановился у кровати жены, плюхнулся поперек постели, зарылся в нее лицом и заплакал, как случается с мужчинами в пьяном бессилии. Неужели он ее потерял? Больше не увидит, как закрываются ее глаза под его поцелуями? Никогда больше блаженно не окунется в ее очарование? Он вскочил, слезы еще блестели у него на щеках. Решила уйти? Глупости! Этот спокойный, чопорный дьявол-англичанин, ее отец, вот кто виноват! Это он все подстроил, похитил ребенка!

Фьорсен спустился вниз и выпил еще одну порцию бренди. Ему опять стало немного легче. Что делать? Подробности письмом. Пить и ждать? Поехать на Бери-стрит? Нет. Пить! Весело проводить время.

Он засмеялся, схватил шляпу, вышел на улицу, сначала взял яростный темп, но потом стал замедлять ход все больше и больше, в голове у него все завертелось, и, поймав такси, попросил ехать к ресторану в Сохо. С самого утра у него не было во рту ничего, кроме сухого печенья: он всегда пренебрегал завтраком, – поэтому заказал суп и бутылку лучшего кьянти (мысль о плотной пище ему претила). Он просидел больше двух часов, бледный, молчаливый, с каплями пота на лбу, то ухмылялся, то, к удивлению одних и беспокойству других, пальцами выписывал в воздухе какие-то фигуры. Если бы он не примелькался в этом заведении, то мог бы вызвать подозрения. К половине десятого вечера вино закончилось, и Фьорсен поднялся, положил на стол золотую монету и вышел, не дожидаясь сдачи.

На улице уже горели фонари, но темнота еще не наступила. Он нетвердой походкой отправился на Пикадилли. Уличная девка перехватила его взгляд. Посмотрев на нее, он, не говоря ни слова, взял ее под руку. Идти стало легче, дальше они шли вместе. Фьорсен вдруг спросил:

– Скажи-ка, ты счастлива?

Девушка остановилась и попыталась высвободить руку. На лице с черными глазами и толстым слоем пудры мелькнул испуг. Фьорсен засмеялся, не отпуская ее.

– Когда встречаются двое несчастных, им по пути. Пошли! Ты немного похожа на мою жену. Хочешь выпить?

Девушка затрясла головой, неожиданным движением освободила руку от хватки этого сумасшедшего и нырнула в толпу, как ласточка под стреху. Фьорсен остановился и, запрокинув голову назад, расхохотался. Она опять от него ускользнула – второй раз за день. Прохожие в изумлении оглядывались на него. Чертовы уроды! Скривившись, он свернул с Пикадилли и пошел мимо церкви Святого Иакова в направлении Бери-стрит. Они, конечно, даже на порог его не пустят. Кто-кто, только не они! Он лишь посмотрит на окна, у них там лотки с цветами. Лотки с цветами! Внезапно вспомнив фигуру Джип в окружении цветов у себя дома, Фьорсен громко застонал. Пропустив нужный поворот, он зашел с другого конца улицы. Бродячий скрипач у сточной канавы терзал старую скрипку. Фьорсен остановился послушать. Вот бедолага! Это же «Паяцы». Он подошел к музыканту, смуглому, хромому оборванцу, достал несколько серебряных монет и положил ему руку на плечо.

– Брат, – сказал Фьорсен, – одолжи мне на время свою скрипку. Вот деньги за нее. Дай мне поиграть. Я знаменитый скрипач.

– Vraiment, monsieur![17]

– Ah! Vraiment! Voyons! Donnez… un instant… vous verrez[18].

Скрипач, все еще сомневаясь, словно под воздействием гипноза отдал ему скрипку, но его мрачное лицо просветлело, когда увидел, как незнакомец прикладывает инструмент к плечу и прикасается пальцами к струнам и смычку. Фьорсен чуть дальше прошел по улице в поисках окон с цветочными лотками. Увидев их, он остановился и заиграл «Che faro?». Он прекрасно вел мелодию на старой дешевой скрипке, а уличный скрипач стоял рядом, смущенный, завидующий, но в то же время очарованный. Черт побери! Этот высокий бледный месье со странным лицом, пьяными глазами и впалой грудью играл как ангел! Ах, зарабатывать на жизнь на улицах этого заповедного города так нелегко. Играй словно сорок ангелов, а в ответ ни медяка! Фьорсен завел новый мотив, щекочущий душу: tres joli, tout a fait ecoeurant![19] А вот и хозяин дома – как всегда, закрывает окно и задергивает занавески. Вечно одно и то же. Высокий странный месье сунул скрипку и смычок обратно в руки музыканту и убежал, словно за ним гнались черти. Видать, набрался под завязку. И никто не бросил ни единого су! Смутно ощущая, что его втянули в какую-то непонятную историю, хромой смуглый скрипач доковылял до ближайшего угла и прошел, не останавливаясь, еще два квартала. Затем, пересчитав серебро, которое высыпал ему на ладонь Фьорсен, и тщательно осмотрев скрипку, буркнул: «Проклятье!» – и зашагал домой.