В детстве ей никто не читал сказок про богов и даосов. Иногда Сунь Ань приходил, притаскивал какую-то кривую палку и предлагал сыграть: он – сильный даос, она – опасная демоница, – но Ван Сун всегда отказывалась. Ее раздражала идея, что демоница обязательно должна быть опасной. Может быть, она хотела быть доброй и помогать людям? Или даже если быть опасной – почему опасные обычно именно демоницы, почему опасными не могут быть даосы? Вопросов было так много, но она не понимала, кому их можно задать. Сунь Ань фыркал и говорил, что ничего она не понимает, Чжоу Ханю не нравились игры с беготней, поэтому, когда Сунь Аню приспичивало снова поиграть в даосов, куда-то пропадал до вечера: Ван Сун подозревала, что прятался на крыше дома, но лезть туда не рисковала, – а господин Эр слишком плохо разбирался в их сказках или делал вид, что не разбирался.

Так что Ван Сун не знала, в любую ли программу торжественной борьбы с нечистью входит позорное бегство от оной по лесу. В любом случае у даосов это выходило лучше – они могли ступать бесшумно, разрубать ветви мечом и произносить пафосные фразы. Ничего из этого Ван Сун сейчас сделать не могла.

Она неслась по лесу, на ходу перепрыгивая через ямы, ветви гулко, хрустко ломались у нее под ногами, а листья били по лицу. Она чувствовала что-то за своей спиной – громадное, жадное, насмешливое. Оно клубилось туманом, сворачивалось змеями на макушках деревьев, цеплялось за подол, хватало за распустившиеся волосы – заколку Ван Сун сняла сама, справедливо рассудив, что удобство удобством, но если она потеряет подарок Хуа Бай, то расстроится сильнее, чем если ее сожрет призрак девушки.

Нужно было послать разбираться со всем У Вэя, но тот, разумеется, снова куда-то свалил, оставив ее заниматься этим самостоятельно. Нет, разумеется, она польщена, что он такого высокого мнения о ее переговорных навыках, но хотелось бы, чтобы он все-таки помог.

– Я не смогу вернуть это сам, – так он сказал ей некоторое время назад.

– Почему?

Он замолк, и в этот момент Ван Сун так отчетливо поняла, какой он на самом деле удивительно хрупкий. Сначала У Вэй казался ей напыщенным дураком, который не смыслит ничего в том, что важно на самом деле, потом – могущественным существом, уже давно вышедшим за рамки понимания, а сейчас он выглядел совсем юным и уязвимым. Тонкий, с растрепанными от беготни непонятно где волосами, со слишком широкими рукавами одежд, в которых утопали тонкие запястья. Его глаза казались темными и пустыми, и это единственное, что сообщало миру – ему уже давно не двадцать и даже не тридцать. И он очень-очень устал.

Поэтому тогда Ван Сун замолкла и только покивала, но сейчас думала, что нужно было попросить у Се Фэй какое-нибудь проклятие, которое запретило бы У Вэю исчезать, когда ему вздумается. А то как болтать всякую чушь – так он первый, а как помогать – не дозовешься.

Ван Сун не замечает склон и еще какое-то время летит кубарем вниз. Она успевает прикрыть голову руками, но подол задирается, и тормозить приходится коленями. Интересно, а что она так призраку не понравилась? За то, что ее покой потревожила? И та решила ее съесть, чтобы в мире стало на одного наглого человека меньше? Или призраки не могут есть людей? А что они тогда делают?

Ван Сун наконец-то достигает дна оврага и замирает, утыкаясь лбом в землю. Та сырая и пахнет перегноем, а еще чем-то горьковатым – будто женские слезы пролились дождем. Зелень травы и грязь от размешанной при падении земли впитываются в ее одежду, и она чувствует, как горят ладони и колени. Интересно, а если она тут чем-то заразится и умрет, то можно будет в качестве мстительного духа являться к У Вэю и капать ему на мозги?

Может быть, девушка тоже хотела просто отомстить за себя? И чего Ван Сун тогда убегала – она-то ей ничего не делала?

Туман замирает вслед за Ван Сун, будто чувствует, что ей больно – осторожно подползает, ложится на лодыжки и ладони. Он ледяной, но не жестоко-стальной, как руки У Вэя, а скорее полный холодной, отстраненной скорби. Ван Сун чуть двигает запястьем и видит, как тот дымом наматывается на ее пальцы. Ей не нужно убегать и не нужно бояться – сказители говорили, что в таких случаях нужно срочно спасать свою жизнь, но разве же все истории одинаковые? Она вспомнила, как спросила у Сунь Аня, почему он не может быть злым демоном в их игре, а он ответил ей – потому что он должен это зло победить. Но разве же эта девушка – преданная, обманутая, убитая – зло? Разве она не заслужила право отомстить тому, кто сделал больно ей? Ван Сун поднимает голову и видит, как над ней склонилась совсем юная девушка: волосы распущены и растрепались, а на лбу – тоненький выжженный серп луны, черты лица скрыты серым туманом, и он же клубится в ее мертвых, слепых глазах. Кажется, Се Вэй рассказывала, что их выклевали вороны, и Ван Сун, присмотревшись, видит тоненькие, так никогда и не зажившие, шрамы у носа и бровей. Девушка открывает рот, но из него не выходит ни звука, отчего туман начинает раздосадованно стягиваться, срезая траву вокруг.

– Все хорошо, – шепчет Ван Сун. – Я понимаю.

В ее руках пряжа, способная срезать вековые деревья, неужели она не способна ей помочь?

Девушка наклоняет голову и целует ее в лоб.

– Расскажи мне, что тогда случилось, – просит Ван Сун.

