– Вот что я понять не могу, – проговорил Рёрех, левой рукой задумчиво вороша курчавые волосы девки-мулатки, чья голова лежала на бедре княжича. – Кто ты мне, Варт? Кто ты мне сейчас?

Девка под его рукой млела, разве что не урчала, но не понимала ни слова. Она и по-ромейски говорила так себе, «живая добыча с азиатского фронта».

– Вообще-то брат! – Сергей приподнялся на ложе, даже кубок поставил. Ни фига себе заявление!

– Брат – это понятно.

Рёрех резким движением поставил диатрету на плоский поручень ложа. Несколько красных капель упали на розовый мрамор. Мулатка привстала, выгнулась по-кошачьи и неторопливо слизнула винные капли, косясь при этом на княжича. Но тот не обратил внимания.

– Брат – это понятно. Но какой? Вои у тебя лучше моих, в землях ромейских ты как белка на дереве, что ни скажешь, все по-твоему получается, и слушают тебя все. Даже отец наш, хоть и не по сердцу ему. Даже Хельгу, который всегда все лучше всех знает, Вещий же. Даже на мечах мы с тобой уже, считай, на равных…

– Если бы! Ты меня…

Но Рёрех не дал себя перебить:

– Был бы ты мне старший, тогда понятно. Младший за старшим следует как гуси за вожаком. Но я ведь помню, как ты четыре года назад ко мне через борт прыгнул. Малец босой, грязный, вот такой мелкий… – Княжич показал рукой, преуменьшив рост тогдашнего Сергея раза в полтора. – Тогда все понятно было. А теперь как?

– А тебе это так важно? – спросил Сергей. – Мало, что я тебе брат?

– Не было бы важно, не сказал бы. – Рёрех отпихнул полезшую ласкаться девку. – Знаешь ведь, что о тебе говорят? Отец думает: ты сын князя моравского, которого германцы убили; в Киеве, слыхал, болтают, что Хельгу твой отец…

– А что сам Хельгу? – заинтересовался Сергей.

– Молчит. Похоже, не против тебя сыном считать, да только наш батька раньше успел. Нурманы твои толкуют, что отец твой и вовсе ас или ван.

– Угу. А если мы с ромеями договоримся, будут говорить, что я сын здешнего кесаря?

– А это так? – заинтересовался Рёрех.

– Да нет, конечно! – воскликнул Сергей. – Глянь на меня! Похож я на ромея?

– Ромеи разные бывают. – Рёрех взлохматил шевелюру мулатки.

– Нет! – воскликнул Сергей. – Я не сын кесаря. И чей сын, сказать не могу даже тебе!

«Потому что не дай бог поверишь!» – добавил он мысленно, а вслух:

– Да и не важно это. Теперь я, как и ты, – Стемидыч! И ты мне брат. И отец тоже, потому что тогда, четыре года назад, подарил мне жизнь новую и в род свой принял, в братство варяжское. Отец, пестун, брат… Как ни назови, все правда.

Искренне сказал, ведь это и было правдой. Что в той жизни, что в этой.

– Так что будь со мной кем хочешь. Главное – будь! – Сергей протянул руку, и Рёрех тотчас сжал ее по-ромейски, сдавив предплечье. – Мои победы – наши. Твои – тоже наши. Все мое – твое, коли нужда будет. И знания мои тоже. Всему, что умею, тебя научу, как ты меня учил и учишь. Так я вижу, брат. Что скажешь?

– Скажу: опять ты прав, – серьезно произнес Рёрех. – Зря я затеял с тобой мериться. Неумно сие и невместно. Родство – не добыча. Им только делиться можно, не делить. Правду ты сказал: все мое – твое. Знай: где бы ты ни был, какой бы враг против тебя ни встал, будет нужда, я приду!

Сергей промолчал, слова были лишними, только сильнее сжал пальцы. Непроизвольно. От чувств. Там, в прошлой жизни, Рёрех тоже был таким. Встающим рядом, когда беда или нужда. Вот только теперь и Сергей тоже рядом. И никому не позволит предать его и искалечить.

* * *

– Мыло у них душистое, – мечтательно проговорил Рёрех. – Не то что наше. И волосы после него расчесать – легче легкого.

– Это потому что их тебе девки в четыре руки разбирают и гребни маслом умащают, как раз для этого дела и предназначенным, – заметил Сергей. – А мыло такое у тебя будет. И масло тоже. Оно, кстати, и от лишней живности в гриве помогает.

– Ци-ви-ли-за-ция, – по складам проговорил Рёрех на латыни, жмурясь от удовольствия. – Государство…

Сергей улыбнулся. Его тоже расчесывали в четыре руки, и это было приятно. И названого брата он понимал. Длинные чистые волосы – это своего рода знак благородного человека. Или воина. Не зря что франкская, что нурманская аристократия носит гриву до плеч. И гейс «не мыться и не причесываться» у их ярлов-конунгов считается более суровым, чем даже гейс отказа от алкогольных напитков. Потому что стоит ненадолго забыть о гигиене, и в твоей прическе немедленно зародится самостоятельная жизнь. Хотя сие – тоже дело привычки и обычаев. Сергей неоднократно слышал, что вши в бороде – к богатству. И никого не смущало, что, будь это правдой, самыми богатыми были бы нищие.

