Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем.

«Я не знаю, смогу ли когда-нибудь увидеть тебя, но хочу верить, что есть что-то выше – и нас, и этого города, и даже железных дорог, рек и коней, что-то, что соединяет нас в другом мире, и я верю, что ты поймешь меня, ты сможешь прочувствовать то же, что чувствую я, ведь это все, что мужчины оставили нам – чувства.

А потом начали за них укорять, да.

Ты знаешь, ты должна знать, какая злость клокочет внутри, когда думаешь – а я ведь живу в мире, который создали они, и подчиняюсь правилам, которые придумали они, я молчу из года в год, потому что их не интересует, что я думаю. Я хочу кричать, но кричать мне запрещают, ведь это невоспитанно, я хочу ругаться, а я ругаюсь, когда говорю все это Сунь Аню и Чжоу Ханю, а Чжоу Хань напоминает мне, что женщинам ругаться так зло нельзя, это некрасиво. И это Чжоу Хань! Тот Чжоу Хань, который считает, что он просвещенный и умный, а какие все остальные? Они никогда не захотят нам помочь.

Но знаю, что поможешь мне ты. Знаю, хоть и никогда не говорила с тобой, что ты поймешь меня, что ты меня поддержишь. Чувствую, так отчаянно, так горячо, что мы поймем друг друга с первого мгновения встречи.

Когда Сунь Ань рассказал мне про тебя, я сама посоветовала писать тебе письма, но он решил, что ему нечем поделиться. Вот как – а мне есть чем. Я знаю, что мои письма никогда до тебя не дойдут, но это ведь и не так важно, верно? Я просто хочу рассказать тебе.

У тебя очень красивое имя, Ван Сун, на английском оно пишется как «Сонг», песня. Сунь Ань объяснил мне, что «Ван» – это хозяин, и я все думала, нравится ли тебе твое имя. Мне кажется, оно тебе подходит – потому что ты можешь сама себе быть хозяйкой, ты можешь забрать у мужчин право приказывать тебе, потому что в твоем имени буквально заключена власть. Чжоу Хань объяснил мне, что ванами у вас в Китае называли правителей, царей, королей. Ты песня, и ты королева – как же тебе повезло с твоим именем.

Меня зовут Моргана. Это от древневаллийских слов «море» и «круг», мне оно тоже нравится так сильно, ведь все мы движемся по кругу – рождается и умираем, а когда умираем, то уходим в море. Чжоу Хань однажды сказал мне, что хотел бы умереть в Англии, и чтобы его прах развеяли над Темзой – мне эта река никогда не нравилась, она вся пропахла дымом, она такая неповоротливая и безмолвная, но он прав, на самом деле – все мы вернемся в наши реки, и мне нравится быть рекой, ведь все женщины всегда были чуточку ближе в смерти, чем мужчины, и меня радует эта власть над тем, чего мужчины боятся.

Они могут отобрать у меня мое право говорить, выбирать, вступать в брак по любви и носить брюки, коротко стричь волосы и учиться в университете, но они никогда не обретут власть над чисто женским ремеслом смерти, и мне нравится, что я связана с тем, что мужчины никогда не смогут подчинить.

Мой муж не любил это имя, он все старался его сократить, только варианты никогда не ложились на язык. Было Мора – но он этого имени тоже веяло смертью, была Гана, но мне не нравилось, как звучит такое имя, в нем было что-то рваное, неровное, было Ана, и именно так он чаще всего меня и называл, но это была не я.

Он любил Ану, которую себе придумал – мягкую, внимательную, влюбленную в него по уши. Я такой никогда не была, но от меня этого и не требовалось, с ним жило две девушки: одна – это я сама, Моргана, другая – та, кого он хотел видеть, но мне было все равно, когда появлялась эта, вторая.

А твое имя любили те, кто был тебе дорог? Как его произносишь ты? Я так хотела бы услышать».

Моргана поднимает голову от бумаг и смотрит на часы – уже почти полночь, но спать не хочется совершенно. Она носилась по Лондону так, будто у нее выросла пара крыльев за спиной – воодушевленно, счастливо, совершенно не замечая преград на дорогах. Лондон всегда был ворчливым стариком, наматывающим туман шарфами на шею, но после такого долгого отсутствия шарф ослаб, и у нее даже появилась возможность дышать.

И поэтому она хотела вдохнуть как можно больше.

Первым делом она пошла к Тауэру – молчаливому, хмурому, дышащему всей громадой камней едва-едва слышно. Она так любила звон часов здесь – пробирающий до самых костей, пересчитывающий ей каждый позвонок. Тогда она закрыла глаза и сделала последний шаг по мостовой – и врезалась в кого-то.

Этот кто-то ойкнул, а затем поймал ее под руки, чтобы она не упала. Моргана открыла глаза и под колокольный звон рассмотрела удивленные темно-зеленые, в лондонскую сырую мшистость, глаза.

– И что же вы смотрите, куда идете? – глаза застекленели осуждением. Французский акцент, и тут дурацкая Франция.