Мальчик-европеец не понравился ей сразу: в нем было что-то жестокое и глупое. То ли в выражении лица, то ли в тоне его голоса – их язык ему не давался, слова выходили колотые, будто он бил по ним топором, отчаянно пытаясь разделаться с еще одним слогом, одежда их сидела на нем плохо, да и не старался он одеваться так, чтобы соответствовать. Просто хотел меньше выделяться, но выделялся неизменно – у него все было чужое: и волосы светлые, не прямо белые, скорее цвета колосьев в поле, волнистые, это было красиво, Юй Цин не спорила, но разве же на красоте далеко уедешь? Он старался закалывать их в хвостик или пучок, только заколки торчали из этого крошечного хилого пучка смешно и не шли они ему попросту. Глаза были светлые – горько-коричневые, как кора молодых деревьев, и от того неприятно-пустые. Он сухо улыбался и говорил часто невпопад, представился священником и сказал, что хочет рассказать им о своей вере.

В тот вечер она ушла в лес, потому что чувствовала, что со священником пришел кто-то второй, кто не желал показываться, и надеялась, что поймет, кто, если увидит. Она часто видела разное: призраков, заговоренные монетки, явно подаренные людям хули-цзин, даже знала парочку таких – одна жила в их деревне, другая – в небольшом городе по соседству, старенькие проклятия и новые, мощные заговоры, от которых почему-то закладывало нос. В этот раз она тоже почувствовала, как в душу что-то вцепилось, сильно, ощутимо, и около сердца загорелось мягкое, светлое, приятное пламя.

Она побежала в лес сразу, как в доме семьи погас свет. Сначала она неслась, потом перешла на шаг – в лесу был кто-то еще. Помимо духов повешенных и утопленных, конечно – те были свои и казались порой ближе ее живой семьи.

Тот юноша. Его звали Жильбер, но про себя Юй Цин называла его просто Иль, потому что так было проще. Ему-то ведь все равно, верно?

Она чувствовала его кровяной, железный запах – строго говоря, это был даже и не запах вовсе, а скорее ощущение, шлейф, который тянулся за ним мантией. Юй Цин замерла.

– Кто вы такие? – громко спросила она. Тому, второму, ее слова и так были бы слышны, но нужно, чтобы и Иль мог ответить.

– Меня попросили помочь, – отозвался он, выходя к ней. Иль казался сонным – будто его только что выдернули из кровати. Юй Цин ощущала, как что-то цепко держит его за шею и за руки, но при этом он будто бы мог освободиться в любой момент. Он просто не знал, что пришел сюда не по своей воле, оттого и уйти не мог.

– С чем?

– Не знаю.

– И ты так просто ему повиновался?

– Откуда ты знаешь про Мэя? – так искренне удивляется Иль, что Юй Цин не удерживается от нервной улыбки. Мэй, значит. Наверняка, имя давал сам Иль, ни один сведущий человек не назвал бы существо, живущее тысячи лет и способное так легко подчинять себе людей, «Красавицей».

– Ну я же не такая глупая, как ты, – она оглядывается по сторонам. Иль не опасный, а с… Мэем она как-нибудь разберется: духи никогда не агрессивны просто так, нужно лишь понять, что с ним случилось, и все будет хорошо. Лес обступает ее со всех сторон, стягиваясь, как ворот на детском платье, из которого вырастаешь.

– Я слышал, тебя хотят попросить призвать плодородие.

– А это тут при чем?

– Ну, это ты пошла за мной, нужно же обсудить с тобой хоть что-то, – Иль пожимает плечами.

От такой наглости она поперхивается – за ним?

– Я шла не за тобой.

– А за кем тогда?

– Мэй, – зовет Юй Цин. Если просто произнести имя – нельзя быть уверенной, что появится, поэтому она добавляет в голос капельку силы: та мгновенно впивается осколком в сердце, как будто кто-то ударил ее в ребра и те сломались, выгнувшись дугой. Кровь начинает бежать быстрее, зрение на мгновение становится острее, и она вытирает со щеки кровавую ледяную капельку. Сила всколыхивает ветром ветви, пересчитывает макушки деревьев, взвивается визгом к склотому кусочку луны в небе и заставляет тот качаться.

– Ну зачем же так громко, – укоряет ее мягкий голос за спиной.

– Вы бы не пришли, позови я тише.

– Возможно.

Юй Цин оглядывается на Иля – тот застыл с глупо открытым ртом.

– Вы остановили время?

– Не совсем. Замедлил, останавливать его было бы глупо – все же земной шар вертится с огромной скоростью, было бы нечестно отбирать время всего мира просто ради нашего разговора, верно? Так что оно движется, просто очень медленно.

– Вы хотели поговорить со мной?

– Вы очень сильная… хм, происходи это лет пятьсот назад, я бы назвал вас шаманкой, но сейчас не думаю, что такое слово вам подходит. Можно я скажу, что вы очень сильная девушка?

– Говорите, – сурово разрешает Юй Цин.

– Вы знаете, кто я?

– Догадываюсь.

Юй Цин не могла сказать наверняка – она никогда не тренировала свою силу и использовала ее просто время от времени: чтобы что-то узнать у духов или поболтать с ними. Сейчас она чувствовала много: то, как травы тянулись к ногам этого человека, будто сама земля дышала, то, как далекие горы на востоке протяжно и тоскливо пели, прося его прийти к ним, то, как ветер тихо-тихо звенел, прячась под полами его одежд. То, как ее собственное сердце начинало биться чуточку быстрее, и то, как ее пальцы чувствовали жар, какой бывает, когда кузнец создает самый опасный меч в столетии.

– И какие у тебя варианты?

– Дракон? – тихо спрашивает она и прилагает все усилия, чтобы не отвести взгляда.

