Впервые мысль о том, что он хочет увидеть Лондон, приходит к Чжоу Ханю, когда Сунь Ань тащит его гулять по Пер-Лашез.

– Понимаешь, там столько людей похоронено! И так красиво! – Сунь Ань размахивает руками и приходится придержать его за локоть, чтобы тот не побил по носу какую-нибудь проходящую мимо даму. Про Пер-Лашез ему рассказал какой-то из друзей – бесконечных студентов-растяп, просиживающих брюки в типографии вместо занятий. Было несколько идейных, конечно, помогающих Сунь Аню с печатью, организацией демонстраций: совсем юный Жан, высокая, шумная, язвительная Адель, молодой преподаватель латыни Базиль, – но в основном студенты приходили и уходили, надолго не задерживаясь. Один такой пришел, притащил с собой справочник по парижским кладбищам и исчез, оставив Сунь Аня с желанием срочно увидеть их все. А чтобы Сунь Ань пережил эту встречу, Чжоу Ханю пришлось идти с ним.

– Там есть могила Бальзака, Шопена, Шампольона! – Сунь Ань все же спотыкается о неровно выложенную плитку и чуть не летит носом вперед, но успевает выровняться. – А потом нужно попробовать попасть в катакомбы! Вот ты знаешь…

Чжоу Ханя всегда восхищало это умение Сунь Аня напрочь забывать важную, но по мнению самого Сунь Аня бесполезную информацию, зато запоминать всякие мелочи, которые пригодятся только для того, чтобы в загробном мире впечатлить Гекату. Вот и сейчас – тот рассказывает, когда начали строить катакомбы, делает какой-то экскурс в историю первых христианских общин, перескакивает на общую длину тоннелей, начинает описывать самые красивые памятники в Пер-Лашез, но спроси его, какие законы издал Наполеон – расскажет только про Кодекс, и то только потому, что Адель постоянно напоминает, какой тот варварский по отношению к правам женщин. И начнет болтать, что даосизм так интересен своей революционностью, а после – сетовать, что в Париже не найти книг об этом.

На самом кладбище На самом кладбище Сунь Ань все же замолкает, тянет Чжоу Ханя за рукав, будто боится, что тот сбежит, и еще примерно три часа они ходят в полной тишине меж надгробий. Оказывается, правда красиво – мрачно, пугающе, но красиво. Будто эти фигуры, высеченные из гранита, режут своими острыми гранями кожу до самых костей. Вот ведь как – люди жили, чувствовали, создавали, а теперь лежат в земле, и даже тропинка к их могилам заросла. У оград, под тисами, во мху и вьюнке лежат братские могилы и безымянные камни, а в высокой траве меж ними мелькают ящерицы[23].

Кажется, что в бликах света, бьющего сквозь кроны деревьев, мелькают призраки умерших, и Чжоу Хань кладет руку Сунь Аню на плечо: то ли поддерживая, то ли прося этой поддержки.

– Может быть, пойдем? – тихо спрашивает он. Вместо ответа Сунь Ань подводит их к могиле какой-то женщины, умершей в конце XVIII века и садится на скамейку у ее памятника – ангелочки со сколотыми крыльями.

– Давай еще немного посидим, – а потом вдруг спрашивает: – А ты бы хотел, чтобы тебя похоронили здесь?

Этот вопрос неприятно холодит сердце.

– Ты думаешь, мы умрем здесь, а не вернемся домой?

– Но мы… – Сунь Ань спотыкается, только позже поняв, что имел в виду Чжоу Хань. – Это и есть наш дом сейчас.

– И ты хочешь умереть тут? Чтобы тебя похоронили на этом мраморном кладбище?

– А ты нет?

– Я хочу… – Чжоу Хань замолкает и от тревоги начинает рисовать на ладони Сунь Аня узоры, прямо как в детстве, когда господин Эр наказывал их и просил молчать, а они писали на ладонях друг друга иероглифы и изо всех сил старались не смеяться. А чего он хочет на самом деле? Умереть в Китае? Быть похороненным рядом со всей семьей? Но он не знает, где могилы его семьи: родители вступили в тайпинскую армию, а потом осели в Нанкине, так что кто знает, откуда они были родом. – Я хочу уйти в море, знаешь, как боги в легендах. Я хочу… дожить до старости, а потом уйти в море.

Сунь Ань не говорит «Но ведь это невозможно», за что Чжоу Хань ему очень благодарен.

Почему-то вспоминается Англия – там он никогда не был, хотя по работе господина Эра ездил и в Рим, и в Мадрид, и в Амстердам. Для него Англия всегда была страной рек, озер и морей – островом, потерявшимся в тумане. Интересно, у него получится уговорить Сунь Аня переехать туда в будущем? Про Китай, наверное, и думать не стоит, а вот на Англию Сунь Ань согласиться должен. Хотя кто его знает – все же как бы сильно Сунь Ань ни любил Францию, а не их родную страну, на войны европейских государств с Китаем он злился не меньше самого Чжоу Ханя и прекрасно знал, что англичане первыми предали тайпинов, когда у тех еще был шанс на победу. У китайцев был свой Троянский конь – судна английской эскадры[24], и Сунь Ань не раз и не два говорил об этом. Поэтому, может быть, он и не согласится жить в Лондоне, но это они обсудят когда-нибудь потом.

Или, может быть, он потому и хочет остаться тут – чтобы всегда помнить, как больно могло быть его стране, и он должен эту боль помнить.

– Хорошо, – медленно кивает Сунь Ань. – А я стану бессмертным, найду твою переродившуюся душу, и мы доживем до полета по небу! И посмотрим, правда ли там живут боги.

Чжоу Хань улыбается и кивает.

– Да, звучит замечательно.

С того дня он начинает думать про то, чтобы хоть раз Англию просто увидеть.

– Не хочешь съездить в Англию? – С таким предложением Чжоу Хань однажды приходит к Сунь Аню. Поскольку он имеет дело с самым неорганизованным человеком в мире, приходится принимать это во внимание и продумывать все десять планов на одно решение заранее, до того, как Сунь Ань в целом узнает о том, что они могут куда-то поехать. Поэтому Чжоу Хань все продумал, записал варианты, пусть и знает, что Сунь Ань в жизни ни во что вчитываться не будет, заранее предположил ответы на возможные вопросы и теперь готов поговорить об этом с самим Сунь Анем.

Сунь Ань поднимает голову от типографского станка: он борется с ним уже неделю и пытается заставить работать, только станок оказывается редкостной сволочью и просьбам не внимает. У Сунь Аня измазаны лоб и щеки, волосы растрепались, а рубашка испортилась и выглядит так, будто на ней зарезали кальмара. Станок холодно и безучастно стоит рядом и будто немного осуждает все в мире.

– Зачем?

– Почему нет? – Чжоу Хань пожимает плечами. – Ты скоро с ума сойдешь со своими бумажками.

Он подходит ближе к Сунь Аню, натягивает рукав рубашки на руку и вытирает полоску от брызг на щеке. А потом долго рассматривает появившееся на рукаве пятно – как дождевое облако на серо-голубом вечернем небе.

– Не отстирается же потом.

– Это у тебя не отстирается, потому что ты, верно, побросаешь все в воду и сбежишь, а у меня все нормально будет, – фыркает Чжоу Хань.

– Давай я буду тебе доплачивать за стирку и моей, – мгновенно предлагает Сунь Ань, легко отвлекаясь от своего станка.

– У тебя нет на это денег.

– Эх, – соглашается тот и, чуть помедлив, жалобно вздыхает. Мол, смотри, как я страдаю, никогда такого не было, и вот опять – меня обижает груда железок.

– Так поедем? – Чжоу Хань садится рядом с ним. – Я давно хотел, но меня на работе не отпускали, говорили, что не раньше, чем через год с момента, как я устроился, но теперь можно.

– Поехали, – кивает Сунь Ань. – Ты уже решил, как?

Чжоу Хань мысленно разворачивает карту со всеми вариантами маршрута и еле сдерживается, чтобы не начать рассказывать все по порядку – здесь мы посмотрим на Стоунхендж, здесь на домик, где убили двадцать человек, здесь – на сад с экзотическими цветами, точнее, это для англичан они экзотические, а дома на каждом углу росли.

– Можно на поезде, там билеты не очень дорогие. Кстати, Моргана рассказала, в какие места нужно обязательно сходить, у меня даже список теперь есть.

Разумеется, в версии Морганы были более приличные места вроде картинных галерей и музеев – впрочем, как догадывался Чжоу Хань, она знала места и более кровавые, но их, нежных и пугливых, тревожить не хотела.

– Так вы подружились? – хитро интересуется Сунь Ань.

– Она оказалась на удивление приятной. – И понимающей, как трудно сладить с Сунь Анем, поэтому план поездки они согласовывали вместе.

– Какой кошмар, не все люди злые, скучные и противные, – Сунь Ань весело улыбается, а потом не выдерживает и начинает смеяться. – У тебя такое лицо удивленное, ты знаешь?

Чжоу Хань удивленно приподнимает брови.

– Да что ты говоришь, – ворчливо откликается он. В этот момент какая-то пружинка, которую Сунь Ань все это время пытался приладить на нужное место и вроде даже приладил, щелкает и бьет самого Сунь Аня по ладони.

– Черт, – выдыхает Сунь Ань, отдергивая руку. На брюки начинает капать кровь, проступая на них разводами.

– Дурак, – начинает ругаться Чжоу Хань, – сиди тут, сейчас вернусь.

Пока он бегает за бинтами, пока обрабатывает ранку, пока перевязывает ее, Сунь Ань сидит пугающе тихо – учитывая, что обычно он не затыкается вовсе, – что приходится поднимать голову и поглядывать на него.

– Ты чего? – не выдерживает в итоге Чжоу Хань.

– Ничего, – мотает головой Сунь Ань. – Знаешь, у господина Эра тоже на этой руке шрам, забавно, да?

Чжоу Хань вздыхает, откладывает в сторону бинты и раскрывает руки. Кажется, тут нужны экстренные методы.

– Иди сюда.

