Когда Ван Сун говорит, что они едут уже неделю, Сунь Ань не верит. Если они едут неделю, с момента смерти Чжоу Ханя прошло уже две. Если прошло уже две, то целых четырнадцать дней он не разговаривал с ним. Если он уже четырнадцать дней не разговаривал с ним, значит, он уже триста тридцать шесть часов не видел, как тот улыбается или хмурится. Если он уже триста тридцать шесть часов не видел, как Чжоу Хань улыбается, значит, в мире уже двадцать тысяч сто шестьдесят минут не происходило ничего хорошего.

А поезд продолжает ехать, стучит колесами, не останавливаясь на на единую их этих бесконечных секунд, минут и часов.

Когда он увидел мертвого Чжоу Ханя, ему показалось, что время остановилось. А оно, поганое, так и продолжило бежать вперед, качая реки кровью и дыша ветром, что гуляет меж деревьев. Впрочем, сейчас, когда он смотрит на бесконечные полотна снега за окном, так легко поверить, что время остановилось из уважения хоть ненадолго, застыло, как застывает дыхание на морозе.

Он зажмуривается, и по щеке ползет одна-единственная слеза: раньше их было гораздо больше, но сейчас, кажется, он выплакал всю воду с своем теле и осталось лишь кусать губы, биться головой о стекло и закрывать глаза, которые он усталости давно начало жечь.

Как же они до всего этого дошли? В какой момент еще можно было повернуть назад?

А был ли вообще такой момент?

Думать об этом сложно – приходится воскрешать в памяти все моменты рядом с Чжоу Ханем, и от этого на душе становится еще более топко и горько, так, что хочется залезть руками в голову и выцарапать оттуда весь мозг, чтобы больше не иметь способности вспоминать, впрочем, от этой идеи Сунь Ань тоже приходит в ужас, потому что если он утратит возможность помнить, значит, забудет о существовании Чжоу Ханя вообще, и на такой шаг он пойти никогда в жизни не согласится. Как это вообще возможно – забыть про Чжоу Ханя? Это значит забыть самого себя.

Что он не заметил в прошлом? Какой знак пропустил? Или, может быть, он и не мог заметить? Может быть, Чжоу Хань не хотел, чтобы Сунь Ань знал, как ему больно?

Но почему же он этого не хотел?

И все сводилось к Китаю – который Чжоу Хань так любил, так хотел увидеть снова, что это приносило ему боль, которую он оказался не способен выдержать. Страна сказок, гор и чужой скорби, не понятая Сунь Анем.

В купе заходит и садится рядом с ним Ли Сяолун.

– Тебе лучше? – тихо спрашивает он.

– А ты как думаешь? – едко отзывается Сунь Ань.

– Думаю, что тебе нужно собраться, если ты хочешь довезти Чжоу Ханя до Англии. Ты же понимаешь, что Ван Сун едва ли хочет бегать с вами обоими.

«С вами обоими» звучит так, будто Чжоу Хань еще жив, и эти слова приводят Сунь Аня в ужас.

– Понимаю, – едва слышно говорит он, чувствуя, как начинают стучать зубы – то ли от холода, то ли от переживаний.

Ли Сяолун накидывает на него какую-то свою кофту, потом неловко сцепляет руки в замок, не зная, что ему еще сделать.

– Мне тоже было плохо, когда умерла сестра, – говорит в итоге он. – Ужасно было, на самом деле.

– Это не одно и то же.

– Но все равно похоже, она была важна мне, а Чжоу Хань был важен тебе. И я знаю, как это… тяжело.

– Ничего ты не знаешь, – зло шепчет Сунь Ань. – Все переживают по-разному.

– Конечно, – легко соглашается Ли Сяолун. – Но я просто хочу сказать, что на этом не заканчивается жизнь, а ведь… У меня была только она, а у тебя есть девушка… подруга? И Ван Сун, и жизнь в Париже.