Мэй – какое глупое, наивное имя! – весело улыбается. Он выглядит совсем юным, будто бы едва старше ее самой. На нем нелепые старые одежды, будто он выбирал их, подсмотрев в старые книжки по истории, те, в которых сказок больше, чем правды, и в которых императоры жили на небесах; волосы заплетены в косичку – надменную, озорную, с тонкими нитями серебра, но это все внешнее, то, что он нацепил на себя так, как дети нацепляют друг другу в волосы первые подаренные заколки. Если она взглянет чуть глубже и не отведет взгляд, пока вытирает еще две кровавые капли со щек, то увидит чуточку больше – золотые, злые, гордые глаза, которые сверкают, подобно фонарям на лодках, плывущих в загробный мир, чешую рваными узорами на коже, уходящую в длинные, нечеловечески худые пальцы, – услышит шелест листвы под змеиным хвостом.

– А вы прямо вот так всегда и ходите – с хвостом и человеческим телом? – ляпает Юй Цин в растерянности, отчего Мэй начинает хохотать, изо рта высовывается раздвоенный язык и касается носа.

– Не всегда, просто по лесу так удобнее.

– Этот ничего не знает?

– Он так вам не нравится, что вы его даже по имени называть не хотите?

– Не хочу.

– Не знает. Он слишком слабый, чтобы это понять.

Юй Цин хмурится.

– Для чего он вам? Для чего вы пришли сюда?

– Он забавный и милый. Глупый юный мальчишка, который так хочет верить в своего бога – разве это не интересно? Судя по вашему лицу, думаю, не интересно.

– Это правда.

– Стоит относиться ко всему чуточку проще, но, думаю, это придет со временем. Все же вы тоже совсем юная, потом станет проще и понятнее.

– Не уходите от вопроса.

– Я и не ухожу, – возражает Мэй и в подтверждение своих слов подходит ближе, его дыхание опаляет щеки Юй Цин. – Аккуратнее нужно быть с такой силой, – он тянется рукой к ее щекам и стирает остатки крови. Она чувствует на коже прикосновение его ледяных – почему они ледяные, он же дракон? – рук, остроту когтей. – Мне нужно понять, что случилось с вашей сестрой.

– Вы работаете цензором, что ли? – изумляется она. – При чем тут моя сестра?

– Видите ли, такие сильные шаманки рождаются не каждый год и даже не каждое столетие, – его хвост обвивается вокруг ее ног, и она чувствует прикосновение чешуек к лодыжкам – подол задрался, и теперь те касаются прямо кожи. – С вами что-то случилось, что-то плохое, что вам до сих пор тяжело принять, а я хочу разобраться, потому что, пусть я и не знаю, кто такие детективы, но думаю, моя работа состоит немного в другом.

– И в чем же?

– Просто следить, чтобы в моей стране все находилось в равновесии.

– Надеюсь, вам снизят зарплату, потому что справляетесь вы плохо.

Мэй неожиданно смеется – легко, непосредственно, как ребенок, которому начали щекотать пятки.

– Какая вы замечательная.

– И вы даже не попытаетесь убить меня за то, что я надерзила?

– Так вы согласны с тем, что с древними существами нужно обращаться вежливее?

– Я считаю, что вы используете свою силу, чтобы меня запугать, и вам нравится это ощущение.

Мэй – да сколько можно! Дурацкое имя! – приближается к ней и утыкается носом куда-то ей в щеку. Она чувствует кожей сталь, остроту его чешуек, то, как его горячее дыхание заставляет пряди ее волос приподниматься, то, как он щекотно, приглушенно смеется куда-то ей в висок.

– Какое у вас настоящее имя?

– А зачем тебе?

– Вы пытаетесь меня то ли поцеловать, то ли убить, я не могу думать о вас, как о Мэе.

Он смеется чуть громче, а потом отстраняется – ровно настолько, чтобы она могла увидеть его глаза.

– Когда-то я знал шаманку с историей, похожей на вашу. У нее тоже была сестра, ее тоже боялись из-за ее сил: все гадатели, шаманы и даосы – редкостные ханжи, и нравы у них меняются медленнее, чем у обычных людей, хотя, казалось бы, куда медленнее-то.

– Вы буквально носите одежду, которую даже самый старый евнух постесняется надеть.

– Зато красиво.

– Так что там с шаманкой?

– Хотите узнать, как она умерла?

Несмотря на то, что все обнаженные участки кожи Юй Цин горят, она чувствует, как по спине бежит холодок. Глаза Мэя сверкают горячим золотым светом – на них становится почти невозможно смотреть, и Юй Цин кажется, что где-то вдали отзванивает третья стража.

– Не хочу.

– А зря.

– Что вам от меня нужно?

– Объясните мне, что случилось с вами в прошлом.

Юй Цин только открывает рот, чтобы что-то сказать, как Мэй целует ее – насмешливо, чуть жестоко, при этом будто оставляя ей выбор: отстраниться или остаться. И она остается, злясь на себя и одновременно радуясь, что словами говорить ничего не придется.

Для древнего существа, которое ходит в старых тряпках и ворчит на всех подряд, Мэй хорошо целуется, впрочем, может быть, это его, драконье – талант не растеряешь на обочинах исхоженных дорог, не раскрошишь, как тысячелетние горы со времен лишаются остроты и высоты, снашиваясь, подобно старым туфлям. Когда Юй Цин его целует, она начинает слышать эти горы отчетливее – все горы в их стране, далекие и близкие, одни чуть выше, другие чуть ниже, тесно сплетенные с Мэем: хребтами его и их, ветвями деревьев на их склонах в нервы Мэя, солнцами, которые насаживаются на их острые верхушки, в его глазах; его кровь – реки, втиснутые в полотно земли, травы на ней – его волосы. Выдерни цветок – еще одна прядь окрасится в белый, утони в реке, утянутый дьявольским заморским оружием на дно – по его щеке стечет еще одна слеза. Она протягивает руку, путается в длинном рукаве с нарисованными журавлями, а потом неловко, отчаянно кладет ее ему на лопатки – те кажется обрубками крыльев птиц, бредущих вдоль рек, и даже странно, что его одежды до сих пор не в крови. Его хвост оборачивается вокруг нее еще раз, и она бездумно, глупо, ставит на него ноги, отчего приподнимается чуть выше, и вот она уже заглядывает в глаза Мэя сверху. Кончик хвоста ложится ей на позвоночник.