– Хочу и хожу, – зло хмыкнула Моргана на французском – с английским, разумеется, акцентом, пусть знает. Девушка, которую она сбила, была чуть, наверное, старше ее самой. Со строгим взглядом, морщиной на лбу, какая появляется, если часто хмуриться, с волнистыми темно-темно рыжими, как запекшаяся кровь, волосами.

– Вы одна? Без мужа? – удивилась девушка.

– Нет мужа. И родителей нет, вопросы закончены? А вы почему одни?

– Я здесь по просьбе своего профессора.

– Он ваш любовник, что ли? – чуть наигранно ахнула Моргана.

– Забавно, что вы не знаете ничего об этом, но уже подумали так, как же вообще женщины могут рассчитывать на борьбу за свои права, если боремся друг с другом? – девушка зло, отчаянно прищурилась руками.

– Так вы первая начали, – обиженно заметила Моргана. – Как Вас зовут?

– Мисс Сорель. Елена.

– Бедная, как же вам не повезло с братом[30], – весело хмыкнула Моргана. – Могли бы себе и получше найти.

– Что поделать, кто первый попался, знаете, – подыграла ей мисс Сорель, и в этом было что-то пьяняще-радостное. – А вы?..

– Миссис Эннинг. Моргана.

– Но вы ведь сказали, что…

– Умер, – она пожала плечами. – С мужчинами это происходит довольно часто. Так что там с вашим профессором?

– Он не мой. Мы работаем на одной кафедре, я занимаюсь исследованиями французской революции, но вообще сюда он меня послал, потому что рядом работает его бывший студент, который может помочь мне получить пропуск в библиотеку.

– Вы работаете в университете? – Моргана, видимо, так ярко выразила свое удивление, что мисс Сорель улыбнулась.

– Это было сложно. Но у меня получилось. Студенты меня, разумеется, терпеть не могут, у меня дома уже есть коллекция записок с пожеланиями оказаться в подворотне.

– Вас это не злит?

– Это лишь показывает, что я все делаю правильно. – Они начали идти по дорожке, огибая стайки людей.

– Вы живете в Лондоне?

– Пока что да, но чаще всего – в Париже, люблю этот город, он такой же бесстыдный, как и я, мы друг другу подходим.

Она улыбнулась еще шире – задиристо, насмешливо, тепло.

– А я обычно и живу там, сейчас вот ненадолго вернулась.

– А где вы остановились?

Они гуляли почти два часа и обсуждали Париж – кто где любит гулять, у кого какие любимые магазины. Мисс Сорель рассказала ей про бутики платьев, где задешево продают очень красивые фасоны, Моргана разболтала, где можно найти пабы. На прощание мисс Сорель насмешливо с вызовом поцеловала её в щёку, а потом быстрым решительным шагом ушла куда-то, кажется, обратно в сторону Тауэра – за своим пропуском. Моргана гладила костяшки пальцев, растирая по ним губную помаду, от чего кажется, будто она с кем-то подралась. В целом, возможно – если поединок, где каждая из них выясняла мнение другой по разным вопросам, так можно назвать.

В гостинице она находит Сунь Аня и Чжоу Ханя – первый жутко довольный, второй отчего-то крайне злой.

– Как прошел ваш день? – спрашивает она, не удерживаясь от мечтательной, счастливой улыбки.

– Меня прокатили по половине Лондона, потому что кто-то дважды перепутал остановки, – жалуется Чжоу Хань.

– Какой кошмар, – сочувственно кивает она, впрочем, после это переглядывается с Сунь Анем, и между ними проскакивает искра молчаливого взаимопонимания: так этому домоседу и надо.

Чжоу Хань не перестает ворчать до самого вечера и довольно быстро сбегает в свою комнату, а Моргана остается с Сунь Анем и тащит его пить кофе в ресторане рядом – официанты косо посмотрели на них, но пропустили, а Моргана, отвернувшись, показала им язык.

– Ты хочешь что-то рассказать, – безошибочно определяет он. Ей нравится это в Сунь Ане – мгновенное понимание ее желания посплетничать. Сначала она думала, что у нее не получится с ним подружиться – Сунь Ань казался раздражающим и чопорным, но потом случились случайные встречи на лестнице, обсуждения печати подпольных листовок и тот дурацкий поцелуй под дождем, от которого у нее еще час горели щеки. Вот и сейчас Сунь Ань сидит перед ней – растрепанный от дороги, с помявшимся крылышком воротника, весь хрупкий и тонкий, похожий на эльфов из сказок, как веточка, готовая вот-вот сломаться, с легкой, задумчивой улыбкой на лице, с по-китайски черными, задумчивыми глазами, – а она вспоминает этот поцелуй и скользит взглядом по его губам и по ямочке на левой щеке. А потом вспоминает веснушки на щеках мисс Сорель. Точно.

– Я сегодня встретила девушку, – рассказывает Моргана.

– Да? Ты с ней провела день? – в его голосе звучит что-то обиженное, и она весело хмыкает.

– Не обижайся, я оценила то, как ты специально заблудился в Лондоне, чтобы я подольше никого не видела. С ней я столкнулась случайно, потом мы поругались, а потом долго обсуждали женское движение в годы французской революции.

– Звучит как твой типичный день, – признается Сунь Ань, и она весело фыркает.

– Рада, что в твоих глазах я живу именно так.