Они с детства так делали: Сунь Ань оказался на редкость плаксивым ребенком, которого могла расстроить повредившая лапку кошка, разбившаяся тарелка или растоптанный цветок, и Чжоу Ханю приходилось что-то с этим делать. Чаще всего он его обнимал, пока Сунь Ань не успокаивался, и сейчас это уже вошло в привычку. Другие мальчишки – и девчонки – их дразнили, но Чжоу Хань не понимал, что именно не так. То, что он хочет помогать этом человеку? Да, было невероятно неловко, особенно в первые разы, но потом, когда они уехали из дома и Сунь Ань начал плакать чаще, он решил, что пусть будет неловко, зато тихо. И их тут все равно не любят – так какая разница, за то, что у них цвет кожи другой, или за то, что они обнимаются, когда им плохо?

Французы не заслуживали его переживаний – это он усвоил быстро и крепко, еще в первый раз, когда его избили в переулке. А вот Сунь Ань – его прошлое, настоящее, будущее, его единственный дом и единственное напоминание о Китае, который Чжоу Хань любил так, что при воспоминаниях о лодочках с фонарями на реке, о смешных масках демонов в праздники, о цветах на могилах в Цинмин[25], начинало болеть сердце – очень даже.

Сунь Ань пододвигается ближе, кладет голову ему на плечо, а сам тревожно, рвано выдыхает.

– Тебя станок так расстроил? – удивляется Чжоу Хань.

– У меня даже его не получается починить, – тихо отвечает Сунь Ань. – Не только что-то более важное.

И чего это он? Что важное он собирается чинить? У них же, кажется, все сейчас хорошо, так что Сунь Ань переживает?

– А ну прекращай, все нормально.

– И на чьи деньги мы поедем в Англию? На твои или общие?

Чжоу Хань закатывает глаза так далеко, что кажется – еще пара минут, и он станет первым человеком, увидевшим свой мозг. И как можно быть таким глупым, а дожить до стольких лет?

– Я много работаю, у нас достаточно денег, а ты можешь заниматься своими газетами. Неужели ты еще не понял?

Сунь Ань смотрит на него так удивленно, что Чжоу Хань понимает – тот не знал. Может быть, думал о подобном, но точно не был уверен. Балбес.

– Что? Зачем?

– Ты совсем дурак?

– Зачем ты это делаешь? Ты же можешь заниматься всем, чем захочешь, а ты… – Сунь Ань включает свой режим «болталки» – каждый раз, когда он из-за чего-то волнуется, начинает говорить в три раза больше и быстрее, срывается на китайский, потом встревоженно замолкает.

Невозможно.

– А я не скажу, – из вредности решает Чжоу Хань. – Подумай сам.

Несколько минут они сидят в тишине – Сунь Ань обрабатывает полученную информацию, выглядя так, будто скоро загудит, как одна из его машинок, от напряжения, Чжоу Хань одной рукой собирает бинты обратно в коробку.

– Когда поедем? – спрашивает в итоге беспомощно Сунь Ань. Ну, хоть ожил немного – и то хорошо.

– Можно хоть завтра, но я не уверен, что там будут билеты. Моргана, кстати, просила, чтобы мы ее тоже взяли.

– Она хочет вернуться насовсем? – Сунь Ань рассказал ему, что они с Морганой целовались – он назвал это «сворованным» поцелуем и сообщил, что больше они с Морганой об этом не говорили. А Чжоу Хань не знал, как ему нужно было на эту информацию реагировать – радоваться за то, что Сунь Ань влюбился, переживать за то, что Моргана окажется для него слишком «сложной», ведь она правда была очень сложной, жесткой девушкой, которая многого требовала от мира, расстраиваться, что теперь у Сунь Аня не останется причин хотеть вернуться в Китай?

– Не знаю, спроси, если хочешь, – в итоге беспомощно предлагает он. Пусть разбираются сами.

Мысль о том, что Сунь Ань может стать мужем Морганы, оседает неприятной горечью в горле. Чжоу Хань всегда был уверен – что бы ни случилось, они с Сунь Анем есть друг у друга: друзья, семья, напоминание о Поднебесной. Но что, если Сунь Аню было не нужно? Что, если Сунь Ань научился жить в Париже, и Поднебесная ему больше не нужна?

– Схожу к ней вечером тогда.

Чжоу Хань задумчиво кивает, а потом уточняет:

– Будем чинить твою машинку дальше?

– Да не, я думаю, нужно отнести кому-нибудь, чтобы посмотрели, так и без пальцев несложно остаться, – качает головой Сунь Ань. Кажется, он чувствует вину за произошедшее, поэтому дальше робко спрашивает, – а как у тебя там с детьми?

Чжоу Хань хмыкает. Ну хорошо, раз хочет перевести тему разговора – пусть переводит.

– Ничего особенного.

– Ты вчера очень поздно вернулся.

Да, вернулся поздно, споткнулся два раза о какие-то книги Сунь Аня, лег рядом с ним прямо в одежде и заснул – у него самого на кровати валялись неубранные с утра бумаги с сочинениями детей, которые он забыл проверить. Сунь Ань повозился, чуть не ударил его локтем куда-то под ребра, но не проснулся.

– Читал им сказку на ночь.

– И о чем? – весело улыбается Сунь Ань.

– Ту, которую нам рассказывал господин Эр.

Чжоу Хань откидывается назад и опирается спиной на стенку. За все время господин Эр рассказал им только одну – про довольно непутевого молодого священника, влипающего в проблемы. Та была длинной, иногда скучной, иногда смешной, иногда нелепой, иногда грустной. Он до сих пор помнил день, когда господин Эр рассказал им тот эпизод, который он передал вчера детям.

Сунь Ань тогда болел – не сильно, но неприятно, – капризничал, отказывался засыпать, ворочался в кровати, а ему, Чжоу Ханю, приходилось следить за ним.

– И чего ты не спишь? – недовольно ворчал он на Сунь Аня. Ему совершенно не хотелось сидеть рядом с ним, а хотелось уйти дочитать книжку, но чувство ответственности не отпускало.

– Пусть нам расскажут сказку.

Чжоу Хань вздохнул, но увидел в этом надежду, что Сунь Ань уснет после сказки и его отпустят по своим делам, поэтому покорно пошел звать господина Эра.

Господин Эр пришел совсем скоро, сел рядом с ними, лукаво улыбнулся. Тогда он не был старым, но казался измученным чем-то – и Чжоу Хань никак не мог понять, чем именно. Пусть Сунь Ань любил вредничать, они не были слишком проблемными детьми, так почему господину Эру с ними тяжело? Или не с ними, а тяжело в целом? Прошло столько лет, но он так и не узнал ответа на этот вопрос.

– На чем мы остановились? – спросил тогда господин Эр.

– Священник встретил дьявола, – с готовностью ответил Сунь Ань, на что господин Эр хмыкнул.

– Это был не дьявол, совершенно точно нет, в Китае не водятся дьяволы.

– Тогда кто?

– Тогда священник еще не знал, – Чжоу Хань сразу понял, что сказка началась: голос господина Эра неуловимо изменился, стал тягучим, как старый мед, чуть печальным и задумчивым. – Он был удивлен, встревожен, но пока что он не понимал, что случилось нечто очень плохое. Некоторое время тот голос не возвращался, и он решил, что ему почудилось, только, конечно, у голоса были другие планы. Тот пришел примерно через неделю.

* * *

Многие встречи сливаются для Жильбера в одну – ночная болтовня, смех нежным звоном за окном и шумом ветра, его голова все же на коленях существа из тьмы и лунного света, а не на кошмарных подголовниках, одна деревня за другой, его собственные улыбки, из-за которых болит за ушами. Жильбер все думает – то же самое ли чувствовали христиане, когда к ним приходили святые духи-покровители[26]? В детстве ему нравились истории о них – потому что это означало, что и к нему однажды придет невидимый друг, будет его заступником, стражем его «я»: «И дай мне друга, напарника, священного посланца священной силы, стража моей души, стража моей жизни, стража молитв, стража деяний»[27]. Разве что страж деяний из этого существа выходит никудышный – за ним самим нужен глаз да глаз.

Одну из таких встреч Жильбер запоминает очень хорошо. Тогда голос приходит днем, пока Жильбер читает, прислонившись спиной к дереву.

– Чем занимаешься? – Тела у голоса снова нет, но Жильбер очень явственно ощущает его присутствие – ветер мягко касается его волос, трава весело шуршит у ног, листья на ветвях легко щекочут щеку.

– Читаю.

– Какой это язык? – спрашивает голос, и Жильбер улыбается – столько детской заинтересованности в этом вопросе.

– Французский.

– Это твоя страна, я прав?

– Да.

– Как тебя зовут?

– А ты скажешь свое имя в ответ?

Голос замолкает на пару мгновений – это ощущается во всем: в том, как тревожно затихает ветер, а трава перестает шуршать, в том, как замолкают голоса людей вдали. Будто весь мир затаил дыхание, чтобы узнать ответ, и сейчас стоит, как ребенок у комнаты с подарками, пытаясь подглядеть в щелочку.

– Ты можешь сам дать мне имя, – в итоге разрешает голос, и ему вторит пронзительный, острый вскрик птицы где-то в небе. – У меня его не было очень давно, я не помню уже, как оно звучало.

– Меня зовут Жильбер.

– Красивое имя, – подумав взволнованным шелестом листвы, решает голос. – А как ты назовешь меня?

Жальберу не нравились китайские имена – они были похожи на переломанные ветви деревьев, хрустели на языке и увязали в горле, как горький чай. Он не понимал, как они строятся, как должны звучать. Однако он помнил, как называли красивых людей – ему сказали, что обычно девушек, но почему-то казалось, что голос не обидится, если назвать его так: Мэй. Простое, легко звучащее имя, похожее на росчерк кисти или на плеск камней о водную гладь.

– Мэй.

Остается надеяться, что для голоса это имя не станет мешком на голове.

– Как красота? – удивляется голос. – Почему ты выбрал это слово?

Жильбер пожимает плечами.

– Мне кажется, тебе бы оно подошло. С фамилией только не уверен, думаю, другая бы звучала лучше, но я не очень разбираюсь в ваших порядках.