– Да на кой черт оно мне все, если там не будет Чжоу Ханя?

– А ты что, жил ради него? – так искренне удивляется Ли Сяолун, что у Сунь Аня не остается сил на него злиться.

А ради чего он жил? Может быть, он потерял свою душу в тот день, когда отплыл из Китая, и все, что держало его все эти годы, был Чжоу Хань – последнее, что у него осталось от Китая и что тот так жестоко забрал, поняв, что Сунь Ань больше не любит свою страну.

Ведь Китай посчитал, что имеет право посягать на то единственное, что было Сунь Аню важно.

– Кто знает, – тихо говорит Сунь Ань в итоге.

– Да быть такого не может, – легко улыбается Ли Сяолун.

Но Ли Сяолун не жил в Париже, не потерял дом в самом детстве, не лишился всего, что у него было. И даже сейчас, когда его сестра умерла, появилась Ван Сун, которая позвала его с ними, дала ему новый смысл жить.

А кто даст новый смысл Сунь Аню?

– А где Ван Сун? – спрашивает он в итоге.

– Позвать? – Ли Сяолун суетливо подскакивает, ударяется головой о поручень, с шипением трет макушку.

– Спроси, взяла ли она с собой письмо Морганы.

Кажется, пока Ли Сяолун убегает искать Ван Сун, Сунь Ань все же проваливается в сон. Либо теряет сознание – точно сказать сложно, потому что ощущение, будто весь мир завернули в дым и пух, не пропадает даже в момент, когда Ли Сяолун трясет его за плечо и пытается дозваться.

– Да? Что? – с трудом сфокусировав на нем взгляд, спрашивает Сунь Ань.

– Ван Сун сказала, что не отдаст его тебе.

Чего и следовало ожидать.

– Ладно.

– Что ладно? – не понимает Ли Сяолун.

– Ни что. Отстань от меня, пожалуйста.

Сунь Ань подтягивает урну к себе поближе, залезает на сидение с ногами и обнимает его, обхватывает со всех сторон, будто пытается спрятать от всего мира.

– Я не могу.

– Можешь, просто выйди и закрой за собой дверь.

От такой наглости даже Ли Сяолун уже начинает злиться и правда выходит. И хорошо. И правильно.

Еще какое-то время Сунь Ань просто сидит в прострации: он не понимает, сколько прошло времени, двигался ли он, дышал ли он, кажется, что какое-то время все же не дышал, потому что в легких начинает что-то болеть. За окном темнеет, будто кровь сворачивается синяком на коже, и тогда его снова тревожат – на этот раз Ван Сун.

Ее он лично видеть не хотел и не хочет – чего стоит их ссора, а еще потом это страшное видение, где у нее сверкали глаза. Он понимает, что ему просто показалось, но находиться с ней рядом от этого сильнее не хочется.

– Наревелся? – интересуется она и присаживается напротив.

– Нет, можешь уходить обратно.

– Не могу, – она разводит руками. – Я же пообещала тебе помочь.

– Ты поможешь мне, если уйдешь.

Ван Сун закатывает глаза.

– Ты правда не хочешь попробовать вернуть Чжоу Ханя? Мы уже не в Поднебесной, это может получиться, – она раскрывает перед ним ладонь – на той лежит стекляшка, похожая на застывшую капельку слез.

– Что это?

– Маленькая сделка.

– С кем? С дьяволом? – Он улыбается, но Ван Сун окидывает его злым, недовольным взглядом. И что на нее только нашло?

– Если ты пообещаешь что-нибудь взамен, я могу попробовать вернуть Чжоу Ханя.

– Что именно?

– Не знаю. Душу, годы жизни, сердце, возможность испытывать эмоции, первенца, впрочем, сомневаюсь, что у тебя есть, кровь, хотя, думаю, просто крови тут будет недостаточно, заговоренные деньги, хотя едва ли они у тебя есть. Что-то еще ценное.