– Так что там с этой девушкой?

– Ой, слушай, – начинает Моргана, и она не замечает, как проходит почти два часа, после кофе они заказывают вино, а тени от ламп на столе удлиняются, будто цепляются за тьму в углах и пытаются протянуться от одного темного пятна до другого.

Кажется, еще полчаса они с Сунь Анем целуются в подворотне рядом с рестораном – она по-девчоночьи легкомысленно закидывает руки ему на плечи, приподнимается на носочки, целует первая. Они пару раз неудачно тыкаются носами, начинают смеяться, она прячет лицо у него на плече и вдыхает смесь привычных и непривычных запахов: от привычного там типографская краска и травяное мыло, от непривычного – пыль дороги и железо поезда. Не удерживается и полукусает-полуцелует в шею, снова смеется. Голову чуточку ведет, и от этого ей почему-то так легко и спокойно – она пообещала себе, что больше никаких мужчин в ее жизни не будет, но с Сунь Анем вышла осечка – все-таки он был жутко красивым.

Моргана, как и любая англичанка, не особо жаловала приезжих китайцев, точнее, ей, в целом, было все равно, но красивыми она их не считала, а вот похожими друг на друга, будто те все вышли как один из глиняной армии Цинь Шихуанди – да. Она и не обрадовалась особо, когда узнала, что будет жить с двумя из них в Париже, а потом столкнулась с Сунь Анем на той злополучной лестнице. Утренний свет мягко очертил его лицо, поджег золотом волосы, утонул в черных-черных, как зимняя ночь, глазах, Сунь Ань нахмурился, а потом невольно улыбнулся – и она тогда в первый раз подумала, что очень хотела бы его поцеловать.

Выходят они из этой подворотни растрепанные, она – с дурацкой, бездумной улыбкой на лице, зачесывая волосы обратно за уши растопыренными руками.

– Зато не под дождем, – зачем-то говорит она, и Сунь Ань весело хмыкает. – Кстати, а почему «Ань»?

Про «Сунь» он ей когда-то уже объяснял – про Сунь Укуна, про путешествие на Запад за сутрами, вечно эти путешествия – тайное знание, мир мертвых, мир живых, божества. В Китае было много божеств, и Моргана так и не смогла в них разобраться, наверное, потому что Сунь Ань сам по себе был плохим учителем, вечно перескакивающим с темы на тему.

– Мир, спокойствие, – Сунь Ань лезет в карман и достает оттуда карандаш, берет ее ладонь, гладит большим пальцем тыльную сторону, запуская вдоль живота табун теплых мурашек, а потом рисует знак: 安.

– Как будто человечек бежит и несет коробку на голове, – улыбается она, Сунь Ань задумчиво склоняет голову, как сова, а потом кивает.

– И правда. А что значит твое?

– Смерть, – она пожимает плечами.

– Как мрачно.

– А мне так нравится. В этом есть что-то такое… Сильное и женское.

Так к ней и приходит идея первого письма для Ван Сун – немного пьяного, немного мечтательного, написанного, когда губы еще горели от поцелуев, а с руки еще не стерся рисунок Сунь Аня.

Весь следующий день они с Сунь Анем тратят на прогулки по городу. Она звала и Чжоу Ханя, но тот отказался, сославшись на то, что в данный момент хочет только отдыхать в номере.

Моргана таскает Сунь Аня по улицам, где гуляла в детстве – фонтан с какой-то куцей русалкой – короткий толстый хвост и коса через плечо, рядом с ним и сейчас бегают дети, плещут друг на друга застоявшейся зеленоватой водой; ларьки со сладостями, они громоздятся друг на дружку вдоль дороги, дерутся за место, пихаются крышами, там они с Сунь Анем покупают леденцы, а потом долго толкаются локтями за право нести пакетик; задерживаются на мосту, где она берет его под локоть и борется с желанием поцеловать его прямо сейчас – нельзя, и от этого хочется ругаться – недовольно, по-мужски громко.

– А ты вырос в большом городе? – спрашивает она.

– Нет, совсем маленьком, – он качает головой. – У семьи был довольно большой дом, но сам город казался… Ну, тогда он казался мне большим, но сейчас, вспоминая его, я понимаю, что он был маленьким.

– Ты по нему скучаешь?

– Не знаю, мне кажется, что нет. Это странно? Я совсем ничего не помню.

– Ну, нет, наверное, – она пожимает плечами. – Почему нет? Ты не обязан его любить, даже если там родился.

– Чжоу Хань считает иначе, он думает, что мы обязаны сохранить любовь к нашей стране.

Сунь Ань прикрывает глаза.

– Только вот я не знаю, что именно мне считать своей страной, какую из них я вообще должен любить.

– Я тоже не знаю, – тихо говорит Моргана. – Мы обсудили это вчера с мисс Сорель, знаешь, она ведь правда любит Париж, но говорит, что спокойнее ей в Лондоне, так где же ей жить? Чего в ней больше – Франции или Англии?

И чего больше в ней самой?

Она коротко тыкается лбом в его плечо и вздыхает. Ветер треплет ее волосы, забирается под юбку и холодит руки.

– Надо будет Чжоу Ханю на обратной дороге тоже леденцов купить.