Понимать как «не заставляй меня мучиться, вспоминая другие слова». Его китайский улучшается с каждым днем – и этому во многом способствуют ночные разговоры с голосом, потому что они ведутся не о ценах на еду, а обо всем другом – звездах, ветрах, одежде, животных, любимом вкусе чая. У голоса такого не было – как и детских воспоминаний, любимого цвета, города, в котором ему нравилось жить, и многого другого, будто вместе с именем он потерял и свое прошлое, оставаясь лишь шелестом ветра в кронах, а зачем шелесту помнить то, кем он был раньше?

А если Жильбер даст ему имя – он вспомнит? Или не сработает, так как имя новое? Но с фамилией было совсем плохо. Придумывать имена и фамилии казалось слишком сложным – он не был творцом, он был священником. Имена должны давать при рождении матери, а не он сейчас.

– Мне нравится, – решает голос.

Ну хорошо. Следующий вопрос Жильбер пару минут катает в голове, решая, когда его задать – сейчас или позже. По всему выходит, что лучше сейчас – чтобы быстрее понять, как поступать дальше.

Раньше он мог просто уйти – и что-то в душе Жильбера абсолютно в этом уверено. Если бы он сильно захотел, он мог бы уехать далеко, и голос не последовал бы за ним, разрешил бы уехать, хоть и мог бы найти где угодно, а потому Жильберу было все равно – приходит и приходит. Хорошо, если получится полежать на его коленях, а не на досках, хорошо, если получится услышать сказку о том, как в мире жили маленькие шкодливые духи, но если этого не будет – ничего не случится.

А теперь, когда он дал голосу имя, что-то неуловимо изменилось – мир затих, прислушиваясь к их разговору, будто ему правда было важно знать, чем все закончится.

Будто это правда что-то значило – кроме глупой шутки о том, что обладатель голоса «красавица». Забавно будет, если имя правда должно было значить что-то важное, а он просто пошутил на грани допустимого.

– Почему ты ко мне вообще прицепился? – все же спрашивает Жильбер.

– Не нравится?

– Хочу понять.

Голос замолкает. Жильбер всматривается в воздух, стараясь увидеть очертания его обладателя: когда тот получает имя, воздух сгущается, будто кто-то появляется рядом, и становится похожим на воду, перемешанную с густой кровью. В ушах начинает шуметь, будто накатили волны – обрушились на голову, заставляя на пару секунд задержать дыхание, впрочем, это не помогло, и соль мелкими горькими комочками запихалась в легкие, как если бы сам Жильбер стал одним из деревьев, что шумели сейчас так голосисто, будто смеялись, которое случайно затопили при поливке.

Длинные, непривычно длинные волосы, заплетенные в растрепавшуюся косу, старые китайские одежды, какие он видел только на картинках в книжках, уже не просто ворующие свет, а состоящие из него, как будто узоры сплетены не из золотых нитей, а их солнечных лучей: птицы с длинными клювами, похожими на траву, и рыжая трава, похожая на клювы несуществующих птиц.

А вот черты лица разглядеть все еще трудно.

– Не знаю. Ты показался мне интересным.

– Ты только к иностранцам так относишься? Местных не пугаешь.

– Местные уже пуганые. – Человек напротив улыбается – счастливо, совершенно не по-человечески. Такой улыбкой обычно расползался свет блекнущих в час тигра звезд – с угрозой, в насмешке, обещая, что по завершении ночи не выживет никто.

Что ж, Жильбер хоть не соврал – этот человек правда красивый, но разве можно было ошибиться, разве может быть некрасивым человек, чей голос – ветер, реки и травы до груди?

– Тебе что-то от меня нужно? – Что же может потребовать нечистая сила? Как жаль, что сейчас в голове нет ни единой молитвы, только обрывки чужих, хрустящих слов, впрочем, не очень понятно, помогли бы молитвы против него.

– Пока что нет.

– Но будет?

Мэй снова улыбается – на этот раз озорно, непосредственно, как ребенок, с которым пообещали поиграть.

– Я подумаю.

Жильбер еще раз внимательно смотрит на человека напротив. Темные, почти черные глаза, в которых даже белков почти нет, золотые искорки на самом дне, как свет маяка в шторм, тоненький шрам у рта, морщинки у уголков глаз. Он выглядит совсем юным, но измученным, будто не отдыхал много столетий, будто он был человеком, у которого долго что-то болело, и тот уже не надеялся исцелиться.

– Ты и дальше будешь ходить за мной? Я не то чтобы критикую, но так сейчас люди уже не одеваются, – Жильбер нахально улыбается.

С одной стороны – малодушный страх, что Мэй правда не отвяжется, с другой – ну правда же, кто вообще сейчас носит такие уродливые тряпки! При первом взгляде – дорогие ханьфу с золотыми узорами, но потом становятся видны швы, порванные края, будто Мэй где-то зацепился за куст и оставил кусок одежд там, да и сами узоры тусклые, грязные даже. Неужели у него нет ничего более представительного?

– Это не имеет значения, меня все равно никто, кроме тебя, не видит.

– Почему?

– Вся роскошь красоты и тайного знания тебе, – провокационно откликается Мэй, явно припоминая свое корявое имя. – Они не могут меня увидеть, потому что не знают, как меня зовут.

– А если я расскажу им?

Листва с грохочущим шорохом вскидывается к небу, а потом обрушивается ему на макушку – в голове начинает звенеть, а дыхание на пару мгновений прерывается.

– Я очень надеюсь, ты этого не сделаешь.

А что ему остается, верно? Да и кому он расскажет? Сестре Франциске?

– Не сделаю.

– Ну и отлично, – хлопает в ладони Мэй, и звук этого хлопка разлетается во все стороны напуганным птицами, сорвавшимися со всех деревьев вокруг.

Мэй правда увязывается за ним, и его действительно никто не видит, что, впрочем, все равно вызывает массу проблем.

Оказывается, что общаться с Мэем – все равно, что нянчить маленького ребенка. У Джорджа был пятилетняя сестра, Виктория, и они периодически гуляли с ней по городу – впечатления были точно такими же: не свались в лужу, не дергай прохожих за рукава, не дразни уличных кошек. Из проблем с Мэем – еще и то, что его никто не видит, а от того все инциденты с пугающимися непонятно чего лошадьми, брызгами воды из стоящего во дворе ведра или съеденной за ночь кем-то еды ложатся на плечи Жильбера.

А еще – то, что в отличие от Виктории, Мэя нельзя было отговорить нести жука домой аргументом о том, что они разлучают его с семьей.

– Я хочу зайти туда, – заговорщически шепчет Мэй, тыкая пальцем в вывеску чайной.

– И люди будут думать, что я разговариваю сам с собой, да? – сварливо откликликается Жильбер.

– А какая тебе разница? Ты же все равно их больше не увидишь.

– А меня сдадут врачам как сумасшедшего.

– Зачем?

– У нас дома так бывает.

– А у нас нет, сколько веков не живу – никто никуда никого не отправлял. По крайней мере, за общение с духами точно.

– Конечно не отправлял, духов ведь не существует.

– А я, по-твоему, кто? – оскорбляется Мэй. За прошедшее время он успевает обрасти более детальной внешностью – смешной заколочкой с бубенчиком, которой тот закалывал хвост, браслетами из белых бусин на руках, проседью в волосах, той самой, сотканной из лунного света, но теперь вполне человеческой и добавляющей к его юному лицу несколько лет, хотя Жильбер бы в жизни не взялся определять, на сколько лет тот выглядел – слишком сложной была задача.

– Дух, – покорно соглашается Жильбер и мысленно расстается еще со связкой монет – на дегустацию всего чая, который Мэй сможет найти в этой лавке.

На ночь они остаются на маленьком постоялом дворе в том же городе, недалеко от чайной. Впрочем, точнее будет сказать, что остается Жильбер – Мэй куда-то пропадает почти посреди дороги, причем делает он это совершенно в своем стиле: Жильбер даже не замечает, в какой момент рядом никого не оказывается. Раз – и только ветер гонит по грязной дороге листья, да оберегающие талисманы над дверью шуршат, едва-едва не отрываясь.

Он снимает комнату, грызет безвкусный хлеб с чаем на ужин, рисует на клочке бумаги портрет Мэя, впрочем, не очень успешно – черты ускользают из памяти, как отражение в реке. Или, может быть, он уже просто разучился нормально рисовать – а ведь дома до сих пор должны лежать детские портреты Джинни.

Когда на небо уже заползает, сверкая белесыми боками, луна, по столу протягивается тень.

– Соскучился? – Мэй садится рядом, напрочь игнорируя нормы приличия. – Предательница Чан Э так быстро выктила луну на небо, я думаю, что успею до заката.

В волосах у него запутались цветы и веточки, а в воздухе разливается запах чего-то горьковатого. Первое желание Жильбера – отползти от него подальше со словами: «Я, конечно, понимаю, что ты великий сильный дух, и вообще тебя никто не видит, но можно же как-то и поаккуратнее быть? Тебя что, кубарем с горы спустили?», но потом он решает, что почему это двигаться должен он, если виноват Мэй?

– Отодвинься.

– Зачем? – Мэй искренне удивляется.

– Нет никакой необходимости сидеть так близко.

– Но мне нравится, – Мэй все же отползает, но крайне нехотя. Жильбер же замечает, что его волосы растрепались, а край ханьфу порвался.

– Где ты был?

– Кое-кого навещал.

Жальбер пожимает плечами, мало ли, сколько у того друзей. Или не друзей, судя по состоянию одежды – впрочем, даже в таком случае его это не касалось. Еще бы он начал разбираться в делах духов.

– А куда ты отправляешься? – интересуется Мэй. Как же вовремя – спустя столько дней их совместной дороги. Но, кажется, Мэю совершенно все равно, куда они идут, главное – сколько бед он может натворить по дороге.

– Пока не знаю, нужно решить.

– А зачем ты приехал к нам?

– Чтобы рассказывать людям о своей вере.

– О, и во что же ты веришь? – мгновенно спрашивает Мэй, заставив Жильбера замяться.

Мэй же уже над ним из-за этого подшучивал, так зачем снова спрашивает? Неужели ему правда интересно?

– Это сложно объяснить.

– Я весь внимание, – Мэй складывает руки на коленях и улыбается.

Неужели правда будет слушать? Звучало это абсурдно, но, раз хотел – можно было и рассказать.