Теперь она понимала, чего тут ищет Мэй, что ему нужно. Кажется, он сам не понимал, но это было нормально – ведь тысячи лет жизни не гарантируют мудрость, только скверный характер.

Интересно, будь у них чуть больше времени, он бы согласился поцеловать ее еще раз?

– Я не хочу умирать, – шепчет Юй Цин ему в губы, чувствуя, как его раздвоенный, ледяной язык касается ее собственных.

Мэй смотрит на нее с непониманием. Правда не знает! Глупый, маленький, потерявшийся дракон. Еще и своего европейского мальчишку сюда притащил, его-то зачем?

Она гладит его по щекам, проводит большим пальцем по шраму на переносице и лбу – чешуйки не заметны, когда Мэй притворяется человеком, но зато так явственны, когда перестает. Будто земля разломалась пополам, не в силах выдержать боль. Она убирает пряди с его лба.

– Я помогу вам.

В этот момент время отмирает и начинает биться, как сердечко у раненой птицы. Мэй отступает на шаг и легко, мягко улыбается. Неужели Иль не видит, что происходит на самом деле?

– Тебе стоит согласиться, – напоминает Иль.

– Тогда я умру.

– Почему? Это всего же на несколько часов, – он так искренне удивляется, что Юй Цин хочется рассмеяться.

– Как вы можете так говорить?

– А почему вы считаете, что умнее всех? Почему вам кажется, что вы имеете право возражать в такой ситуации? Разве это не поможет?

– И как же это поможет? Неужели вам не говорили, что магии не существует?

Иль удивленно приподнимает брови.

– А Мэй тогда кто?

Явно не тот, кто будет упрашивать ее стоять в поле под палящим солнцем, чтобы вернуть урожай. Впрочем, наверное, даже если бы это средство правда работало, Мэй бы не смог – сил бы просто не хватило. Он мог пугать маленького европейского дьяволенка сколько угодно, но Юй Цин знала: его силы уже давно не те, что были раньше.

– Вот видите, вы не знаете, о чем говорите, – торжественно решает Жильбер. – Вы же…

– Кто я? – с вызовом спрашивает Юй Цин.

– Обычная девушка из деревни, разве же вы можете понимать, как все это на самом деле работает?

Юй Цин рвано, зло выдыхает.

– Как вы можете понимать, как это работает?

Она не хотела умирать ради Мэя – она могла показать ему свою силу, могла позвать духов, что прямо сейчас висят на всех ветвях и заинтересованно следят за развитием событий, она бы согласилась отдать свою силу, потому что она все равно всегда была проклятием, но сейчас внутри все болит так, будто Жильбер ее избил.

Она отворачивается от него – и от Мэя, не проронившего ни слова, – и медленно, с идеально прямой спиной, уходит от них.

Ван Сун открывает глаза и начинает кашлять – кровь капает на ее одежду и приходится перевернуться, чтобы не захлебнуться. Гад такой! Идиот!

Она подскакивает так быстро, что мир чуть косится в сторону.

– Да как они посмели, – шепчет она, чувствуя, что еще пара мгновений – и она сама станет драконом, силой своего гнева сжигающим все вокруг.

Из оврага обратно к домам она несется на силе своего гнева, не обращая внимания на боль в подвернутой ноге.

– Я ухожу! – громко сообщает она, остановившись на холме.

– Что ты увидела? – У Вэй возникает из какого-то темного угла, буквально отслаивается от него. Сейчас он такой, каким его видел Жильбер – обычный юноша, чуть пугающий, но в целом ничего такого. Ван Сун усилием воли воскрешает в памяти горящие хищным голодным золотом глаза, хвост, чешуйки на котором переливались подобно бликам луны на реке, его раздвоенный язык на губах Юй Цин, а значит, и ее губах тоже.

– Вы убили ее.

– Это не так.

– Она пообещала, что отдаст вам свою магию! – Ван Сун отступает на шаг и сжимает руки в кулаки.

– Но я ее не убивал.

– Вы стояли и смотрели, как она умирает.

– Это был ее выбор.

– Но это не так! – Ван Сун слышит, как ее голос срывается. Она еще чувствует, как хвост обвивает ее ноги, как ее целуют, чувствует жар на волосах и боль, которая проникла в каждую клеточку ее тела. Она чувствует, как сильно Юй Цин не хотела умирать и как сильно злилась, когда решила пойти на поле.

Они убили. Они ее убили – и считали, что это она сама так решила.

Ван Сун уходит с холмов пешком – не дожидаясь утра, У Вэя, наплевав на все качающиеся под весом духов ветви.

Все утро она тратит на то, чтобы написать письмо Хуа Бай. Несколько раз она переписывает начало – вычеркивает ругательства, убирает злость на У Вэя, комкает еще несколько листочков.