* * *

Таверна – она везде таверна. Как бы ее ни называли. Трактир, кабак, корчма, траттория, просто дом у дороги. Место, где можно пожрать, выпить сомнительного или не очень винца, переночевать, если что, попользовать шлюху, если имеется желание и нет брезгливости. Хотя есть варианты. Например, в деревне кабак может стать чем-то вроде клуба для деревенских, а в городе – для завсегдатаев или друзей по интересам, вроде того, в котором варяги с варангами недавно накостыляли прасинам. И устройство таверны тоже примерно одинаковое. Функциональное. Столы, стулья-скамьи, кухня, крыша или, как сейчас, по летнему времени, просто навес. Различается только интерьер, где-то получше, где-то поскромнее, внешность и достаток посетителей тоже и, разумеется, качество подаваемых блюд и напитков.

Те, у кого имеются глаза, обоняние и кое-какой опыт, всегда могут прикинуть, что их ждет. Другое дело, что классическая таверна типа «у дороги» может быть одна на полсотни римских миль, и тогда нюхай не нюхай, но выбор невелик. Или входи, или живи дальше мокрым и голодным. Последнее, кстати, тоже может оказаться правильным выбором, поскольку живой и голодный лучше, чем сытый и мертвый.

В столице Второго Рима выбор был. На все вкусы, кошельки и даже политические предпочтения. Эта была едальня – из лучших. По всем вышеперечисленными позициям. Что понятно, поскольку располагалась она в богатом районе близ церкви Святых Апостолов непосредственно на столичной главной улице, именуемой Меса. Ее хозяин, мгновенно угадав в Рёрехе, Машеге и Сергее богатых варваров, увивался вокруг их стола словно муха над куском говядины. Любой каприз, только пожелайте.

Сергей и пожелал. На своем столичном ромейском, невзначай постучав по столу перстнем «от доместика».

Трактирщик врубился с ходу…

И залебезил еще больше. Сервис из навязчивого превратился в деликатный. Стол накрыли вмиг. Девки-прислужницы больше не липли, а четко исполняли свои прямые обязанности. Кушанья оказались безупречны. Не хуже, чем в доме Пиперата. К вину тоже никаких претензий. И подавали на серебре, как аристократии. Впрочем, они и были аристократией, пусть и не византийской.

– Не понимаю, – сказал Рёрех, когда первая подача блюд была уничтожена. – Мы их убиваем, а они с нами – как с родными. Николай этот к нам – как родич. А ведь мы его тогда в Таматархе едва за Кромку не отправили. Словно и нет меж нами пролитой крови.

– Есть у ромеев такое слово, брат, «политика». – Сергей испробовал вина из второго кубка, нашел годным и кивнул девушке: разливай. – Это особое умение, которое учит ставить превыше всего выгоду василевса. И для политики те тысячи убитых смердов – это не кровь, а расходы. Больше того, даже если бы мы убили кого-то из близкой родни автократора, это тоже были бы расходы. Убытки.

– Это как раз понятно, – сказал Рёрех. – Убил – заплати виру.

– Не совсем так, – возразил Сергей. – Политик не платит виру. Он прикидывает, что выгоднее: требовать виру или заплатить самому, чтобы сделать убийцу союзником.

– Как можно дружить с тем, кто убил твоего родича?

– Кто говорит о дружбе? – Сергей окунул в соус баранье ребрышко. – В политике друзей не бывает. Политика – это умение так рассорить своих врагов, чтобы они ненавидели друг друга больше, чем тебя. Но самые лучшие политики – это те, кто ухитряется поссорить друзей. А поссорить можно даже братьев.

– Да ладно! – простодушно усомнился Рёрех. – Как, интересно, можно нас с тобой поссорить? Или меня с Трувором?

– Со мной, пожалуй, не получится, – ответил Сергей. – А вот с Трувором – пожалуй. Помнишь, как он себя с нами вел во время прошлого похода на ромеев? Вот представь, ты ему правду сказал: что он хоть и старший, но ты лучший воин и драккар у тебя свой, и дружина, а у него все это не железом добыто, а от отца на время получено?

– А зачем ему это говорить, если он и так это знает?

– Знает-то знает, но слышать это от младшего особенно неприятно. Вот ты давеча тоже печалился: кто из нас старший, а кто – младший?

– Мы братья, – сказал Рёрех. – И с Трувором мы тоже братья. Вот главное. И чтоб ты в нем не сомневался: Трувор помнит, что ты для него сделал. И не забудет никогда. И что жизнь ему с гридью спас, и что помог со славой домой вернуться. И если когда-нибудь случится, что он на тебя осерчает, то вспомнит о прошлом, и уйдет гнев.

– Верю, – кивнул Сергей. – Но это, друже, не политика. Политика – это вбить клин между Олегом, к примеру, и Игорем. Можно такое сделать?