– У нас существуют рай и ад, – начинает Жильбер. – А еще чистилище.

– Там души моют, что ли? – весело интересуется Мэй, на что Жильбер лишь оскорбленно фыркает.

Так пролетает больше трех часов – постояльцы приходят и уходят, хозяйка, высокая, тонкая, суховатая женщина, начинает тушить свечи, подходит к нему и спрашивает, не нужно ли принести что-то еще – Жильбер просит вина, а то оказывается пряным и сильно бьющим в голову, – а Мэй все сидит и слушает, только сверкает внимательно глазами, как потревоженная кошечка, и все болтает своим стаканчиком, расплескивая жидкость по капле на свое белое ханьфу, от чего то начинает казаться забрызганным кровью.

В голове шумит, и комната немного плывет, но Жильбер понимает, что хозяйка не задавала ни единого вопроса о том, с кем это он говорит, так что, вероятно, она этого не замечает. Свет единственной оставленной на столе свечи мягким полукругом падает на лицо Мэя – выразительное, с высоким лбом, прядями, спавшими на него, чуточку курносым носом, ямочкой на правой щеке от улыбки.

– И вы правда верите в того, кто умер за ваши грехи, позволив прибить себя к кресту? Ты в это веришь?

– Верю, – соглашается Жильбер. Или нет, наверное, он все-таки не очень верит, но это рядом с Джинни он может ругать свой приход на чем свет стоит, а с заморскими чудищами стоит аккуратнее, стоит защищать свою веру.

– А я как-то в эту веру вписываюсь?

– Не очень, – честно признается Жильбер.

Мэй хмыкает.

– Но ты подумай об этом как-нибудь потом, хотя ты первый человек, который так спокойно воспринял мое появление.

Жильбер пожимает плечами. Ему самому было сложно понять, почему его не пугал Мэй. То ли дело было в том, что он не до конца в него верил, то ли в том, что Мэй пока не сделал ничего пугающего, то ли потому, что, ну, это же Китай – мало ли, что тут для них нормально.

– Мне нужно бегать от тебя с воплями?

– Можешь попробовать, – смеется Мэй. Жильбер опирается подбородком на руку, но ставит ее как-то не очень удачно, в результате весь мир неожиданно смазывается, превратившись в отблески света. – Но сейчас у тебя вряд ли получится.

Мэй встает первым и протягивает ему руки – до жути холодные, такие, что Жильбера пробирает до костей, и он, кажется, даже немного трезвеет. Они же только недавно были теплыми, разве нет?

Что же случилось?

– Никогда до этого не работал нянькой, – поддевает его Мэй. А потом весело смеется, и в этом смехе слышится все: шелест травы на ветру, треск ломающихся веток, звон натянутой тетивы за секунду до того, как тебе между глаз прилетит отравленная стрела.

А просыпается Жильбер уже днем – солнце бьет в глаза, голова неприятно болит.

Мэй сидит на подоконнике – в такой позе, будто специально ждал его пробуждения, чтобы повыпендриваться.

– Спина не затекла? – желчно интересуется Жильбер.

– Нет, а должна была?

– Так тебе сколько уже лет?

Мэй хмыкает, оценив подколку.

– А почему ты думаешь, что много, может, мне лет двадцать?

– Потому что такие халаты носят только старики за сто, – Жальбер обводит рукой его одежду, с мстительным удовольствием отметив, как лицо Мэя расстроенно вытягивается.

– Так это модно.

– Было. Лет пятьсот назад.

– Глупости какие. Моя одежда красива всегда.

– Ну разумеется.

Мэй оскорбленно слазит с подоконника и втягивает голову в плечи, вновь очень напоминая потревоженную кошечку.

– Ты спрашивал, что мне от тебя нужно.

– Так ты, наконец, решил?

Мэй фыркает – точно кошечка.

– Вроде того. Не хочешь поездить со мной по городам?

– У тебя гастроли по устариванию всяких злобных проказ?

– Почему ты вообще решил, что я плохой дух? – уделяется Мэй.

– А разве есть хорошие? – искренне спрашивает Жильбер, почувствовав, что идет на мировой рекорд по выведению из себя разных духов.

– Разумеется, есть!

– И ты один из них?

Мэй одаривает его таким взглядом, что сразу стало понятно – разумеется, нет.

– Хорошо. Допустим, я не очень хороший, хотя это довольно сложно определить.

– И тогда смысл мне тебе помогать?

– Потому что тебе все равно нужно кому-то рассказывать про своего бога на кресте, а так ты будешь ездить со мной по городам, вот и найдешь свободные уши, на которые можно присесть.

– Ты настолько не веришь в мою религию?

– Ну, в нее я, может быть, и верю, а вот в то, что у тебя получится кого-то к ней приобщить – это навряд ли, – признается Мэй.

– Почему?

– Так ты поедешь?

Жальбер внимательно смотрит в его глаза – совершенно не китайские, черные, но с удивительной, змеиной зеленью где-то дне, которая сверкает от солнца, будто чешуя переливается.

Ну а что он, собственно, теряет? Едва ли сестра или архидьякон ждут от него, что он весь Китай обратит в христианскую веру, а так он хоть напишет им, что старается, вот, ездит по городам.

Да и хоть будет не один – потому что перспектива снова оказаться одному в этой чужой пугающей стране отражается болью где-то в позвоночнике. Жильбер не хочет. Больше не хочет – даже если компанией станет неуравновешенный и якобы злой дух.

– Поеду.

* * *

На этих словах господин Эр замолк.

– А дальше? – требовательно попросил Сунь Ань.

– А дальше будет когда-нибудь потом.

Сунь Ань надулся, фыркнул, обиженно спрятался под одеяло. Он и сейчас так любит делать.

– И как, твои детям понравилось? – интересуется Сунь Ань, залезая на кровать и накидывая себе одеяло на плечи – то ли замерз, то ли ему так удобнее.

– Это не мои дети.

– Да брось, – фыркает тот. – Они тебя обожают.

– Потому что я их слишком сильно балую.

– Ну и правильно, расстраивать их будут родители.

Чжоу Хань садится на кровать рядом с Сунь Анем и утыкается носом ему в плечо.

– Мне кажется, я все делаю не так.

Сунь Ань убирает пряди волос от его лба – Чжоу Хань старался стричься коротко, но из-за кучи дел последнее время не успевал, и сейчас волосы отросли и лезли в глаза. Сунь Аню, кажется, нравилось, хотя он неутомимо дразнил его принцессой. Кто бы что ни говорил – сам Сунь Ань из принципа отращивал длинные и сейчас уже мог закалывать их в хвостик, который смешно топорщился и подпрыгивал при ходьбе.

– Почему?

– Мне кажется, мы что-то упустили, – он замолкает, а потом вдруг переводит тему. – Ты знаешь, я хочу попробовать еще раз поступить в университет.

Сунь Ань молчит пару мгновений, а потом говорит:

– Прости.

Чжоу Хань так и знал – именно эти слова будут первой реакцией. Он мысленно вздыхает, но вслух произносит лишь:

– Ты не виноват.

Строго говоря, Сунь Ань правда виноват, ведь Чжоу Хань уже поступил и даже отучился семестр – блестяще, надо сказать, а потом его отчислили, потому что Сунь Ань попался на раздаче каких-то провокационных листовок у здания университета.

Только вот Чжоу Хань всегда ставил благо Сунь Аня выше своего, и поделать с этим ничего не мог – он мог попытаться оспорить отчисление и подставить Сунь Аня, но выбрал смириться и позволить тому дальше творить что-то сомнительное, просто потому, что знал, как тому это важно.

– Обязательно попробуй.

– Ты готов слушать, как я снова учу материал для экзаменов?

– Конечно, готов, такими темпами я получу образование быстрее тебя.

– Там все на французском.

– Какой кошмар, – Сунь Ань округляет глаза, и они оба улыбаются.

В этот момент в дверь стучат.

– Мне можно? – раздается требовательный голос Морганы: кажется, если они не откроют, та ее выломает и войдет сама.

– Заходи, – разрешает Чжоу Хань, даже не думая попытаться сесть ровно и прилично.

– Вы бы собираться начали, – хмыкает Моргана. На ней пестрое оранжевое платье и клетчатый платок. Волосы она заплела в свободную косу – и ей невероятно идет. Чжоу Хань лукаво смотрит на Сунь Аня, а тот тыкает его в бок, мол, хватит ехидничать, мы с ней только целовались, больше ничего не было, хватит уже припоминать.

О, он определенно будет.

– Мы в процессе, – отвечает он Моргане.

– Я слышала, вы обсуждали университет, – она садится на пол рядом с кроватью Сунь Аня.

– Да, я хочу попробовать поступить еще раз.

– Мы с одной моей знакомой в том году несколько раз пролезали на лекции, но потом нас выгнали, назвав вандалками, – рассказывает Моргана. – А разве это мы вандалки, а не те, кто нас выгнал? А потом я хотела пойти на занятия рисованием, но мне сказали, что можно только натурщицей, вот ведь!

– Тогда ты тоже приглашаешься на вольные курсы повторения материала от Чжоу Ханя, – фыркает Сун Ань. – Из минусов – он обожает повторять одно и то же раз по десять.

– Замечательно, – соглашается она. – Но сначала Лондон, я сто лет не была дома, очень туда хочу, а вы рушите мне все планы, валяетесь тут! – она легонько пинает их носком ботинка.

– Не ворчи, – просит Сунь Ань.

– А ты меня не затыкай.

– Перестаньте ссориться оба! – вздыхает Чжоу Хань, чем вызывает их смех.

– И вообще, это он мешает мне собираться и отвлекает разговорами, – мстительно сообщает Сунь Ань.

В итоге уезжают они в конце недели: Чжоу Хань подключает все свои способности к организации, почти не ссорится с Морганой и в итоге собирает и себя, и Сунь Аня – не переставая, разумеется, ворчать о том, что тот умеет вещи только раскидывать, а не организовывать обратно.

И на поезд они чуть не опаздывают, но все же успевают – Чжоу Хань успел поймать билеты в купе, поэтому сам Чжоу Хань залезает на верхнюю полку, оставляет Сунь Аню нижнюю со словами, что сверху тот свалится, а Моргане весь блок с другой стороны.