– Ты какие-то глупости говоришь.

– Так что?

Сунь Ань неловко смеется. Выходит неестественно, рвано, но он просто не понимает, чего от него ждет Ван Сун. Что вообще за глупая шутка?

– Ничего, – он разводит руками. – Ничего, он уже мертв, и я не собираюсь отдавать ничего, чтобы его вернуть.

– Даже если бы это было возможно?

– Даже так, – Сунь Ань выдыхает. – Потому что он уже умер, как я могу требовать его обратно?

– Я тебя не понимаю, – смеется Ван Сун, и в этом смехе проскальзывает что-то злое. – Ты столько плакал от того, что Чжоу Хань умер, так почему сейчас отказываешься?

Сунь Ань закусывает губу. Хорошо, пусть она болтает какие-то глупости, ничего страшного. Он может просто ответить на этот вопрос, и Ван Сун от него отстанет.

Почему он так уверенно сказал, что не хочет, чтобы Чжоу Хань вернулся?

– Потому что он уже мертв, – неуверенно, медленно повторяет Сунь Ань. – Понимаешь, все? Мне больно, и это моя боль, которую я должен пронести, я не хочу как-то ее ослабить или отказаться от нее, я не хочу… Как ты говоришь? Вернуть Чжоу Ханя. Точнее, хочу, конечно, но пути назад не бывает, я ведь тоже слушал сказки в детстве и знаю, что за такие вещи обычно платят очень высокую цену, и я не знаю, когда ты успела это придумать, но я даже в мыслях не могу допустить, что совершу что-то страшное, чтобы его вернуть. Я совершил ошибку и… Да, я могу только принять это, – Сунь Ань неловко, косо улыбается. – Я столько лет лез всем помогать, будто думал, что спасу этим всех вокруг, но оказалось, что я не могу спасти даже Чжоу Ханя. И я больше не могу пытаться лечить что-то, что мне вылечить не под силу. Поэтому уходи. И оставь меня. Мы приедем через два дня, и сейчас я просто хочу тишины.

Когда за Ван Сун закрывается дверь купе, он роняет голову на скрещенные на столе руки и кричит, пока не начинает кашлять.

– Сунь Ань? – в дверь стучит Ли Сяолун, и Сунь Ань, не выдержав, швыряет в нее стаканом. Тот разбивается с оглушительным звоном, который впивается болью в виски. – Все хорошо? Ван Сун проснулась, попросить ее зайти к тебе?

– Она только что у меня была, отстань! – зло бросает Сунь Ань.

– Тебе приснилось, наверное, – возражает Ли Сяолун. – Мы все это время были в одном купе, и она спала.

Может, и приснилось. И так нелюбимый Чжоу Ханем дьявол правда к нему приходил, где же еще, как не в поезде посреди бесконечного белого мира?

– Может быть, – безжизненно соглашается Сунь Ань и снова закрывает глаза.

Он просыпается еще пару раз – чтобы поесть, точнее, позволить Ли Сяолуну впихнуть в него хоть что-то и чтобы перелечь на соседнее сидение, потому что от лежания в одной позе у него начинают болеть все кости.

Перед выходом к нему в купе еще раз заходит Ван Сун и окидывает недовольным взглядом.

– Вставай, что ли, – она пихает его в бок, несильно, но неприятно.

– Встаю, – мрачно отзывается Сунь Ань и утыкается носом обратно в обивку.

Он не то, чтобы хочет спать. Напротив, ему уже осточертело так лежать – голова туманная и жутко болит в висках от того, что он много плакал, ничего не ел, еще и кричал, колени и локти ноют от того, что он давно не двигался, живот урчит, – но если он сейчас встанет, пути назад не будет. Ему придется признать, что они почти добрались до Лондона, осталось пересесть на поезд в Париже, доехать до ближайшего портового и оттуда только доплыть.