В итоге гордится она только серединкой – где описывает то, что случилось:

Знаешь, что там произошло? Засуха, неурожай! И они додумались принести в жертву девушку – из веры, что ее сила сможет вернуть земле плодородие. Девушка, разумеется, не хотела умирать, кто вообще хочет умирать? Она поговорила с У Вэем и согласилась отдать ему свою силу – без понятия, зачем она ему, может, у него без этой силы волосы сами красиво не завиваются, и она бы не умерла, если бы просто отдала свою силу. Но потом Жильбер сказал ей, что она неправа, что она должна хотеть умереть ради других, что это будет правильно. И Юй Цин это так задело, что она правда пошла на то поле и правда там умерла.

А сейчас стала призраком. Но об этом Хуа Бай знать не нужно.

Понимаешь, он просто пришел и решил, что лучше разбирается в чужих порядках? Он ведь даже не знал, в чем суть обряда, и думал, что на поле нужно стоять совсем недолго, будто это игра! Для него и У Вэй игра…

Последнюю строчку она зачеркивает, потому что иначе придется объяснять, как она это увидела – в глазах Жильбера, в его непонимании, кто такой У Вэй, в детском, глупом интересе ко всему вокруг. Он не понимал, не осознавал всей значимости, просто не мог осознать.

Почему же, почему они так легко распоряжаются нашими жизнями? Почему требуют жертв, на которые сами никогда в жизни не пойдут? Почему считают, что знают лучше нас законы нашего мира? Мне так больно, дорогая, мне так больно думать о том, что, встреть я этого Жильбера, он бы и мне сказал, что не нужно мне во все это лезть, что он лучше знает, чем мне можно заняться. А как же он может знать лучше, если он ничего не знает ни обо мне, ни о моей стране?

Впрочем, сомневаюсь, что он хоть что-то знает о своих, европейских девушках.

Ван Сун опускает голову на руки и начинает плакать.

Присутствие У Вэй она ощущает слабо – кажется, тот почувствовал вину, поэтому больше не пытается появляться эффектно, просто воздух сгущается рядом, так, что дышать становится трудно, впрочем, возможно, у нее просто забился нос.

– Почему ты не спас ее?

– Я не мог этого сделать.

– Я не хочу знать, почему.

У Вэй пододвигается чуть ближе, и она, повозившись, кладет голову ему на колени.

– Кто этот Жильбер?

– Бывший друг.

– Бывший?

– Мы… Поссорились, – неловко отвечает У Вэй. – В итоге наши взгляды на вещи оказались слишком разными.

– Это из-за него ты что-то здесь потерял?

– Да. Но тогда я не заметил – я переживал за А-Цин, но… честно говоря, Жильбер не такой плохой, каким его увидела ты. Он бывал милым и смешным, с ним было интересно разговаривать.

– Почему ты вообще выбрал его?

У Вэй опускает ладонь ей на голову и начинает медленно перебирать пряди.

– Не знаю. Просто мне было скучно и хотелось кого-нибудь подразнить. Он выглядел смешным и необычным.

– Се Фэй сказала, что на нем были отпечатки чужой воли, а на мне их нет. Почему? Неужели мы настолько разные?

У Вэй замолкает.

– Не знаю. Я не пытался его подчинить, может быть, это вышло неосознанно, может быть, это была не моя воля.

– Ты правда этого не заметил?

– Я не умею чувствовать такие вещи, это более тонкая магия, Се Фэй ей владеет, а я нет, и это нормально, в моей стране осталось не так много необычных вещей, но мы все еще есть и должны разделять… хм. Сферы влияния.

Ага, Се Фэй делает что-то полезное, У Вэй позорится.

– Ты нашел то, что искал? Что это?

– Мне кажется, я понял, как нужно искать, – У Вэй заминается. – У нее правда была сестра, и эта сестра погибла, а она призвала ее душу обратно, но так испугалась, что… Как бы объяснить? Выпустила нить обратно, только такие вещи невозможно просто отпустить, мир мертвых внимательно наблюдает за теми, кто посмел с ним разговаривать, и от Юй Цин уже не отвернулся. Она не хотела эту силу, та делала ей больно, и она хотела отказаться от нее, когда мы, – он смущенно замолкает, – целовались, – я видел столько моментов, когда ей было плохо, она же пыталась повеситься, знаешь? Но выбрала жить дальше.

– Пока Жильбер не сказал ей, что ей лучше умереть.

– Он был неправ.

– Да. Был, – сурово соглашается Ван Сун. – Кстати, а дом-то почему сгорел?

– Ее семья подожгла – чтобы стереть все «темное», как они сказали. А потом, почти на следующий день, собрали свои вещи и уехали, – У Вэй подносит к ее глазам руку, на той – блестит маленькая чешуйка, покрытая каплями крови и налипшей на нее травой. – Смотри.

Ну, хоть что-то хорошее.

* * *

– Понимаешь, в чем дело? – Елена залезает на стол, отодвигает в сторону бумаги и закидывает ногу на ногу. – Все довольно просто – чем ниже степень индустриализации – тем хуже положение женщин, потому что у них банально нет возможности для того, чтобы как-то вырваться.

– Сунь Ань говорил, что это от того, что у них там условия какие-то другие, – Моргана приподнимает брови. – А Чжоу Хань рассказывал, что отец бил его мать.

– Ну да, конечно, ты что – самый высокий уровень свободы женщин в Российской империи и Китае, у них же женщины на престоле, – смеется Елена.

Сегодня она в длинном черном платье, какие обычно бывают у героинь викторианских романов – выручное, изящное, и она в нем похожа на фарфоровую хрупкую куклу: волосы золотыми колечками лежат на плечах, глаза насмешливо сверкают, пальцы перебирают оборки платья. Свет падает прямо ей на макушку, от чего она мягко, по-кошачьи щурится.

– Ну, как я понимаю, Цыси не императрица, а все же регентша.

– А то ведь небо не одобрит, – Елена насмешливо округляет глаза. – Как же можно без этого занять драконий трон! Хотя знаешь, мне кажется, дракон был бы не против увидеть на престоле девушку.