– Я всегда мечтал побывать в Англии, – рассказывает Чжоу Хань. – Мне кажется, там очень красиво.

– А во Франции не красиво?

– По-другому, – качает головой Чжоу Хань. – Знаешь, если бы я умер, я бы хотел, чтобы меня похоронили именно там.

– Ну до этого же еще далеко, – улыбается Моргана.

– Кто знает.

– Прекращай, – Сунь Ань тыкает его локтем в бок. – Нагоняешь тоску.

– Хорошо, не буду, – кивает Чжоу Хань.

И правда – расстраивать Сунь Аня нет смысла, тот только начнет переживать, а Чжоу Хань этого не хотел. Да и как он мог объяснить Сунь Аню, что его тянет к этим сырым английским туманам, ледяной воде рек, темным мхам? Что он представлял, как его прах – а он хотел, чтобы это был именно прах – развеивают над круглым, как зеркало, озером? Странные мысли для человека, которому едва исполнилось двадцать, но они не отпускали его – это было похоже на тугую веревку в сердце, которая при любом сопротивлении натягивалась, прорезая его мышцы и кости.

Они еще немного возятся, пытаясь устроиться поудобнее, Сунь Ань отвоевывает большую часть пространства и довольно смеется.

– Вы так близки, – замечает Моргана. – Со скольки вы друг друга знаете?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Сколько себя помню. С самого детства, наши дома были по соседству.

– Вы дружили вдвоем или был кто-то еще?

– Была девчонка, Ван Сун, но она осталась там, господин Эр не забрал ее.

– Почему?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Не знаю. Она просто не поехала, я не помню, почему.

– А господин Эр откуда взялся?

С этим вопросом Сунь Ань оборачивается к Чжоу Ханю.

– Мне кажется, он просто жил в нашем городе. Мы никогда не спрашивали у родителей, откуда он взялся.

– И у него самого тоже?

– Он не любит говорить о своем прошлом, никогда не отвечает, если начать расспрашивать.

Моргана глубокомысленно кивает.

– Наверное, это хорошо, что у вас был такой человек. И что вы были друг у друга.

– У тебя никогда не было подруг? – удивляется Сунь Ань.

– Близких нет.

– Мне кажется, вы бы могли поладить с Ван Сун, – замечает он.

– Да? Почему? – интересуется Моргана.

И правда, Сунь Ань, почему? Чжоу Хань внутренне хмыкает, но вслух ничего не говорит – пусть попробует объяснить это словами, ведь на это не хватит на китайского, ни французского, а последний Сунь Ань и так знает плохо, просто потому, что в речи нет слов, способных описать странное, горькое, жгущее ощущение силы, которое исходит от этих девушек, словно они – огонь, бегущий по сухому полю и взметающий косами пламя в воздух.

– Потому что… Как бы сказать, вы обе… Сложные? Гордые? Упрямые? – заминается Сунь Ань.

– Сколько ей было лет, когда вы уехали? Она могла столько раз измениться, – смеется Моргана. Солнечный свет скользит по ее носу и щекочется, заставляя ее чихнуть.

– Не думаю, что она сильно поменялась. Она не такая.

– Тогда ей должно быть очень сложно там, в Китае.

Чжоу Хань внимательно смотрит сначала на Сунь Аня, потом на Моргану. Удивительно так – как им спокойно и хорошо вместе, как легко им обсуждать что-то. Он сам так не умел – ему нужно было совершать усилие над собой, чтобы понять, как лучше общаться с человеком, что ему можно говорить, а что нет. С Сунь Анем было проще – ему он мог говорить все, как бы неприятно или сложно это ни звучало.

Он до сих пор помнил, как однажды выпил слишком много – это случилось вскоре после отчисления, он тогда пришел домой поздно ночью, расшумелся, опрокинул вешалку, а потом долго сидел на кровати и ругался на Сунь Аня, называл его проблемным, винил в своем отчислении, а утром Сунь Ань обнимал его, собирал разбросанные вещи, говорил, что все нормально, извиняться на надо, он сам все прекрасно понимает и не обижается, и они, по сути, квиты. Тот день они почти полностью просидели дома – что-то читали, кажется, «Отверженных», потом поцапались за трактовку сцены, потом вместе готовили шоколадное печенье, и Чжоу Хань до сих пор, когда вспоминал эту сцену, ощущал легкость – потому что знал, что Сунь Ань действительно не обижался, что все хорошо.

Вот и сейчас – они сидят рядом, и он чувствует странную, абсолютную уверенность в этом человеке, словно все всегда рядом с ним будет хорошо. Должно быть хорошо.

– Я бы хотела однажды с ней познакомиться, – говорит Моргана.

Она сложная девушка – сложнее многих людей, с ней у Чжоу Ханя никогда не получалось общаться хорошо. Она много злилась, много язвила, много спорила – и у него так и не вышло найти к ней подход. Она была чужой страной, в которую его не пускали.

Ему хорошо было в Китае – хотя его и злило, что даже в мыслях он называл свою страну именно так, привык уже, – он понимал его, чувствовал, там были те, кем он дорожил. С Францией ему пришлось смириться, пришлось даже полюбить, потому что Сунь Ань ее любил, и иного выхода не оставалось. А Моргана была Англией – холодной, мрачной, где туманы пряжей наматывались на крыши домов, а мхи обгрызали камни по краям.

Англией, где он хотел бы умереть, но не хотел бы жить.

– Может быть, однажды получится, – пожимает плечами Сунь Ань.

– Ты думаешь, мы еще сможем попасть домой? – удивляется Чжоу Хань.

– А ты не согласен?

– Мне кажется, мы уже здесь навсегда.

Сунь Ань тревожно хмурится, и Чжоу Хань жалеет, что сказал это. Может быть, не стоило так его расстраивать?

Все же всем людям нужно во что-то верить.

– Ты же можешь писать ей письма, – решает Моргана.

– Кому? Зачем?

– Ван Сун. Просто так, чтобы сказать ей то, что хотел бы сказать.

– Мне кажется, я ничего не хочу, – задумчиво решает Сунь Ань. В целом, это логично – они же столько лет не виделись, наверное, Ван Сун их и не помнит.

– А родителям?

Сунь Ань опускает голову, и пряди волос падают ему на лоб.

– Не уверен, что они захотят меня слушать.

Поезд оглушительно ревет, потом немного тормозит, и они с Сунь Анем чуть не летят на пол.

– Дурацкие поезда, – ворчит Моргана и залезает на койку с ногами.

Ночью Чжоу Хань почти не спит – ему оказывается сложно расслабиться в незнакомом месте, поезд громко стучит колесами, за окном проплывают огоньки поселений. Интересно, как там живется людям – они будто постоянно в состоянии землетрясения, еще и грязно должно быть жутко.

В Китае железных дорог не было, а у них в деревне не использовались даже какие-то особенные машины. Однажды отец брал его с собой в город – они дошли до порта, где Чжоу Хань так хотел увидеть большие корабли, но увидел только маленькие лодочки. Те стукались в прилив о пристань и скрипели, когда на них вставали, проседая почти до самого края. Около них мотались пожилые рыбаки и какие-то мелкие дети. В смысле, еще меньше Чжоу Ханя.

– А такие лодочки во всех городах? – спросил тогда Чжоу Хань.

– Не знаю, – пожал плечами отец. А потом рассказал, что в этих лодках многие прямо и живут.

В Париже все думали, что в Китае нет нового оружия и там живут не очень умные, слабые люди, на Чжоу Ханя они смотрели сверху вниз, сначала презирая, потом, поняв, что он очень умный, сочувственно, мол, вот ведь не повезло родиться не французом, поэтому о том, какие лодки были в других городах, тот так и не узнал. Но долго думал, что жить в лодке так замечательно – можно ведь просто отвязать ее и уплыть так далеко, что никто не найдет. Только Сунь Ань, может быть, но просто потому, что Чжоу Хань этого захочет.

Во Франции тоже были пристани и доки – там стояли внушительные, большие корабли, они шумели, гремели, скрипели, и Чжоу Хань думал, что маленький мальчик в его душе был бы в восторге. В городе, куда они прибыли сначала и название которого Чжоу Хань не запомнил, те тянулись вереницей вокруг города, в Париже они были гораздо чище и меньше, но все равно казались пугающими.

Еще в том городе Чжоу Хань увидел станки, прядильные машины и какие-то монструозные точильные приспособления. С похожими сейчас возился Сунь Ань, только в Париже они были сложнее, а там, дома, совсем простенькие. Они чинились ударом по боку машинки, натужно скрипели во время работы и выдыхали черные пары какого-то дыма прямо в лицо.

– Они как монстры, – прошептал Чжоу Хань.

– Может, они и есть монстры, – хмыкнул отец.

– Тебе не нравится?

– А что в этих уродцах может нравиться?

Чжоу Хань потом рассказал об этом Сунь Аню, а тот авторитетно решил, что просто его отец не разбирается во всем этом. Сейчас сам Сунь Ань ругался на «эти проклятые железки», впрочем, скорее в любовью.

Поезд снова свистит, Чжоу Хань морщится и переворачивается на другой бок.

Огоньки за окном пропадают.

Как и следовало ожидать, Сунь Ань вносит хаос даже в выверенную и спланированную поездку – они договариваются встретиться с Морганой у отеля, но Сунь Ань где-то теряет свой чемодан и его приходится искать по всему вокзалу, потом они садятся не на тот трамвай, и тот, довольно подпрыгивая на колдобинах, увозит их куда-то в пригород Лондона.

Сунь Ань смеется, стоя прямо на порожке, так, что Чжоу Ханю приходится держать его за плечо, чтобы тот не свалился, и в какой-то момент они по-дурацки больно стукаются носами.

– Почему нельзя было посмотреть расписание нормально? – ворчит Чжоу Хань.

– Ну так же не интересно! – фыркает Сунь Ань.

Потом людей на платформе становится чуть меньше, и у них появляется возможность встать нормально.

– Моргана нас сгрызет.

– Думаю, она не против, она очень хотела сама погулять по Лондону.

– Только не говори, что ты специально увез нас черт знает куда, чтобы дать ей время на то, чтобы поотдыхать в одиночестве.

Сунь Ань пожимает плечами.