* * *

– И что, людям правда это нравится? – У Вэй морщится, глядя, как ребенок, идущий перед ними, тащит в рот какой-то жутко сладкий на вид кругляшок.

– Некоторым да, – пожимает плечами Ван Сун.

– Как мерзко.

– А ты ощущаешь вкус? – мгновенно начинает интересоваться Ван Сун. Все же не так часто приходится общаться с духами. Или божествами. Или демонами – она пока не поняла до конца.

– Наверное, я без понятия, каким его чувствуют люди, – хмыкает У Вэй, и Ван Сун какое-то время молчит – она катает в голове мысли о происхождении У Вэя. Спросить или не спросить? Кто он вообще такой?

– Это вкусно, – в итоге говорит она. – Ты вообще пробовал?

– Конечно, меня столько раз пытались угостить люди.

В этот момент Ван Сун решается.

– А кто ты вообще? Я имею в виду, дух чего?

Этот вопрос неожиданно воодушевляет У Вэя. Он широко улыбается и хмыкает.

– Догадалась все же.

– Так я не дурочка.

– Я этого и не говорил, видишь? Ты снова защищаешься и начинаешь что-то доказывать, но кому это нужно? Точно не мне. Я говорил о том, что ты не должна была догадаться, я очень много времени потратил на то, чтобы стать похожим на человека.

– Ты не похож.

– Что? – этот вопрос, кажется, совершенно искренне выбивает У Вэя из колеи. – Как не похож?

– Ты стараешься быть похожим, но в итоге выходит только хуже, – объясняет Ван Сун. – Как будто ты пытаешься подражать – как люди делают кукол. Вроде похожи на людей, но на самом деле не люди, одежда не та, какую никто не смог бы начать носить, глаза стеклянные, руки гнутся не как у людей.

– У меня тоже гнутся не как у людей? – интересуется У Вэй с таким видом, что сейчас он выудит из воздуха листок бумаги и начнет записывать.

Ван Сун задумывается.

– Да нет, с руками все нормально.

Ей было сложно передать это ощущение словами – будто она глядела в воду и видела там другой мир, похожий на реальность, но зыбкий, вот-вот пойдущий рябью от неосторожности. У Вэй определенно выглядел как человек, пусть и чуточку старомодный – костюмы, какие носили лет двадцать – или двести – назад, эта коса – наглая, с ленточкой на конце, сережка-камешек в ухе, темные глаза с чем-то огненно-болотным, видимым на свету, руки-ноги на месте, губы, вечно изгибаются в чуть насмешливой улыбке. Но было в нем что-то нечеловеческое – то ли в этих мрачных, злых, внимательных глазах, от которых исходило ощущение, какое бывает, если ночью посмотреть куда-то в тьму – будто она начинала наблюдать за тобой, то ли в том, как он легко игрался с монетками в руках – они были очень старыми, совершенно точно не ходовыми, и Ван Сун не хотела бы знать, что он на них покупал, – то ли в том, что за ними по пятам шагали ветра, играли с вывесками, дергали ее за прядки волос, звенели колокольчиками на входах домов.

– Я просто это чувствую, – признается она в итоге.

У Вэй неожиданно начинает смеяться.

– Эх, зря я с девчонкой связался.

– Это почему?

– Мужчины обычно не такие чуткие, их легче обдурить, а вы так легко это чувствуете, хотя ты превзошла даже мои ожидания.

– Ло Хуан тоже это понимала?

– Мне кажется, что да, впрочем, мы об этом с ней никогда не говорили, думаю, это было что-то вроде молчаливого согласия. Надеюсь, потом она передаст это как сплетню соседям, мол, у меня дочка от… – У Вэй запинается, и Ван Сун с насмешкой понимает, что тот чуть не проболтался о том, кем является. – От духа.

– От духа, – понимающе кивает Ван Сун. В этот момент У Вэй кажется ей совсем мальчишкой, который бахвалится тем, какой он сильный. Хвастался, хвастался – и чуть не проговорился. – А ты и с мужчинами пытался путешествовать?

У Вэй с готовностью кивает.

– И сейчас разгребаю последствия. Оказалось, что это была не самая удачная идея.

– Он испортил что-то в ваших потоках фэн-шуя? – фыркает Ван Сун. На язык просится шутка о том, что потоки нарушились, и теперь У Вэй не может найти в своих колдовских карманах современную одежду, но из вежливости она молчит.

У Вэй задумчиво кивает.

– Можно и так сказать.

– Тогда почему вы вообще позвали его с собой?

– Потому что он показался мне интересным, – эти слова У Вэй говорит так тихо, что Ван Сун не сразу понимает – правда он их сказал, или это был просто ветер.

– Не очень разумный повод звать кого-то с собой в путешествие, – замечает она, и У Вэй согласно кивает.

– Ты права.

Из города они выходят на проселочную дорогу – извилистую, будто пьяную, поросшую пучками травы по бокам, изрытую колеями от машин и телег. Здесь все еще сохранились следы восстаний, впрочем, сейчас они есть везде – сгоревшие деревни, стоптанные берега рек, заброшенные поля, поломанные деревья и пули в кустах. Одна волна боев ушла – пришла следующая, нет покоя потерянной земле, не могущей найти хозяина.