– Почему?

– Ну как же, – Елена наклоняется к ней ближе, так, что колечки ее волос начинают щекотать Моргане лоб. – Драконы ведь всегда связаны с сексуальностью, женским, вот этим всем, – а потом она начинает смеяться. – Вот вроде пожила во Франции, а английское все равно чувствуется, смутилась!

– И как тебя только в университет взяли? – хмыкает Моргана.

– О, я поругалась с местным научным работником – какой-то жутко богатый мальчишка. Я ему понравилась, вот он и пристроил меня сюда.

– И ты из упрямства не ушла?

– А зачем? Пусть он думает что хочет, если я получила возможность заниматься чем-то важным, пусть даже таким способом, я ее реализую, а он еще пожалеет, что пустил меня на порог.

Моргана поднимает руку и заправляет волосы Елены ей за уши, а потом все же не выдерживает и чихает от щекотки.

– Так тоже хорошо.

– Когда вы уезжаете обратно в Париж? – вдруг спрашивает Елена.

– Должны послезавтра.

– Ты тоже поедешь?

Моргана пожимает плечами.

– Думаю, что да.

Елена закусывает губу.

– А остаться не хочешь?

– Зачем?

– Показала бы мне город, сходила бы на мои лекции, – Елена весело играет плечами. – В конце концов, когда еще такая возможность выпадет?

– Ты и так читаешь мне их третий день, – ворчливо откликается Моргана.

– А тебе не нравится?

Моргане, конечно, нравится – в стенах университета Елена раскрывается с совершенно иной стороны, становится ярче, болтливее, эмоциональнее. Она жестикулиует, что-то доказывая, говорит громко и уверенно, часто смеется, и Моргана не может не признать, что ее искренне интересно слушать.

– Может быть, еще на неделю? – осторожно предлагает Моргана. – Я предупрежу всех в Париже, что задержусь.

– Давай, – улыбается Елена.

– А ты придешь к нам сегодня вечером?

– Снова ругаться с Чжоу Ханем из-за реформ Робеспьера? – весело хмыкает Елена.

– Как будто тебе не нравится.

– Конечно, нравится! Где еще я могу так спокойно говорить мужчине, что он не прав.

С Чжоу Ханем Елена правда ссорилась не щадя сил – иногда, правда, просто из интереса, но с неизменным запалом: они обсуждали все от эпохи принципата до китайского фольклора, иногда в спор пытался вклиниться Сунь Ань, но на него одновременно громко шикали, и ему приходилось замолкнуть. Моргана сочувственно пожимала плечами, но и сама тоже молчала, просто наблюдая за тем, как в такие моменты ярко сверкали глаза Елены.

В тот вечер они собираются поздно: Елена задерживается в библиотеке, Сунь Ань долго выбирает костюм, потом они обсуждают театр, пьют вино, принесенное Морганой, слушают истории Чжоу Ханя про его воспитанников, вечно влипающих в разные проблемы.

– А кем ты вообще работаешь? – спрашивает Елена, поворачиваясь к Сунь Аню.

– В типографии, – коротко отвечает Сунь Ань.

– Официально?

– И да, и нет.

Елена весело сверкает глазами.

– Подпольно, значит, листовки печатаем?

– Не всегда подпольно.

– И что же заставило китайца так яростно бороться за свободу чужой страны?

Сунь Ань хмурится. Этот вопрос Моргана тоже ему задавала, но он тогда не ответил – отвлек ее поцелуем, что безусловно было жалко, но она ему это позволила – потому что спросить могла и позже, а целовал он ее редко: это всегда проходило по границе с отчаянием – острым, горьким, так, будто он страдал от болезни и затягивал лечение до последнего, чтобы ощутить ужас потери и лишь потом попросить избавления.

– Потому что я верю, что могу чем-то помочь.

– И зачем нам твоя помощь?

Сунь Ань не знал, что Елена была француженкой – он не умел различать акценты, да и та говорила на английском бегло, уверенно, вбивая английские слова в полотно речи подобно гвоздям.

– Нам?

– Мне, Франции, зачем нам ты?

– Потому что я считаю, что любой человек должен делать все возможное, чтобы помочь там, где он находится сейчас.

– Ты думаешь, если бы я сейчас отправилась в Китай, то стала бы ему помогать?

– Не знаю, – признается Сунь Ань. – И я не хочу рассуждать о том, что могло бы быть. Этого же все равно не случилось.

– Ты не боишься, что испортишь что-то, пытаясь помочь?

Сунь Ань хмурится.

– Я верю, что есть люди, которые мне помогут и поправят.

В этот момент Моргана смотрит на них внимательно и цепко – на Сунь Аня: с протестно, с вызовом отросшими волосами, со сверкающими уверенностью глазами, с улыбкой на лице, которая возникала каждый раз, как он говорил о чем-то, что для него важно; на Елену: с прямой спиной, смотрящей гордо и уверенно. Они оба прекрасны в своем желании отстоять себя. С Чжоу Ханем Елена тоже ссорилась воодушевленно, но сам Чжоу Хань никогда не переходил на ссору, а говорил мягко и спокойно, а вот Сунь Ань любил это ощущение противостояния, как его любила и Елена.

– И кто же вселил в тебя это желание везде лезть с помощью?

– Я не хочу рассказывать об этом.

Елена удивленно приподнимает брови, а Моргана медленно кивает. Она знает, кто это – господин Эр, нестарый, но постаревший человек без имени. Он не жил вместе с Сунь Анем и Чжоу Ханем, но часто к ним приходил, и Сунь Ань говорил о нем много, с неподдельным восхищением.