– Тебе правда так не нравится?

Чжоу Хань округляет глаза, но, откровенно говоря, сколько ни копайся, он бы не смог найти в своей душе злость на этого человека. Просто Сунь Ань был таким – шебутным, неорганизованным, беспокойным, и ему всегда это нравилось, просто потому, что сам Чжоу Хань был замкнутым и мрачным, и ему нужен был кто-то, кто немного оживлял его темное царство уныния. Так что нет, не то чтобы ему прямо совсем не нравилось.

Он, скорее, ворчал для профилактики.

– Красиво же, – замечает Сунь Ань, а потом весело щурится, так, что тоненький детский шрам у глаза изгибается, словно тоже улыбается, а в глазах начинает сверкать что-то очень злоехидное и довольное.

– Ага, – кивает Чжоу Хань.

– Да ты не туда смотришь! – Сунь Ань берет его за плечи и разворачивает в другую сторону. – Там поля.

И правда – поля. Зеленые с золотыми проседями, так далеко, куда только хватает взгляда, а над ними – синее небо с завихрениями серых облаков, будто старая ткань пошла дырами, а потом ее аккуратно залатали пряжей.

– А ты ехать не хотел.

– Ты не мог знать, что тут есть такие поля.

– Ну и что? – смеется Сунь Ань. – Прекрати дуться, – и тыкает его пальцем в щеку.

– Я не дуюсь.

– Куксишься.

– Откуда ты только такие слова выучил?

– У нас в типографии работает русский, ты не представляешь, сколько матерных слов он знает! – довольно делится Сунь Ань, за что Чжоу Хань только пихает его в бок.

Когда они доезжают до конечной, приходится повозиться, чтобы понять, откуда им теперь нужно уезжать обратно, точнее, разумеется, возится только Чжоу Хань, как единственный знающий английский, а Сунь Ань его морально поддерживает – мотивацией, ведь более невыносимых людей, чем сам Сунь Ань, не существует, а значит, Чжоу Хань все вытерпит.

– Только попробуй выйти не на нужной станции, – грозит Чжоу Хань, когда они садятся на трамвай в обратную сторону.

Разумеется, выходят они не на нужной. Сунь Ань спрыгивает вниз, довольно озирается и подмигивает ему.

– Дальше можно пешком, – и раньше, чем Чжоу Хань успевает схватить его за воротник и втащить обратно на платформу, трамвай уже укатывается дальше, переваливаливаясь на горках.

– А доехать было нельзя?

– Пойдем, тебе понравится!

В целом, ладно. Не то чтобы Сунь Ань был полностью прав – Чжоу Ханю не сильно понравились улицы, где они сто раз заблудились: это были мрачные, темные, грязные переулки, парочка красивых площадей, один сквер и снова старенькие узенькие улочки, – но Сунь Аню нравилось, и это уже было неплохо. Тот широко распахивал глаза, много улыбался, даже собрал веночек из цветов в сквере, правда, тот довольно быстро развалился, но важна же была, в первую очередь, попытка.

– Ну что, Моргана уже нагулялась? – ехидно спрашивает Чжоу Хань, когда они под вечер все же доходят до гостиницы.

– Думаю, что да, – в тон ему откликается Сунь Ань.

– Ну и замечательно.

Чжоу Хань вспоминает, что в сказках господина Эра был похожий случай – когда священник и дьявол заблудились в полях и долго не могли выйти, плутали и плутали, а потом остановились в маленьком поселении у горы, в котором жили волшебные лисички, которых называли звенящим хули-цзин.

* * *

Первая же деревенька приводит Жильбера в ужас. Наверное, ему стоило как-то к этому подготовиться, понять, что раз он согласился поехать куда-то с нечеловеческим существом, то ничего хорошего этого не сулит – но все равно оказался не готов. Из-за него умерла девушка – а потом он сам же смотрел, как тело той, кто еще пару дней назад ругался с ним и доказывал, что она не будет жертвовать собой ради помощи город, кладут в землю.

Мэй же ничего не говорил, он вообще казался поразительно немногословным: рассказал, что в деревне засуха, что хотят провести обряд выставления шаманки[28], что девушка, которая реально могла бы помочь, отказывается это делать. А потом лишь смотрел. И сочувственно качал головой, глядя на то, как отчаянно Жильбер пытается ее уговорить и доказать, что это не опасно.

Кто же тогда знал, что женщины умирают под палящим солнцем и именно этого от них и ждут?

После похорон Мэй хватает Жильбера и тащит его куда-то в поле, располагающееся недалеко от деревни. Там очень красиво – холмы, река, их опоясывающая, и поля во все стороны, на сколько хватает взгляда. Пустые поля, только трава колышется на ветру.

Мэй говорит, что хочет что-то там найти, разве что Жильбер так и не понимает – что именно. Они долго ходят по полям недалеко от маленькой деревушки, Мэй что-то пытается раскопать, но в итоге расстроенно садится на землю и прикрывает глаза. Он выглядит удивительно жалким в этой позе – ноги подогнуты, руки прижаты к животу – будто не великий и сильный дух, которого Мэй хочет из себя строить, а потерявшийся ребенок.

– Может быть, и не здесь.

– Что ты ищешь?

– Кое-что важное.

Мэй темнит всегда – поэтому Жильбер решает дальше не унижать себя расспросами, но и помогать не лезет, пусть себе копается, если очень сильно хочется, это точно не проблемы Жильбера.

Еще спустя примерно час Мэй откапывает чьи-то кости. Вполне вероятно, человеческие, потому что едва ли у животных их было столько.

– А они не заразные? – с сомнением интересуется Жильбер, наблюдая, как Мэй раскапывает вокруг них ямку.

– Ну, тебе их трогать точно не стоит, – соглашается Мэй.

Кости совсем старые – начинающие рассыпаться, гнилостно-желтые. Жуткие, честно говоря. И кому вообще пришло в голову закапывать их здесь?

– Чьи они?

– Одной шаманки. Ее семья пришла на эти земли вслед за маньчжурами, но так и не прижилась.

– Настоящей? – удивляется Жильбер. – А почему ее кости в поле?

Мэй смотрит на него удивленно.

– Конечно, настоящей, зачем мне кости шарлатанки? Это жертва земле, такое знать надо.

– Ну и откуда мне знать? Может быть, ты из них браслет сделать хочешь.

Жильбер запоздало понимает – не стоило этого говорить. Да, он устал, злился, голову давно напекло, но эти слова были жестокими, грубыми. Не его словами – или, может быть, как раз его: словами человека, который не понимал, что для Мэя эти кости могут значить. В голове почему-то всплывают образы разрушенных парижских соборов, которые напоминали развороченные кости великанов из легенд. Жильберу, в сущности, было все равно на религию, как бы он ни пытался доказать себе обратное, но соборы было жалко даже ему.

Что уж говорить о волшебном существе, каким бы противным и странным оно ни было.

И правда – глаза Мэя темнеют, будто тучи набегают на ясную луну. Они у Мэя всегда были человеческими – чуточку пугающими, с золотыми искрами на дне, но не сильно чужими, а сейчас мрак заливается в уголки глаз, налипает на длинные ресницы.

– Не говори о том, чего не понимаешь.

– Ты сам сюда меня позвал, – Вирджиния называла это «глупость и безрассудство». Когда Жильбер понимал, что сделал глупость, но отказывался признавать. – И сам заставил носиться по лесам еще недавно. Снова шаманки? Откуда их тут столько?

– Их столько везде, – Мэй поднимается, подходит ближе. Ткани его одежд тянутся по земле, напоминая змеиный хвост. Сейчас Жильбер как никогда чувствует, что имя он выбрал ему неправильное. Сейчас Мэй не красив, он ужасен, тем самым нечеловеческим ужасом, какой ощущаешь ночью в пустой комнате, когда видишь, как молния ударяет в дерево, когда смотришь на обломки кораблей, разбитых штормом о скалы. Огни в его глазах сверкают голодно, черты лица заостряются. Наверное, меняется что-то еще, но Жильбер может смотреть только на эти глаза.

– Зачем ты привел меня с собой? Ходил бы по своим шаманкам в одиночку.

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Не скажу.

– Так как я тебе тогда помогу?

– Я разберусь сам.

Вирджиния, кстати, тоже всегда так говорила – что разберется сама. А потом плакала ночью в своей комнате, когда думала, что ее никто не слышит.

Неужели Мэй тоже думает, что он годен только на то, чтобы присутствовать рядом и морально поддерживать?

– Ну так и разбирайся сам!

Жильбер делает шаг назад, а Мэй только равнодушно на него смотрит.

– И тебе совсем неинтересно.

– Зачем ты привел меня в ту деревню?

– Ты испугался?

Конечно, испугался! Когда почти рядом с тобой умирает девушка, которой ты сам посоветовал в сердцах пожертвовать собой, не рассчитывая, что она действительно послушает – это страшно.

Ни одна девушка во Франции так бы не поступила. Побила бы его стулом или скалкой – а эта с решительным взглядом пошла на смерть. И теперь снова – кости какой-то девушки на месте, где их не должно было быть.

– Нет.

– Врешь.

– А если она была одержима?

– Кем? – смеется Мэй. – Неужели ты хотел провести обряд изгнания? Как эти ваши священники? Я видел, как это делается, больше похоже на допрос и пытки, чем на спасение.

– Зачем тебе эти кости? – повторяет вопрос Жильбер.

Мэй поворачивает голову в сторону раскопанной им земли. Подходит ближе. Снова присаживается у ямы. Со спины он выглядит удивительно хрупким – сквозь ханьфу проступают острые позвонки, плечи кажутся совсем узкими. Будто это Мэй – еще одни кости, оставшиеся валяться в земле.

– Я кое-что пытаюсь найти.

– Это я уже слышал.

– Больше мне нечего сказать.

– Хорошо, то, что ты ищешь – здесь? – Жильбер осторожно подходит ближе. Мэй встает, а потом резко поворачивается, и его длинные волосы бьют Жильбера по носу.

Вот ведь! Обиделся. Или просто ерепенится.

– Нет.

– Тогда мы можем уйти?

Мэй несколько минут молчит.

– Да, думаю, можем.

– Не забудь закопать их.