– Вы знаете путь без карты? – уточняет Ван Сун.

– Здесь недалеко, – обещает У Вэй.

Некоторое время они идут в тишине – та не кажется Ван Сун неловкой во многом, наверное, от того, что ее окружает шум поля: жужжание редких насекомых, шелест травы, хруст засохшей грязи под ногами, – он сам по себе ощущается как разговор с У Вэем. Звучит абсурдно, но так и есть – будто он продолжает говорить с ней, только не на человеческом языке.

– Вы сказали, что я чувствую что-то лучше, чем мужчины, почему? – решает спросить Ван Сун. – Я шаманка, что ли? – она задумчиво перебирает в голове услышанные в городе новые слова. – Ведьма?

У Вэй весело фыркает.

– Это на вас дурно влияют европейцы. Вы не ведьма, как, впрочем, ведьм не существует в целом, просто женщины всегда более чувствительны к миру, вы будто… Знаете его законы просто по праву рождения, а мужчины вынуждены долго учиться с ним общаться, но в итоге они чаще всего все равно терпят крах.

– Почему? – впрочем, Ван Сун и так прекрасно знает ответ. Но что-то внутри ее так отчетливо хочет услышать подтверждение – просто, чтобы обрадоваться еще раз, что ей повезло родиться женщиной.

– Потому что они не умеют быть осторожными к миру, им кажется, что тот вечно им что-то должен, но мир никому не должен совершенно ничего, и они обычно расплачиваются за свою самонадеянность, – объясняет У Вэй, и Ван Сун довольно улыбается. Ну конечно.

– А вы всегда были… Ну, таким, как сейчас? Или вы стали духом?

– Я не помню, – признается У Вэй. – Это немного сложно – хранить в памяти много веков, но, я думаю, я всегда был таким. Даже не уверен, что когда-то родился ребенком, мне кажется, что я существовал всегда и всегда взрослым.

– Звучит не очень весело.

– Возможно, – кивает он. – Но в этом нет никакого смысла, я ведь даже не знаю, чего у меня не было, поэтому не могу переживать от этого. Мне кажется, я раньше жил в другом месте, но не уверен… Может быть, мне только кажется, и на самом деле всю жизнь я путешествовал по этой земле.

Ван Сун задумчиво кусает губу, пока та не начинает саднить.

– У меня тоже не было детства как такового, но… Это тоже нормально? Не думаю, что я бы сильно хотела его… То есть, а зачем?

У Вэй хмыкает.

– А за меня переживала.

Дорога начинает идти в гору – наползает на холм, стягиваясь в подножия, как плохо сидящая одежда, деревья кособоко держатся на склонах, Ван Сун тяжело вздыхает, представляя муки от попыток вскарабкаться наверх.

– Я что, похожа на даоса, которого держать меч учат раньше, чем говорить «Простите, пожалуйста»? – хмуро интересуется она.

– А почему именно в таком порядке? – мгновенно начинает интересоваться У Вэй.

– Был у нас в городе один, – Ван Сун взмахивает руками, пытаясь отразить свое отношение к подобным героям, теряет равновесие и чуть не летит обратно, приходится схватиться за веточку дерева, и та жалобно, протяжно хрустит. – Пришел, сказал, мол, вот, я ученик какой-то очень известной даосской школы, а ваш город проклят: прицепился какой-то демон, проклятие срочно нужно снимать, а иначе все женщины постепенно ослепнут, а у мужчин отвалится их достоинство.

– Прям так и сказал? – изумляется У Вэй, на что Ван Сун кивает.

– Носился по улицам неделю, пороги какой-то мерзко пахнущей гадостью обрызгивал, заклинания на каком-то незнакомом диалекте читал, может, просто на ходу слова выдумывал, конечно. Потом сверзился с крыши во время погони за этим несчастным демоном, сломал ногу и еще месяц провалялся в госпитале. Упал он, кстати, на лавку торговца фруктами, потом никак расплатиться с ним не мог. Зато все причитал, что пострадал в ходе суровой борьбы с потусторонними силами.

И еще показывал всем какие-то огрызки ленточек, которые якобы снял с убиенного демона, впрочем, Ван Сун сама ходила к месту обозначенной битвы не на жизнь, а на смерть, и даже пятна там никакого не увидела, только раздавленные яблоки.

На этот момент У Вэй уже не выдерживает и начинает хохотать.

– А они всегда такие были, что сейчас, что пятьсот лет назад, правда, тогда они одевались хотя бы красиво. Мне девчонки-даосы нравились больше – толковые всегда, умные ужасно, куда не надо – не лезут, попросишь помочь – помогают.

– И много таких было?

– Больше, чем казалось. Но ты же знаешь, как сильно не любят женщин – их же проще затолкать домой, в комнату с детьми, чем разрешить самостоятельно бороться с монстрами. Мне кажется, всех гадателей и целителей в ужас приводила мысль, что женщина способна сама себя защитить, и ей для этого не нужна их помощь, – У Вэй пожимает плечами.