Это значит, придется увидеть господина Эра и сказать ему, что он не справился.

Что господин Эр был прав, и он действительно погубил Чжоу Ханя.

Проще было выпрыгнуть из поезда где-то по пути. Но Вирджиния ведь говорила – он сам себе опора, самая крепкая стена и поддержка. Он должен остаться, должен выбирать, что делать дальше, должен отдать Чжоу Ханя морю и небу, а потом… а потом пойти дальше и научиться справляться сам.

Должен – потому что не может позволить своему Китаю, своей Поднебесной, своему Срединному царству забрать у него остальное: память о Чжоу Хане, о матери. Забрать его самого.

Ван Сун вздыхает и садится рядом с ним.

– Надо вставать и идти дальше, понимаешь?

– Да, – кивает Сунь Ань и буквально слышит, как скрипит шея.

– Чжоу Хань бы расстроился, если бы увидел тебя в таком состоянии.

– Да, я тоже расстроился, когда увидел его в мертвом состоянии! – зло вздыхает Сунь Ань, не понимая, на кого он злится: на Чжоу Ханя, на себя, на Ван Сун ли.

На это Ван Сун ничего не говорит.

– Я видела очень много мертвых, – произносит она после паузы. – И все они… Уже не так ощущали жизнь, как ощущаем ее мы.

– Снова ты сказки рассказываешь.

– Даже если сказки! – всплескивает руками Ван Сун. – Даже если они, но пойми, сейчас есть только ты, и только ты можешь решить, что делать дальше.

– Ладно, – Сунь Ань пожимает плечами, а затем встает и начинает собираться. Пора ему попрощаться с Поднебесной навсегда.

* * *

Телеграмма ему приходит краткая, оставляющая широкое поле для интерпретаций, все, как любят модернисты, проще говоря: «Приеду в Париж в начале декабря». Очевидно, Чжоу Хань – Сунь Ань бы пожалел денег на послание ему или проклял бы из принципа, но тогда непонятно, почему «приеду»? Опять же, будь это Сунь Ань, ему можно простить ошибки в языке, но речь Чжоу Ханя была чистой, без единого изъяна, тогда почему он едет один? Зачем в Париж?

Разумеется, Жильбер как истинный человек уже немолодого возраста успел надумать всякого: из Китая их прогнали, у них в семье кто-то умер, они до Китая вообще не доехали, кто-то заболел, не получилось найти транспорт, Сунь Ань забыл взять с собой зубную щетку. Вариантов было бесконечное множество, поэтому он оказался одновременно встревожен и заинтригован и с интересом ждал декабря.

Он в этом году выдался противный – снег падал и почти сразу таял, под ногами скользила грязная жижа, которая потом липла к ботинкам и растаскивалась по всему дому, студенты прониклись духом праздника и стали появляться на занятиях в три раза реже обычного, владелица его квартиры начала ворчать из-за того, что тот отказывается украшать дом. Он все возражал, мол, какое украшать! Второе декабря! Но она лишь фыркала и обещала поднять плату в качестве налога на отсутствие компанейского духа, надо будет ей сказать, что коммунизм сейчас не в моде.

Его навестила сестра. Зашла, не постучавшись, неловко улыбнулась. Сказала: «прости, что так долго». Она вся сверкала от счастья – казалось, годы совсем ее не задели. А он удивился только – зачем столько лет обижался? На что? Разве ему хорошо было без нее, без ее укоров, без ее шуток, без ее тепла? И он как в юношестве сел рядом с ней на пол, положил голову ей на колени, расплакался. А Вирджиния только шептала что-то успокивающе, говорила, что все хорошо, они обязательно со всем справятся. «А помнишь, ты говорила, что меня не тронут, а миссионерство разрешили?» – весело спросил Жильбер, – «а ведь вторая война началась с убийства миссионера»[41]. Хотя лично ему правда стоило бояться другого.