Но как Мэй будет это делать, Жильбер уже не смотрит – разворачивается и начинает идти в ту же сторону, откуда они пришли.

– Дорога в другой стороне, – кричит ему Мэй.

– Так мы же…

– Дальше нам на другую надо.

Что ж, Жильбер решает не спорить.

А сейчас они снова куда-то едут в жутко раскачивающейся повозке, и голова Жильбера трещит от боли – то ли из-за болтовни Мэя, то ли из-за солнца, и в итоге он измученно утыкается лбом Мэю в плечо. Думает, что, наверное, не стоило с ним ругаться. Только как еще выразить ужас, нарастающий в душе каждый раз, когда тот творит магию? Как объяснить ему, что он до сих пор не верит – ни в магию, ни в, вероятно, существование Мэя?

– А ты божество? – спрашивает вдруг он.

– Мы же уже говорили об этом, – в голосе Мэя Жильбер слышит улыбку.

– Да, но ты тогда так и не ответил.

– Я был когда-то божеством.

– А сейчас?

– А сейчас я копаюсь в ямах и ищу чужие кости, – улыбка превращается в невеселую усмешку.

Осознавать это сложно. Жильбер не верил в Бога – благо Робеспьер и Марат достаточно постарались, чтобы парижане, а вслед за ними и вся Франция, не слишком-то уважали этого мужчину на кресте. Проще было верить в силу императора, он-то хотя бы был живой (пока ему не отрубили голову, разумеется), но и в императора из-за тех же Робеспьера и Марата верить не сильно хотелось. Можно было верить в людей, чем Жильбер упорно и занимался, благо перед глазами был идеальный пример – Вирджиния, идеальный образец мира, выкованного революцией, – она не верила ни в бога, ни в императора, только в женщин.

В Китае в людей верить не получалось – они были молчаливыми, трудолюбивыми, замкнутыми, смотрящими на него с ненавистью. Может быть, ненависть была персонально для него, может быть, нет. Тут не было фабрик и заводов, мало высоких зданий, в основном – домики не выше пяти этажей даже в городах. Зато тут верили в богов – даже таких жалких, как Мэй.

Во Франции дома богов разрушали, а если было нужно, создавали новых – как Сен-Жюста, ангела смерти, только разве это было то же самое, что вера в мертвых в Китае?

Разве можно верить в мертвого, который не сделал ничего полезного?

Может быть, поэтому и Мэй был таким слабым – в него никто не верил?

Жильбер не мог его уважать. Просто не получалось заставить – как можно быть таким жалким, как можно подчиняться захватчикам, что эти маньчжуры, что европейские страны?

Если бы Жильбера спросили, кому он желает победы в этом противостоянии, он сказал бы, что Великобритании и Франции. Не потому, что сам был французом. Нет, просто потому, что это было бы достойно, потому что вдруг бы у них получилось привнести хоть немного жизни в этот мертвый, потерявшийся в своих иллюзиях край.

– Кем была та девушка? – решается спросить Жильбер.

– Настоящим чудом.

– Ты про всех так говоришь.

– Она умела видеть духов.

– Так я тоже, получается, тоже чудо?

– О, ты тоже то еще чудо, – довольно соглашается Мэй. – Но духов ты видеть не умеешь, а меня заметил, потому что я этого захотел.

Вот это новости – от них Жильберу ужасно хочется столкнуть Мэя с повозки, но он дипломатично держится.

– И зачем тебе нужна была ее смерть?

– Мне не это было нужно.

Отлично, кажется, они выходят на новый виток спора.

– Ты говорил, что тебе к ней нужно.

– Но не говорил, что хочу ее смерти.

– Ну так и молчал бы вообще, – в сердцах отзывается Жильбер и морщится от того, что из-за возгласа голова начинает болеть еще сильнее.

– Ну и молчу, – оскорбленно отзывается Мэй, впрочем, его хватает минут на пять. – Так вот, у нее была сестра, и еще…

Жильбер несчастно пихает его в бок.

– Можно немного тишины, ну пожалуйста?

– Пить меньше надо, – ворчливо отзывается Мэй. Учитывая, что Жильбер и не пил ничего, как и не ел, – в основном стараниями Мэя, умудрившегося-таки заблудиться на дорогах, – упрек звучит в высшей мере обидно.

Но тишиной все же обеспечивает – и еще какое-то время они едут в молчании, после чего не выдерживает уже Жильбер.

– Хорошо, она умеет общаться с духами – и что в этом такого важного?

– В наше время это дано очень малому кругу людей.

– Раньше таких было больше?

– Конечно! – кивает Мэй. – Можно было выйти на улицу и увидеть множество тех, кто знает речных духов и лисиц-оборотней.

– А что изменилось сейчас?

– Не те времена. Людям просто это больше не нужно.

– У меня дома очень любят сказки.

– Это не сказки, – возражает Мэй. – Сказки любят и у нас, потому и с духами никто больше не разговаривает. Это слишком страшно.

– А та девушка не боялась?

– Думаю, у нее нет выбора.

– И как ты про нее узнал?

– Я знаю обо всем, что происходит на моей земле.

Эта фраза звучит уже как-то совсем туманно, но Жильбер решает не переспрашивать. Мало ли что Мэй имел в виду. Все же кое-какие вещи из своего не особо усердного обучения на священника он извлек – например, что не стоит спорить с нечистой силой.

Жильбер прикрывает глаза, пытаясь решить, когда голова болит сильнее – в таком положении или все же с глазами открытыми, а потом повозка резко тормозит, он ударяется затылком о бортик и пока пытается пережить новую вспышку боли, слышит от возницы:

– Дальше только если пешком. Мне в другую сторону.

Только этого еще не хватало! С возницей договаривался Мэй, поэтому Жильбер не был в курсе, что довезут их не прямо к нужному дому.

– Да ладно, – возмущенно решает Жильбер, а потом гневно оборачивается к Мэю. – И куда мы отправимся дальше?

– Я думаю, тебе стоит отдохнуть.

– Это не обязательно.

– Ты расстроен.

– Любой бы расстроился, если бы почти на его глазах умерла девушка!

– Но ты сам сказал ей сделать это.

– Нет, – зло возражает Жильбер. – Это ты виноват, ты привел меня туда.

Мэй замолкает, кажется, не находя слов.

– Я…

– Ты знал, чем это может закончиться, но все равно попросил меня пойти с тобой.

– Но я не мог заставить тебя что-то говорить.

Жильбер хмыкает, но больше ничего не говорит. Если Мэю нравится отрицать свою вину – пусть отрицает.

Когда они доходят до маленького городка, спрятанного под горой, наступает вечер. Голова в этот момент уже почти раскалывается, и Жильберу все же приходится опереться на Мэя, чтобы идти дальше, но делает он это сурово, с достоинством. Молча.

Мэй поддерживает его под руку, но тоже молчит. В такие моменты он Жильбера пугает – потому что не слышно ни его дыхания, ни шагов. Только ветер гонит по земле листья, только травы шуршат тихо-тихо, только где-то вдалеке журчит ручеек.

Гора почти нависает над городком – как меч, занесенный над головой. Высокая, с редкими деревцами, взбирающимися на вершину, и крошечный город, жмущийся к ее подошве, будто прося защиты.

– Мы останемся здесь?

– Не переживай, эта гора стоит тут уже тысячи лет и до сих пор не рухнула, – хмыкает Мэй.

Жильбер решает больше с ним не разговаривать – натерпелся. Думает, что покажет таким образом свою гордость, только вот Мэй тоже ничего так и не говорит до вечера. Договаривается с какой-то хозяйкой остаться на ночь у нее, долго сидит в тишине, сверкая золотыми глазами в потемках, будто напуганная кошка, а потом пропадает. И не появляется даже наутро.

Может быть, решил таким образом извиниться – хотя не очень понятно, в чем именно заключается извинение.

Жильбер же, предоставленный самому себе, сначала недолго шатается по городу, потом болтает с местными торговцами, ради отчетности рассказывает им про Христа, но не сильно воодушевленно, будто не чувствуя на это право.

И сам город оказывается удивительно тихим – во Франции даже деревушки казались громче, суетливее. Здесь же не происходит ничего – бегают дети, меж домов снует пара кошек, едва слышно переговариваются люди, но похожа обстановка, скорее, на сон, где все вокруг – лишь декорации, а он, Жильбер, главный герой.

И без Мэя оказывается пусто – куда вот он только делся, когда так нужен?

Еще час Жильбер тратит на то, чтобы прогуляться у самой горы. Там туда-сюда снуют странные мотыльки с большими крыльями – и бесстрашно садятся ему на руки, когда он протягивает их вперед.

– Это маленькие духи, – говорит Мэй, снова возникая из ниоткуда. – Многие пропали, а эти остались, их люди за бабочек принимают, вот им и живется хорошо.

Жильбер переводит на него взгляд. Выглядит Мэй более уставшим, чем вечером – будто не спал, если ему вообще нужно спать, или будто занимался чем-то не очень приятным.

– Где ты был? – против воли вырывается у него вопрос. Мэй поднимает на него насмешливый лукавый взгляд.

– Да так, то тут, то там.

Интересно, а зачем Мэй таскается по всем этим колдобинам с Жильбером, если может так легко оказаться, где душа пожелает?

А, ну, у него же нет души. Тогда как пожелает его взбалмошный, щедрый на проказы и хитрости, мозг.

– Это нечестно.

– Что именно?

– Что ты просишь помогать, но не доверяешь мне.

Мэй хмыкает.

– Поверь, тебе самому будет спокойнее, если ты не будешь знать.

Жильбер ему легко верит, а потому замолкает. За последние дни они и так ругались слишком часто – зачем же еще раз?

Мэй протягивает руку к его и касается крылышек мотылька. На его ладони – царапины и ранки, которых тоже вчера не было.

– Мы же не просто так приехали именно сюда?

– Мне нужно встретиться с моей… знакомой.

– Возлюбленной, что ли? – Жильбер моментально замечает эту заминку в ответе и не может не поддразнить.

– Конечно, нет! – Мэй выглядит настолько возмущенным, что Жильберу даже смешно становится.

– Почему?

– Потому что такие, как я, не умеют любить. Нас такими создали, – Мэй пожимает плечами. – А эта девушка… Просто я ей не очень нравлюсь, а потому подругой ее сложно назвать, но мы знаем друг друга достаточно давно.