Ван Сун ничего на это не отвечает, потому что ей кажется, что сейчас внутри нее что-то взорвется – слова клокочут внутри, как вода в зажатом ладонью кране, стоит отпустить, и та расплещется по всем стенам и потолку, застынет разводами на одежде. Она до боли закусывает губу, и капли крови падают в эти бушующие океанические вздохи, окрашивая их в пожарно-алый. Только шепотом договаривает: «А главные монстры всегда на самом деле дома».

Когда она поднимает голову, сталкивается с внимательным взглядом У Вэя. Тот, кажется, видит эту бурю – его взгляд вонзается ей в лоб, напоминая острый кончик меча, достигающий затылка. У Вэй усмехается едва уловимо, чутко, внимательно, и его глаза говорят: «Я знаю, что ты злишься, я прекрасно это знаю и верю, что однажды океан внутри тебя разобьет плотину, которую ты держишь собственными руками так отчаянно, а затем затопит весь мир». От этого взгляда по спине бегут ледяные мурашки, а дыхание на несколько мгновений сбивается.

В целом, Ван Сун ожидала, что на холме, куда они взбирались, будет какая-то деревня, но там оказываются только два скособоченных дома – они привалились друг к другу, как будто очень сильно устали: у одного просела крыша, у другого вместо окон были лишь почерневшие провалы, как если бы девушка заплакала и у нее потекла тушь.

– Это сюда мы так долго шли? – изумляется Ван Сун.

– Не совсем, дальше будет деревня, но для этого с холма нужно будет спуститься обратно, и нет, не спеши меня бить, сюда нам тоже было нужно.

Ван Сун одаривает его таким недовольным взглядом, чтобы он мог оценить всю степень ее негодования и от стыда испепелился, но У Вэй оказывается поразительно глух к ее намекам, поэтому приходится смириться и пройти к домам.

– Ты знаешь, кто здесь жил? – спрашивает она.

– Девушка и ее семья.

– Сразу в двух домах? – удивляется Ван Сун, но почти сразу понимает, в чем дело: несмотря на то, что оба дома выглядят потрепанными временем, только один кажется обжитым. Это тот, с провалившейся крышей – внутри можно найти и брошенную утварь, и доски пола провалились лишь в паре мест, и в комодах валяется одежда. Будто люди сбегали отсюда в спешке и не захотели морочиться с вещами, а вот второй дом – его было отлично видно из окон первого – казался пустым, лишенным вообще каких-либо следов жизни, и дело было явно не в случившемся в нем пожаре, а просто в том, что за ним никто не следил.

– Там жила только та девушка?

У Вэй кивает. Он подходит к окну, рядом с которым стоит Ван Сун, и садится на подоконник, легко проводит рукой в воздухе, и девушка замечает, как по его запястью начинает робко ползти росток задушенно-зеленого цвета.

– У матери родилось две девочки-близняшки, одна погибла в детстве – утонула в речке, вторая выжила.

– Ее стали в этом винить?

– Ее стали бояться, – хмыкает У Вэй. – Говорить, что близнецы – это всегда к беде, тем более, если девочки, но не мне тебе об этом рассказывать, а еще – что она убила сестру, хотела забрать себе ее красоту и силу, что она сама творит какие-то заклинания и общается с духами.

– А она правда этим занималась?

– Ну как тебе сказать, – У Вэй пожимает плечами. – Ты ведь сейчас тоже с духами общаешься, так-то.

Ван Сун закрывает рот. А ведь и правда – чего она так распереживалась?

– Значит, правда общалась?

– Сначала нет, ну, она могла их чувствовать, но сама никогда не разговаривала – боялась. А потом захотела сестру вернуть, думала, может, если та снова будет дома, то и проблема исчезнет, ведь все плохое началось, когда сестра умерла.

– Сколько ей было лет?

– Когда умерла сестра – пять, когда она впервые пошла к реке звать ее призрак – пятнадцать.

Ван Сун прислоняется головой к оконной раме, в нос ударяет запах гниющего дерева.

– У нее получилось?

– Получилось, но она так испугалась, что не смогла удержать это колдовство.

Ван Сун представила эту сцену – молодая девушка стоит по колено в ледяной речной воде, мокрая юбка облепляет ее ноги, а за руки цепляется вязкий, серый, смешанный с кровавым запахом, туман. У девушки бледное лицо и обескровленные от холода губы, она что-то едва слышно шепчет, а по ее щекам текут слезы, которые, впрочем, все равно до самой реки не долетают, а теряются где-то в тумане.

– И что произошло дальше?

Однако У Вэй замолкает – затихает ветер, перестает едва слышно шелестеть трава, солнце закатывается за облака, будто теряя сознание. Мгновение – и рядом никого нет, будто и не было никогда, и Ван Сун остается недовольно оглядываться по сторонам.

Она еще некоторое время бродит по комнатам сначала одного дома, потом заглядывает во второй, чуть не падает с лестницы и, отряхиваясь, кашляя от сажи и пыли, выходит обратно.

– Тебе не говорили, что просто так исчезать невежливо? – недовольно интересуется Ван Сун.

Все вокруг будто хмыкает – крыша сгоревшего дома чуть проседает, ветер приминает макушки деревьев, ветка изгибается под тяжестью севшей на нее птички.