Моргане тот не нравился – он казался ей человеком, который старается быть добрым и мудрым, потому что уже где-то накосячил и сейчас старается не усугублять. Она не понимала, зачем он согласился увезти Сунь Аня и Чжоу Ханя из Китая, что сам там делал, чем хочет заниматься сейчас.

Казалось, будто его затерли на картине мира – он был блеклым, уставшим и пустым, без запала, без уверенности в чем-либо. При этом сами Сунь Ань и Чжоу Хань что-то в нем видели – возможно, единственного родителя, поэтому Моргана в их отношения лезть не собиралась. Не ее это дело – хотят цепляться за ничего из себя не представляющего человека, так пусть цепляются.

Она искренне не представляла, как господин Эр мог научить Сунь Аня бороться за свободу Франции – не научив при этом Чжоу Ханя, который явно считал, что пусть французы разбираются сами, – но, видимо, что-то он ему в голову все же запихал.

– Ладно, – соглашается Елена.

– Спасибо.

Оставшийся вечер Сунь Ань проводит тихо – сначала просто сидит на диване, потом пододвигается к Моргане и кладет голову ей на плечо.

– Она тебе нравится, да? – спрашивает он.

– Думаю, да, а что?

– Елена очень сложная девушка.

– Ну так и я не простая.

Сунь Ань приглушенно смеется и утыкается носом ей в шею, вызывая табун мурашек вдоль позвоночника.

– Знаешь, я хочу поговорить с Чжоу Ханем по поводу… – он тревожно, скомкано спотыкается. – Поднебесной.

– Зачем? – Моргана хмурится.

– Может быть, Елена права, и нам стоит туда вернуться?

От мысли, что Сунь Ань правда может уехать, ей становится плохо. Как? Куда? Она с силой сжимает рукой платье.

– Разве вам тут плохо? – спрашивает она и сразу понимает, что вопрос был глупым: она прекрасно знает, что Чжоу Ханю плохо.

– Мне кажется, вопрос не совсем в этом, – мягко поправляет Сунь Ань. – А в том, что… Это же ведь наш дом, и Елена не единственная, кто считает, что нам не место в Париже.

– А если я считаю, что место?

Они воровато оборачиваются на Елену и Чжоу Ханя, которые заняты разговором в другой части комнаты – те не слышали, как Моргана повысила голос.

Сунь Ань смотрит на нее удивленно, так, будто искренне не понимает причину ее расстройства.

– Ты правда веришь в то, что мы сможем быть вместе?

– А почему нет?

Они еще раз смотрят на Чжоу Ханя и Елену, взгляд Морганы цепляется за то, как Елена наматывает на палец прядь волос, а после она снова переводит его на Сунь Аня.

– Ты заслуживаешь чего-то большего, – отвечает он.

– Я не могу сама решить, чего хочу?

На самом деле Моргана прекрасно понимает слова Сунь Аня, как понимает и то, что их роман, если это вообще можно назвать романом, был мимолетным, глупым, совершенно нежизнеспособным, как ребенок, который уже родился мертвым. Они могли вместе гулять, могли целоваться, прямо сейчас она могла цепко держать его за руку, так, что наверняка останутся синяки, только вот едва ли это когда-то выльется в построение семьи.

Только вот прямо сейчас еще рано его отпускать.

– Мы скоро вернемся! – кричит Моргана, так, чтобы эти двое заучек наконец-то их услышали, хватает Сунь Аня за руку еще сильнее и тянет в сторону лестничной площадки. Дверь за ними оглушительно хлопает, едва не прищемив ее подол, и она зло, отчаянно его целует.

Сунь Ань обнимает ее за талию, то ли пытаясь притянуть ближе, то ли оттолкнуть, и она слышит, как колотится его сердце.

– И чего ты пытаешься добиться? – спрашивает он, когда Моргана отстраняется.

– Разве ты не помнишь? Я убила своего мужа, так что перебивать девушку, которая хочет тебя поцеловать – ужасная идея, – и она весело улыбается, рассматривая следы своей помады у него на губах – будто вампир прокусил и размазал кровь.

– Не думаю, что угрожать кому-то на лестнице дома, где живет больше сотни людей, – хорошая идея.

– Я имела глупость влюбиться в тебя, у меня не бывает хороших идей.

После этого они смеются – громко, немного отчаянно. Моргана тянется, чтобы вытереть с губ Сунь Аня свою помаду, но только сильнее ее размазывает.

– Ты правда так хочешь уехать? – кажется, вопросы начинают идти по кругу. Наверное, не стоило столько пить вечером, хотя, может, дело и не только в вине – она много смеялась, сталкивалась с руками Елены, когда тянулась к бокалу, смотрела, как смеется Сунь Ань, слушала, как Елена ругается с Чжоу Ханем, и ей было так хорошо, что шум затянул ее в самый центр – как это всегда бывает, когда пытаешься найтись в толпе.

– Я хочу попробовать, – Сунь Ань, кажется, понимает, что с Морганы начинает сходить эйфория вечера, и берет ее под руки. – Хочешь, вернемся сейчас? Я предупрежу Чжоу Ханя.

Моргана смотрит в маленькое окно на лестнице, сквозь которое видны огни вечернего Лондона – не такого шумного, как Париж, но не менее прекрасного.

– Давай.

Туман цепляется за ее ноги, заставляя спотыкаться, и хватает за руки, уводя куда-то вглубь себя, будто пытаясь сожрать. Она долго стояла на лестнице, ожидая, когда Сунь Ань договорит с Чжоу Ханем, а потом снова схватила его за руку, провела большим пальцем по выступающей косточке на запястье, потянула вниз за собой. Сейчас он идет рядом и будто не замечает вороватости тумана, запихивающегося в самые легкие, шепчущего что-то на ухо, прячущего от нее дома и бордюры.

