Когда такси свернуло на Сент-Джеймс-стрит, Уинтон потребовал:

– Езжайте как можно быстрее!

На высокой скорости легче думать! На коричневых щеках проступил румянец, глаза под полуопущенными веками горели ярче, губы плотно сжаты, он весь подобрался, как охотник, заметивший выбежавшую из чащи лисицу. Джип не могла ошибаться, а если ошибалась, он все равно примет ее сторону – тут и рассуждать не о чем. Однако рисковать и лезть напролом он не собирался. Может быть, потом – если приспичит. Майора отличали крепкие нервы – крепче, чем у большинства людей, стальная решимость и находчивость, которые делают многих английских мужчин его сословия столь искусными в малых начинаниях. Уинтон оставил такси у дверей, позвонил и попросил, испытывая некоторое удовольствие от своей хитрости, чтобы вышла Джип.

– Ее пока нет дома, сэр. Только мистер Фьорсен.

– А-а! А ребенок?

– Дома, сэр.

– Пойду-ка я взгляну на нее. Девочка в саду?

– Да, сэр.

– И собаки тоже там?

– Да, сэр. Не желаете ли чаю, сэр?

– Нет, спасибо. – Как провернуть номер, чтобы не поползли слухи и никто не заподозрил, что он в сговоре с Джип? – Подайте чай, если вернется миссис Фьорсен.

Проходя через сад, Уинтон заметил, что швед стоит у окна столовой и наблюдает за ним, но не подал вида. Ребенок лежал в коляске под деревьями в дальнем конце сада. Собаки с лаем бросились было на майора, однако, почуяв его запах, успокоились. Уинтон небрежной походкой подошел к коляске и, поздоровавшись с Бетти, посмотрел на внучку. Девочка лежала под кисейным пологом от мух. На него смотрели большие карие глаза, почти такие же, как у матери. Погугукав несколько раз, как этого требовал обычай, Уинтон повернулся лицом к столовой. Бетти, к счастью, сидела к дому спиной.

– Я пришел доставить сообщение от вашей хозяйки, Бетти, – произнес он тихо. – Держите себя в руках, не оглядывайтесь, просто слушайте, и все. Джип сейчас в моем доме на Бери-стрит и намерена там остаться. Она желает, чтобы я привез туда вас, ребенка и собак.

Толстуха вытаращила глаза и разинула рот. Уинтон положил руку на коляску.

– Спокойно! Двигайте эту штуку обычным манером. Вам в любом случае пора идти на прогулку. Ждите меня на повороте в Риджентс-парк. Я подъеду на такси и заберу вас. Не суетитесь, не берите ничего из вещей, ведите себя как обычно. Вы меня поняли?

Дородные женщины, приставленные к маленьким детям, в силу одной своей комплекции не бегут выполнять подобные приказания, не задав сначала пару вопросов. Изменившийся цвет лица и заколыхавшаяся грудь няни заставили Уинтона поспешно добавить:

– Соберитесь, Бетти. Джип ждет вас. Я все объясню в машине.

Бедная женщина, боясь дышать, лишь пробормотала:

– Да, сэр. Бедняжка! А как же ночное белье? И белье мисс Джип?

Памятуя о фигуре, стоявшей у окна, Уинтон пошевелил пальцами перед носом ребенка и сказал:

– Об этом не беспокойтесь. Как только я пройду мимо окна гостиной, собирайтесь и уходите. Глядите прямо перед собой. По сторонам не озирайтесь. Я вас прикрою! Не подведите Джип. Держите себя в руках.

Бетти, вздохнув так, что было слышно в Кенсингтоне, пробормотала:

– Слушаюсь, сэр. О, господи!

Уинтон покивал, словно выслушивал мудрые рассуждения о ребенке, пока та поправляла завязки чепца, распрощался и направился к дому. Он старательно смотрел по сторонам, будто разглядывал цветы, но краем глаза уловил, что Фьорсен отошел от окна. Уинтон мгновенно сообразил, что швед вот-вот выйдет проверить, ушел ли он, и остановился перед розовым кустом, где в случае появления Фьорсена мог сделать вид, что только сейчас заметил его. И скрипач действительно появился. Уинтон, подняв руку в приветствии, вошел в гостиную через застекленные двери, затем быстро вышел в коридор, на секунду прислушался и открыл дверь, ведущую в столовую. Фьорсен, бледный и неприкаянный, расхаживавший туда-сюда по комнате, остановился и посмотрел на Уинтона запавшими глазами.

– Как поживаете? Джип дома? – спросил Уинтон.

– Нет.

Что-то в этом «нет» пробудило в душе Уинтона мимолетное чувство сожаления. Каково быть покинутым Джип? Но сердце его тут же снова ожесточилось. Этот субъект – дешевка, он с самого начала был в этом уверен.

– Ребенок чудесно выглядит, – сказал Уинтон.

Фьорсен снова забегал взад-вперед:

– Где Джип? Я хочу, чтобы она вернулась. Она мне нужна.

Уинтон достал «Брегет».

– Час еще не поздний.