– И где нам ее искать?

– О, нигде, я уже тут, – голос у женщины за его спиной низкий, чуточку насмешливый. – Эта ящерица снова рассказывает сказки, чтобы вызвать жалость?

Когда Жильбер оборачивается, он видит молодую женщину – невысокую, худенькую, с рыжими ленточками в волосах. Очень красивую – только вот с лисьими, золотыми глазами и узким росчерком зрачка в центре.

Вечером, когда гостья уже покидает дом, Жильбер решает, что ему все привиделось. Точнее было бы сказать – просто растворяется в сумерках, шаг там, шаг там – и к кустам бежит маленькая лисичка.

– Их таких мало осталось, – говорит Мэй за его плечом.

– Тоже из-за того, что люди не верят в сказки?

Формулировка, выбранная Жильбером, Мэю явно не нравится, но он ничего не говорит, только упрямо поджимает губы, выглядя при этом смешно – как обиженный ребенок.

– Если тебе нравится так считать, то да.

– Ты хочешь попробовать сделать так, чтобы их стало больше?

– У меня не получится.

Жильбер хочет поддеть его, сказать, что какой же это из Мэя сильный дух, раз он на такое не способен, но он смотрит на Мэя, на тихую, горькую печаль в его глазах с почти потухшими огоньками, и не решается.

Потом поддразнит из-за чего-нибудь.

Девушку-лисичку звали Шэнь Сяомин. Мэй сказал, что ее имя означало «рассвет», и Жильбер подумал, что это имя звучит так обнадеживающе для той, чей род вымирает. Впрочем, он так и не понял, зачем она пришла к Мэю. Или, что вероятнее, Мэй пришел к ней.

Они о чем-то болтали – быстро, бегло, потому Жильбер запутался еще на первых пяти минутах и дальше вникать перестал. Шэнь Сяомин много смеялась, пару раз показала Мэю язык, сверкала радостно глазами и, кажется, получала удовольствие от того, что дразнила Мэя.

Тот говорил меньше и совсем сухо, кажется, был чем-то расстроен.

– Расскажешь, о чем вы с ней говорили? – просит Жильбер.

– Я расспрашивал ее про то, как живется духам у этих гор и в соседних городах.

– А она откуда знает?

Мэй беспомощно улыбается.

– Я попросил приглядывать. Мне сложно следить за всем. А сейчас… Неспокойно так, мне кажется, скоро случится восстание, серьезнее, чем те, которые были, они как… Прости, что так высокопарно, но ты знаешь, что такое казнь тысячи порезов? – Жильбер качает головой. – Это когда человеку в тысячу касаний отрезают по кусочку тела, и высочайшим искусством считается то, при котором человек доживает до последнего, и мне кажется, что мою страну сейчас казнят – и каждое восстание, каждая война, каждый договор – это один такой порез. Даже в этой деревеньке есть маленькое тайное сообщество, которое планирует восстание, а я… Не могу же я их удержать?

– Ты видишь все, что творится на твоей земле, – повторяет Жильбер.

– И раньше мог решать проблемы, – кивает Мэй. – Но сейчас мне сложно.

Седина в его волосах больше не кажется чем-то только красивым. Ее ведь так много – соображает Жильбер. Может ли быть, что даже древние сильные существа стареют?

Так он же не согласен с тем, что Мэй – древнее сильное существо? Так чего он из-за него переживает вообще?

В этот момент Мэй выглядит уязвимо – протяни руку, коснись, сломай. Будто и не было всей той злобы в глазах, золота, голода, которые Жильбер видел так недавно. Может, специально на жалость давит?

– А откуда она взялась?

– Ну, девушки-лисички от разного берутся, – улыбается Мэй. – Кто умер, кого не похоронили, кто не нашел покоя, кто переродился случайно в чужом теле и помнил прошлую жизнь.

– Как дева Фекла[29].

– Как кто? – удивляется Мэй, но Жильбер только качает головой. Едва ли так, и пора отучаться думать обо всем этом как о своей религии, тут все работает иначе.

– Мы останемся здесь? – решает спросить он.

– Шэнь Сяомин хочет показать тебе город, сходишь с ней погулять? – вопросом на вопрос отвечает Мэй.

– А ты пойдешь с нами?

Мэй качает головой, а потом устало прислоняется головой к стене.

– Нет, я не смогу.

– Ты так разозлился на том поле, что тебе стало плохо? – так искренне удивляется Жильбер, что Мэй весело хмыкает.

– Нет, просто устал.

Молчат они до самой ночи – молча ужинают, потом Мэй молча куда-то снова пропадает, возвращается, устало ложится на свою кровать и сворачивается в клубок. Жильбер, помучавшись с пару минут, все же садится рядом.

– А каким был мир до того, как все изменилось?

– Я плохо помню, – глухо отзывается Мэй.

– Но ты же говоришь, что раньше все было иначе, значит, помнишь.

– А ты помнишь, как росла твоя старшая сестра? Это не заметные изменения, они происходят каждый день, каждый день от магии отрывают кусочек, а я ничего не могу сделать, потому что… Это невозможно заметить, а когда изменения становятся необратимыми, что-то делать поздно.

Жильбер ловит себя на мысли, что он очень хочет поддержать Мэя, да только не знает, как. Хотя бы пообещать, что все будет с его Китаем хорошо. Что Мэй справится.

Конечно, Жильбер в это не верит – и думает, что было бы хорошо, если бы Китай хоть немного перестал быть похожим на страну из сказок о принцессах и стал бы современной страной. Может быть, тогда бы он перестал проигрывать европейским странам, только вот император не зря сын Неба – только оно и способно нести мудрость, а неверно сказавшие слово министры обречены на казнь.

Но Мэй же тут не при чем, верно? Он просто маленький дух, который, кажется, совсем не справляется.

– Так каким был твой мир раньше?

– И хорошим, и плохим, – решается начать Мэй. – Люди умели общаться с духами, помогали им, а духи помогали в ответ, можно быть отправиться в путь и встретить даосов, часть из них была бесполезна, но часть правда что-то умела. Императоры звали их ко двору и искали тайну бессмертия, народ злился, подчинял злую магию и устраивал восстания, а их подавляли, небо раскалывалось в день, когда умирал император. По лесу сновали лисички-оборотни, души мертвых и речные духи.

– Тебе нравился тот мир?

– Мне и этот нравится, – отвечает Мэй. – Здесь… многое стало более вольным. Точнее, пока не стало, но я чувствую, что совсем скоро все поменяется.

– Тогда почему тебе… – Жильбер не договаривает «так плохо», но кажется, что Мэй понимает.

– Потому что в том мире уже не будет места для меня.

– Это звучит уже совсем тоскливо.

– И мне не нужно твоё сочувствие, – глухо заканчивает Мэй.

– Но я правда тебе сочувствую.

Хоть и не понимает, зачем Мэю понадобился он. Может быть, многие существа, ему подобные, умерли, но не все же. Зачем ему тогда таскать с собой его, смертного мальчишку?

Мэй вдруг резко поднимается.

– Пойдем, я тебе покажу.

Берет его за руку, тащит по лестнице вверх, на крышу. Их ноги гулко стучат в стенах спящего дома, но на шум почему-то так никто и не приходит. На крыше Мэй берет его под локоть – очень мудро, учитывая, что голова начинает кружиться почти сразу.

Дом, в котором они остановились, не высокий – всего три этажа, но сейчас кажется, будто они стоят на самой горе. Город перед ними раскидывается во все стороны – маленькие узорчатые крыши, свет фонариков и свечей в окнах, а дальше, куда только хватает взгляда – светлячки с золотистым теплым светом, маленькие души-бабочки с голубовато-серебристым, у горы, у деревьев, дальше, где изгибается хвост далекой реки.

– Нравится? – тихо спрашивает Мэй.

– Очень, – выдыхает Жильбер. Париж таким никогда не был – суетливый круглыми сутками, с дымом труб, шумный, говорливый. Жильбер обожал его всей душой, но теперь оказалось, что существуют и другие города, живущие по иным законам и правилам.

– Раньше тут было еще красивее.

– Разве может быть еще красивее?

– Ну конечно, – смеется Мэй. Его смех звоном осыпается на крышу, чуть тревожит летающих бабочек, рассыпается по крышам домов. Жильбер оборачивается на него и видит еще одно чудо: Мэя, который выглядит таким родным этой земле, с огнями, отражающимися в глазах, с сверкающими под луной серебром волосами, с длинными одеждами, рукава и подол которых терялись во мраке. Будто Мэй сам – и эти годы, и эти деревья, и крыши, и тихий шепот засыпающих людей.

– А разве ты можешь ходить по крышам? – вдруг глупо спрашивает Жильбер. – Сестра рассказывала, что у них изогнутые козырьки, чтобы нечисть в дом попасть не могла.

Мэй смеется еще раз – громче, и ветер подхватывает листья у их ног, взметает в небо, шуршит кронами, ударяется о чье-то брошенное на дороге ведро.

– Мне можно.

И Жильбер ему почему-то верит.

Мэй сейчас кажется таким юным – и очень старым. Мальчишкой, которому нравятся проказы, стариком, так сильно уставшим от мира, смехом, печалью, сном, приходящим к людям и садящимся в изголовье. Нет, все же правильное Жильбер дал ему имя – он прекрасен, хотя едва ли хоть один человеческий язык может это описать.

– И сколько тебе веков? – тихо спрашивает он.

– О, очень много! Я давно не считал, – беспечно отзывается Мэй.

Может быть, и правильно. Какая ему теперь разница?

Мэй сжимает его руку чуть крепче, делает шаг вперед. Он таким удивительно счастливым в этот момент – будто открыл Жильберу все тайны мироздания.

– У тебя такое смешное лицо, когда ты чему-то удивляешься, ты знал об этом? – весело спрашивает Мэй.

Жильбер хочет обидеться, поддеть в ответ, только обнаруживает, что злость и обида, которые совсем недавно клокотали в его душе и расплескивались кипятком на сердце, куда-то делись. Может быть, перегорело.

Может быть, злиться, когда перед тобой весь мир дышит светом и счастьем, тяжело.