– Прости, – У Вэй возникает у нее за спиной и берет ее за руку. – Нужно было кое-что проверить.

– Тебе просто хочется начать нагнетать обстановку.

– И это тоже, – беспомощно соглашается У Вэй, а потом холод его ладони вновь пропадает.

На этот раз Ван Сун решает его не ждать и спускается обратно с холма – на силе гнева, не иначе, потому что с другой стороны откос оказывается еще более пологим, и некоторое время она почти скользит вниз, просто пытаясь удержать равновесие. Она повыдергает этому У Вэю его косы, будь он неладен! Будь он хоть призраком Фу Си.

Единственное положительное – на той стороне правда оказывается деревня, причем вполне живая. Ван Сун приглаживает расптрепашиеся волосы руками, еще раз отряхивает платье, надеясь, что по нему не видно, что почти все утро она провела, скача по разрушенным лестницам заброшенного дома.

– А вы кто такая? – ее окликает голос молодой женщины. Ван Сун оборачивается, чуть все же не спотыкается за свою ногу, еще слишком неустойчивая после спуска, и едва позорно не летит на землю, но успевает в последний момент удержаться.

– Я… – Ван Сун заминается. – Путешествую. С другом. Правда, друг куда-то делся, он у меня знаете… Не в себе немного, – щиколотку пронзает неприятной болью, когда она неловко наступает на изогнутую веточку. А вот все теперь! Надо было сразу нормально разговаривать, а не играть в хранителя тайных знаний. – Думала, может, он к вам забрел.

Женщина кивает.

– У нас не любят чужаков, но обратно вам идти сейчас особого смысла нет – уже вечереет, а обратно вам тоже нужно будет идти через дома.

– Это плохо? – осторожно интересуется Ван Сун, а потом спохватывается. – И как вы поняли, что я была там?

Женщину, кажется, смешит ее удивленный вид.

– У вас платье порвано, – и бросает взгляд на подол. Ван Сун ойкает и прикрывает разрыв – острый, будто ножом чиркнули, и где она успела только?

– А что с домом-то? Обычный, только старый, правда.

– Туда по ночам кто-то приходит, – кратко отвечает женщина, и Ван Сун ощущает ее явное нежелание продолжать разговор.

– Вы за меня боитесь? Что я пострадаю? – а что, в целом, приятно, когда…

– Нет, вы сами туда полезли и сами виноваты, – сурово отрезает женщина. – Но после визитов всяких интересующихся она… беспокоится. Потом еще месяц спать нормально не будем.

А. Ну, их тоже можно понять.

Ван Сун медленно кивает.

– Тогда вы меня впустите?

– Я нет, но отведу вас к нашей старейшине, пусть она с вами разбирается, – сурово откликается женщина. Пока они идут в сторону домов, Ван Сун внимательнее ее рассматривает – полная, плотная, явно сильная, с тяжелым взглядом и крупными чертами лица, она была красивой и суровой. Интересно, что же происходит в этой деревне, что женщины в ней вот такие? Все девушки, которых Ван Сун видела до этого, были тонкими, хрупкими внешне, похожими на изящные веточки яблонь, а эта, скорее, казалась стволом векового дерева. Точнее, пока не векового, но способного таким стать.

– У вас есть старейшина? – уточняет Ван Сун. Женщина передергивает плечами.

– Да. Так удобнее и спокойнее.

– Хорошо.

Старейшина живет в маленькой копии домов на холме – тоже на отшибе, но поближе к людям. Ее Ван Сун и ее проводница находят во внутреннем дворике, собирающей горку из камней.

– Я привела гостью, – тихо говорит женщина, на что старейшина кивает, но голову так и не поднимает.

– Хорошо.

После этих слов женщина быстро уходит, оставляя Ван Сун наедине со старейшиной. Женщина уже успела рассказать, что ту звали Се Фэй – сухое, суровое имя, оно напоминало Ван Сун треск засохшей листвы под ногами. На пару мгновений повисает неловкая тишина, во время которой Ван Сун успевает окинуть дворик взглядом – старенький, но ухоженный, только вот эта горка из камней странная, конечно.

– Как тебя звать? – спрашивает Се Фэй. Голос у нее под стать имени – тихий, скрипящий, с каким-то оттенком недовольства, как прожилка алого на осенних листьях.

– Ван Сун.

– Хозяйка, значит, и чем ты хозяйствуешь?

– Я не очень понимаю.

– Все ты понимаешь, просто признавать не хочешь, – сухо отвечает Се Фэй, но потом резко меняет тему. – Зачем сюда приехала?

Ван Сун замолкает на пару мгновений, решая, что важнее: показаться вежливой или побыстрее разобраться с делом и вернуться в город.

– Что случилось с домами на холме?

– Ну понятно, – насмешливо тянет Се Фэй. Она наконец-то поднимает голову и смотрит на Ван Сун прямо – кажется, будто в этот момент кто-то цепкой ледяной рукой хватает ее за позвоночник и тянет его вон из тела, – у нее темный, почти черный, вязкий взгляд, длинная старая рана на лице. Она кажется не урожденной ханькой – кожа чуть темнее, волосы жесткие и вьющиеся, не прямо старая, лет пятьдесят, не больше, но постаревшая от чего-то, и седина нитями опутывает косы.