Ему вдруг стала противна роль, которую он играл. Забрать ребенка, защитить Джип – да! – но притворяться, что он ничего не знает? Уинтон повернулся на каблуках и вышел. Это действие могло все испортить, но он не мог ничего с собой поделать, не мог больше оставаться и ломать комедию. Успела ли нянька уйти? Уинтон вернулся в гостиную. Вот они! Как раз прошли рядом с домом. Через пять минут будут у поворота. Он постоял в ожидании у окна. Хоть бы этот субъект сюда не заходил! Из-за смежной стены по-прежнему доносился глухой стук шагов. Как долго способна длиться минута! Прошло три таких минуты, прежде чем открылась дверь столовой и Фьорсен вышел в коридор, ведущий к парадной двери. Что он там забыл? Почему стоит, будто прислушиваясь? Неожиданно послышался тяжкий вздох. Точно так же в давно минувшие времена вздыхал Уинтон, ожидая появления возлюбленной, ловя звук ее шагов, изломанный и иссушенный тревогой. Неужели этот тип действительно любит его дочь? Любит почти так же, как Уинтон любил ее мать? Не желая шпионить, Уинтон подошел к зятю и сказал:

– Ну что ж, я больше не могу ждать.

Фьорсен вздрогнул: явно полагал, что остался один, а Уинтон подумал: «Боже милостивый, у него воистину скверный вид!»

– До свидания! – произнес Уинтон. Слова: «Передайте от меня привет Джип» – так и не слетели с его губ.

– До свидания! – эхом отозвался Фьорсен.

Уинтон прошел под шпалерами, спиной чувствуя потерянную фигуру, стоящую у полуоткрытой двери. Бетти нигде не было видно – должно быть, уже дошла до поворота. Миссия увенчалась успехом, но Уинтон не чувствовал радости. Свернув за угол, он подобрал Бетти с ребенком, погрузил коляску в такси, и они умчались на полной скорости. Он обещал объяснить суть происходящего в машине, но ограничился всего одним замечанием:

– Вы все едете завтра в Милденхем.

Бетти, боявшаяся Уинтона с момента их первой встречи много лет назад, искоса взглянула на его профиль и не осмелилась что-либо спрашивать. Перед домом они остановились у почтамта, и Уинтон отправил телеграмму:

«Джип и ребенок у меня. Подробности письмом.

Уинтон».

Телеграмма помогла успокоить совесть, растревоженную видом одинокой фигуры у дверей. Кроме того, Фьорсен мог, чего доброго, обратиться в полицию. Остальное подождет до разговора с Джип.

Дел было много, они сели ужинать поздно, и разговор начался только после ухода Марки.

Джип начала свой рассказ, сидя у открытого окна, за которым Марки посадил два кустика гортензии, купленных на свой страх и риск в знак молчаливой признательности хозяевам. Она подробно, ничего не утаивая, рассказала всю историю своего неудавшегося замужества. Когда она дошла до Дафны Глиссе и сцены в музыкальном салоне, горящий огонек сигары Уинтона судорожно зашевелился. Оскорбление, нанесенное той, кого он обожал, показалось Уинтону столь немыслимым, что на минуту он остановил излияния дочери и принялся расхаживать по комнате. В ее доме, в ее собственном доме! И после этого она все еще жила с ним! Уинтон вернулся в свое кресло и больше не прерывал Джип, немного пугая ее своим молчанием.

Дойдя до событий текущего дня, она засомневалась. Стоит ли рассказывать отцу о Росеке? Разумно ли это? Уместно ли? Настрой на полную искренность, свойственную ее характеру, взял верх, и Джип продолжила рассказ, ничего не скрывая. За исключением нервного подергивания носков вечерних туфель Уинтон ничем не выдавал своего настроения. Когда она закончила, он встал и медленно затушил окурок сигары о подоконник. Посмотрев на откинувшуюся назад словно в изнеможении Джип, он воскликнул: «Боже мой!» – и отвернулся к окну.

В этот урочный час перед окончанием театральных представлений лондонские улицы погружались в некоторое подобие спячки. Тихое бурчание города нарушали только выкрики полупьяной женщины, спорившей со своим кавалером по пути домой, да стенания скрипки уличного музыканта, решившего еще немного подзаработать на черный день. Звук скрипки безотчетно раздражал Уинтона, поскольку напоминал о двух проклятых чужеземцах, которые так гнусно обошлись с его дочерью. Эх, если бы проучить их шпагой или пулей!

– Отец, – сказала Джип, – мне следует возместить долги. Тогда все будет так, как было до моего замужества.

У него вырвался раздраженный возглас. Уинтон не верил в библейское доброе отношение к обидчику.

– А еще я хочу сделать так, чтобы с этой девушкой ничего не случилось, пока не закончатся ее неприятности. Может, я могла бы взять немножко из тех, других денег, если мои средства недоступны?

Уинтон замялся, но не потому, что хотел отказать, а из чистого негодования: у него и в мыслях не было связывать деньги и месть.

Джип продолжала:

– Я хочу, чтобы он почувствовал, что я как будто никогда не выходила за него замуж. Возможно, долги с этим тоже связаны, как знать? Ну пожалуйста!

Уинтон взглянул на дочь. Как похоже это ее «ну пожалуйста» на другое, как похожа поза Джип в старом кресле со скрытым тенью лицом на позу ее матери! Его охватило ликование – она снова с ним. Снова с ним!