– Да запросто! – вмешался Машег. – Олег Игоря во всем славней, а тому обидно. Да любому было б обидно. А ведь его именем, насколько я слыхал, Олег киевский стол занял. Потому что прежние князья отцу Игоря, Рюрику, роту принесли.

– Неправильно ты слышал, – возразил Рёрех. – Киев Олег по праву взял. Избор рассказывал: прежние соправители стол отдавать Игорю не хотели, и Олег их убил. А раз так, то его право стало. Так по Правде.

– А что ж сами киевляне? Не противились? – спросил Машег.

– Олегу? Смешно. Он твоих соплеменников дани лишил, а ты – «противились»! Сравнил тоже вече киевское и ваших. Того же булхаци Песаха.

– Песах, вели ему большой хакан, Киев бы взял не споткнувшись! – запальчиво заявил Машег.

– А что ж не взял? – Рёрех иронически вздернул бровь.

Сергей поспешил вмешаться:

– Это и есть политика! Печенеги, ромеи, муслим, касоги с аланами, гузы, булгары… Все они только и мечтают Хузарии в брюхо вцепиться. Боязно, да. Но вдруг? И большому хакану надо выбрать: кому можно уступить, кого проучить, а иных и натравить друг на друга. Вот главное в политике: когда твои недруги друг с другом бьются, а ты то одному пособишь, то другому. Даже великому василевсу или хакану одному со всеми не совладать. Порвут, как волчья стая молодого мишку. Олег рискнул обдуманно. И завоевал уважение. С которым ему другие племена гнуть легче. И великий хакан тоже выбор делает не по настроению, а политически. Зря, что ли, ваш Песах взбунтовавшихся аланов кровью умыл? Теперь прочие ближние данники Хузарии вроде булгар итильских крепко задумались. Киев пригнуть можно, да. Но проще сделать так, чтобы мы с копчеными закусились, которые в степи немалую силу набрали. А куда нам деться? Хузары с большей части Днепра ушли. Да им и не надо Днепр держать, раз Киев теперь большому хакану не дань платит, а только подарки шлет время от времени. А нам Днепр нужен. И будем мы копченых бить. А они – нас. А хакан Беньяху то одним пособит, до другим, и каждый раз – с прибылью. Вот и василевс византийский так же желает: чтобы мы в его земли не мечи свои несли, а товары наши. А на мечи брали тех, кто ромеям – враг. И им, и нам. Политика. Если у тебя весь мир во врагах – это обычное дело. Потому с какими-то врагами ты договариваешься, а каких-то бьешь. И всех их стараешься поссорить. С нами ромеям дружить выгодно. Мы далеко. И нам с ними дружить выгодно: нам их товары нужны, а им – наши. Взаимно. А вот с копчеными у нас дружбы быть не может. Потому что они – близко и нет у них ничего для нас нужного. А у нас для них – есть.

– Так просто? – спросил Рёрех.

– Да. На словах. А на деле политику тоже люди делают. И у людей этих непременно свой интерес имеется. Даже у василевса. Вот поэтому я здесь соболей раздарил столько, что, если по здешним ценам посчитать, на два хеландия хватило бы.

– Ого! – изумился Машег.

– Ага! Соболь здесь дорогущий. Но даже если на киевские цены пересчитать, тоже на пару кораблей достало бы, только уж лодий, а не хеландиев. Но раздал. И еще раздам. Зато меня теперь здесь все любят, и живем мы с вами в отличном доме, и пьем вино без опаски. А ведь мы – страшные кровожадные россы, и войско наше под стенами города стоит.

– То есть, если наши меха здесь продавать, за них будут раз в двадцать дороже платить, чем в Киеве? – оживился Машег.

– В том-то и дело, что нет, – сказал Сергей. – Никто тебе не позволит здесь свой товар по здешним ценам продавать. Не пустят. Тут свои купцы имеются.

– И так правильно, – согласился хузарин. – У нас ведь тоже чужих на рынки не пускают. Берут вдвое дешевле от настоящей цены. Или вчетверо. Как договоришься. А еще мыто. И свое отдают втридорога. А куда чужак денется? Не обратно же плыть?

– Вот! – Сергей поставил кубок и поднял палец. – Потому нам с вами важно не только, чтобы нас красные дромоны домой пропустили, а чтобы у нас с ромеями ряд был заключен – по каким правилам с ними торговать.

– Точно! – воскликнул Машег. – У моего рода тоже такой ряд есть. Фирман называется. По нему муслимам нас грабить нельзя и цены положено давать правильные. И ты сейчас такой же договор хочешь для себя?

– Нет, – качнул головой Сергей. – Не для себя. Для руси. Для всех наших князей, что сейчас здесь под стенами стоят. А для себя я другого хочу. Получше.

– И что же? – спросили оба в один голос.

– Я стану ромеем, – сказал Сергей. – Причем не просто ромеем, а знатным. Таким, как здешние патрикии. И тогда, чтобы с ними торговать, мне ни фирманов, ни договоров не надо будет.

– А нам? – спросил Машег немного напряженно.

– И вам, – улыбнулся Сергей. – Мы же братья. Как иначе.