– Вы расскажете?

– Расскажу, – соглашается Се Фэй. – Это лет тридцать назад случилось, когда мир еще совсем другим был, более живым, более готовым к потрясениям и открытиям, не таким измученным. Сюда два мужчины приехали. Точнее, один мужчина, а другой такой… Кто знает, кем он был, вроде и говорил по-человечески, и одевался, – она хмыкает. – Почти по-человечески, хотя так безвкусно, но было в нем что-то злое, я тогда мелкой совсем была, плохо такие вещи чувствовала. А второй тоже, конечно, не то чтобы прямо хороший, европеец, – это слово она произносит так, будто грязно ругается. – Имя такое вычурное было… Жильбер, как металлический лязг, слышишь? Ж-ж-жиль-бер-р-р-р.

Ван Сун не впечатляется, но про имя первого решает уточнить.

– А его спутника как звали? – если сейчас окажется, что это У Вэй, она ему устроит такое, что…

– Мэй.

Ван Сун хмурится.

– Какое странное имя.

– Думаю, это не было его настоящим именем, так, игрушка, придуманная для людей. Наверное, это весело – предлагать людям придумывать себе имя и тешить их мыслью, что теперь они им обладают.

– А это не так?

– Да кто ж их знает, – хмыкает Се Фэй. – Я не демоница и такого не понимаю.

– Вас назвали старейшиной, что это значит?

– Что они меня почитают и боятся. Почитают за знания, боятся тоже за них же. Но ты спрашивала не про меня, а про маленького демона. Они пришли тогда летом, было очень жарко, как сейчас помню – я все злилась, что не могу ходить в легком платье, потому что на меня засматривались все парни, а я этого не хотела, вот и приходилось кутаться. Жильбер тогда сказал, что он ищет человека, разбирающегося в ворожбе, но мне это показалось странным – зачем ему чужое колдовство, он все равно им воспользоваться не может, да и чувствовалась над ним чужая воля. Наверное, Мэй тогда понял это, потому и решил себя показать – попросил Жильбера назвать свое имя, чтобы другие его тоже увидели.

Ван Сун хмурится еще сильнее.

– А надо мной вы тоже ощущаете чужую волю?

– А ты почему спрашиваешь?

– Так чувствуете или нет?

– Нет. Но я знаю, что ты пришла с тем же существом, что и заморский дьяволенок, поэтому расскажу, что случилось дальше.

Ну конечно, очевидно же, что этот «Мэй» и есть ее У Вэй, который, видимо, в какой-то книжке с ярмарки вычитал, что интересных ему людей обязательно нужно тащить через холмы выяснять обстоятельства смерти неизвестной девчонки, а иначе никакого контакта установить не получится. А вы говорите, что от неосведомленности божеств о жизни людей проблем не бывает!

– И что было дальше?

– Тогда А-Цин еще жива была, мы с ней ровесницы… – хмыкает Се Фэй. – Ее в семье не любили, но зато жива, и ведь нужно было прицепиться именно к ней, это было ожидаемо, наверное, но все равно жалко.

– Она погибла из-за них?

– Из-за европейца. Не знаю, что он ей наговорил, конечно, – Се Фэй пожимает плечами. – Тогда неурожай сильный был, мы все перепробовали, и тогда кто-то в деревне предложил… Знаешь ведь обряд с выставлением шамана?

Ван Сун чувствует, как по спине бежит холодок. Она не знает точно, но прекрасно догадывается.

– Примерно.

– И все выбрали А-Цин. Они же считали, что она и так гадательница, шаманка – они не знали разницу, да и им все равно было, вот и решили скормить ее плодородию. Мэй этот, видимо, не хотел, чтобы это случилось, а европеец не понял даже, что происходит, и уговорил ее согласиться.

– Она не пережила?

– Конечно, нет.

Ван Сун тревожно, коротко вздыхает.

– Мне так жаль.

– Столько лет уже прошло, чего тут жалеть.

– Сами говорили, что вы ровесницами были, – Ван Сун представляет, что бы чувствовала, если бы Хуа Бай погибла похожим образом – внутри все цепенеет, так, что становится трудно дышать. Чтобы ее Хуа Бай, живая, яркая – и погибла? Да разве можно?

Се Фэй ничего не отвечает, видимо, исчерпав дневной запас красноречия, просто поворачивается спиной, машет рукой, мол, пошли – и ведет ее в маленькую комнату внутри дома. Когда дверь за ней закрывается, Ван Сун несколько мгновений прислушивается к ее шагам, к шороху одежд о половицы, к тому, как ветви ударяются о стены дома.

– Почему ты его не остановил?

– Я не знал, что он заставит ее пойти на поле.

– Что тебе было от нее нужно?

У Вэй замолкает.

– Я не могу объяснить, наверное, не могу, мне нужно подумать. Просто… Оно было у Юй Цин и могло пропасть с ее смертью, я хочу проверить.

Ван Сун глубоко вздыхает, снова прислушивается к шороху веток на улице – будто кто-то стучится в стены, тонко, почти жалобно, – чувствует, как внутри острыми иглами расплескивается холод.

– Я нужна тебе, чтобы найти это?