Они долго стоят на мосту недалеко от их гостиницы – она всматривается в пустой город, похожий на намокший лист бумаги. За это она не любила Лондон – он казался ей безмолвным, вечно осуждающим, как ее родители, вечно молчавшие на словах про ее успехи и ругающие отчаянно, зло, когда у нее что-то не получалось. Интересно, что они сказали бы, узнав, что так ненавистный им муж мертв, а ребенка нет? Что сейчас рядом с ней стоит другой человек, которого она отпускает добровольно – потому что знает, что они не сохранят эти чувства и те рассеются, как этот самый туман утром?

– Вам сложно было привыкнуть к жизни в Париже? – спрашивает она.

– Да, – кивает Сунь Ань. – Он большой, шумный, а мы тогда совсем маленькими были. И ведь господин Эр… Не умел следить за детьми.

Сунь Ань замолкает, и Моргана чувствует, что за этим молчанием прячется что-то очень важное, но знает, что тот никогда об этом не расскажет.

– К нам придирались из-за происхождения, ругали во всех проблемах Франции, мол, это все мы виноваты, похоже, что лично. В школе много травили, я туда почти не ходил, точнее, меня пускать не хотели – я постоянно дрался с теми, кто нас обижал. А Чжоу Хань молчал и потому держался дольше.

Сунь Ань начинает тревожно тереть костяшки пальцев, и Моргана хмурится.

– И почему ты решил ехать именно сейчас?

– Потому что для Чжоу Ханя это важно, а ты нашла Елену.

– А как это связано?

– Раньше я думал, что могу остаться ради тебя, потому что тебе было важно, чтобы рядом был кто-то, кто тебя понимает, но теперь у тебя есть Елена. А Чжоу Хань… Он для меня столько сделал, что просто не могу уже смотреть, как ему плохо тут.

– Почему вы такие разные? – качает головой Моргана.

– О чем ты?

– Вы же живете здесь… сколько?

– Чуть больше десяти лет, мне было тринадцать, Чжоу Ханю – двенадцать, когда нас увезли из дома.

– Вот именно! Почти половину жизни, так почему ты привык к Парижу, а Чжоу Хань – нет, вы же жили одинаково?

– Я не знаю.

Он знает, и Моргана прекрасно это понимает. Но это причина, почему у них никогда ничего не получится – он не расскажет, потому что она не поймет. Не потому, что глупая, а просто потому, что это не то, что люди способны описать словами.

Сунь Ань обнимает ее и кладет подбородок на плечо – и Моргана сразу начинает чувствовать себя невероятно устойчиво. Она кладет свои руки поверх его и вздыхает.

– Ты будешь мне писать?

– И как письма дойдут?

– Не знаю. Зачем им доходить, ты можешь просто писать, это же главное?

Сунь Ань качает головой.

– Я не смогу их отправить. – Ладно, раз для него важен сам факт отправки, пусть не пишет.

– Вы вернетесь?

– Не знаю.

– Я люблю тебя, – говорит Моргана, а потом поднимает руку, чтобы закрыть ему рот. – Ничего не говори, я помню, мы не сможем быть вместе, я этого и не хочу, просто хочу хоть кому-то это сказать. Чжоу Хань говорил тебе, что это я убила своего мужа, помнишь? Я тогда еще посмеялась, мол, он болтун, но ведь мы оба знаем, что уж Чжоу Хань-то болтуном никогда не был, он прав, это я его убила, потому что он надоел мне, терпеть его не могла, все мужчины мне надоели. А потом появился ты, не думаю, что ты какой-то другой, но мне было с тобой хорошо, и я тебе за это благодарна. Наверное, я завтра утром пожалею о том, что сказала, но сейчас я хочу повторить, что убила мужа, а потом поцеловать тебя. Это так глупо?

Сунь Ань целует ее ладонь – выходит щекотно и мягко, она от неожиданности смеется, – а потом обнимает крепче.

– Я тоже люблю тебя.

От этих слов все внутри неожиданно теплеет, впрочем, может быть, это только вино и туман.

– Ты скажешь об этом Чжоу Ханю?

– А ты Елене? – вопросом на вопрос отвечает Сунь Ань.

– Не знаю. Может быть.

– А я ему не скажу.

Пусть это будет их секрет: маленькая история, которая принадлежит только им двоим.

– Хорошо.

– Знаешь, господин Эр рассказывал нам похожую сказку.

– Какую?

– О, он придумал нам целую сагу про то, как молодой глупый священник путешествует по Китаю и влипает в разные неприятные ситуации. И один раз он попал в деревню, где девушек выдавали замуж за дракона.

– И девушкам нравилось такое положение? – хмыкает Моргана.

– Нет, поэтому одна из них в итоге этого дракона убила и сбежала, а священник пытался ее найти.

– Для чего? Чтобы она ему покаялась? – Моргана запрокидывает голову, чтобы увидеть лицо Сунь Аня, но ракурс получается неудобный, шея быстро затекает, так что голову приходится опустить.

Сунь Ань задумывается.

– Не помню, если честно. Но помню, он говорил, что с этим драконом была какая-то грустная история связана… У него то ли брат был, то ли друг, то ли не помню кто, и этот кто-то очень расстроился.

– И захотел отомстить?

– Вроде бы нет.

Моргана вздыхает.

– Эти сказки всегда очень мутные и глупые, никогда их не любила.

– Даже в детстве?

– Тем более в детстве! Почему принцесса должна ждать, когда ее кто-то спасет, почему она должна хотеть стать женой?

– Ну, в этой сказке девушка сама себя спасла.

– И женщин всегда спасают только другие женщины, – тихо заканчивает Моргана. – Уезжайте, я не буду просить остаться, только пообещай мне, что передашь этой своей Ван Сун одно письмо.