– Ты не думал хоть раз еще сходить в церковь? – спросила она уже перед уходом. – Не думаю, что ты там был хоть раз с тех пор, как вернулся.

– Ты так заранее меня хоронишь? – рассмеялся Жильбер, но не зря Вирджиния спросила – он и сам прекрасно чувствовал, что до этого осталось немного. Он и так слишком долго бегал. – Знаешь, мне не нужен священник, у меня все еще есть мой дух-покровитель. – И его ночной кошмар.

На праздники приехала Моргана – она радостно светилась, болтала почти без остановки, ходила под руку с тонкой, изящной девушкой с копной волнистых рыжих волос – Жильбер на минуту подумал, что вот так могла бы выглядеть Елена Троянская, если бы древние греки захотели сделать с нее скульптуру. Девушку тоже звали Еленой, что очень его насмешило. Она оказалась преподавательницей в университете – и это уже его восхитило. Она казалась совсем молодой и хрупкой, но вскоре он ощутил в ней жесткую, почти мужскую хватку.

– Сунь Ань не отправлял тебе телеграмм? – спросил Жильбер у Морганы.

– Нет, а должен был? Они же в Китае, не думаю, что телеграммы оттуда дойдут, – она неловко улыбнулась.

– Видимо, уже нет, – он развел руками. – Сказал, что приедет в Париж в начале декабря.

Моргана задумчиво закусила губу, а потом вышла из комнаты.

– Они были настолько ей важны? – удивился Жильбер. Он знал, что Моргана нравилась Сунь Аню, но никогда не считал это увлечение чем-то серьезным. В жизни Сунь Аня вообще ничего серьезного не было – он легко увлекался, легко бросал дела, легко мог придумать какую-то авантюру, а потом попытаться втянуть в нее Чжоу Ханя. Для Морганы это было хорошо – если Чжоу Хань не мог никуда от него деться, то она хотя бы додумалась уехать от него подальше.

– Да, конечно. Они все трое были очень важны друг другу, – кивнула Елена.

С тех пор прошла уже неделя, а Чжоу Хань так и не появился. Сначала Жильбер активно ждал, потом начал раздражаться, а потом забыл, атакованный студентами, которым срочно оказалось нужно досдать работы.

Поэтому когда в дверь звонят, он идет не спеша, прикидывая, хозяйка это или Елена, зашедшая обсудить что-нибудь из истории – в последние дни она часто стала так делать, а ему нравилось с ней разговаривать: она была умной и прагматичной, совершенно не похожей в этом на мягкого, вечно всем сострадающего Сунь Аня или Чжоу Ханя, запертого в своей любви к родной стране.

На пороге стоит сам Сунь Ань – бледный, какой-то весь всклокоченный, с красными, уставшими глазами. Он стоит в одном пальто, за шиворот которого уже засыпался снег, и прикрывает им что-то круглое.

– А где Чжоу Хань? – хмурится Жильбер, и в этот момент лицо Сунь Аня тревожно, хрупко кривится, будто по фарфору бегут трещины.

– Он умер, господин Эр, он умер.

И если бы сердце могло выпасть из грудной клетки, оно выпало бы прямо сейчас, а своей тяжестью пробило был пол у всех пяти этажей, а затем со звоном разлетелось, ударившись о хозяйкины медные котлы для стирки в подвале.

– Как умер? – тихо спрашивает он, и Сунь Ань начинает рыдать уже в голос. А потом достает из пальто урну с прахом.

Уложить его спать выходит только через час. Рассказ выходит путаный – Ван Сун, какой-то ее друг, храм, мертвая девушка, мертвый Чжоу Хань на веревке, мертвые родители Чжоу Ханя, мама Сунь Аня, к которой он пришел перед отъездом, но так и не смог пообещать, что еще вернется. Под конец Сунь Аня становится совсем трудно понять – он перескакивает на китайский, хрипит, кашляет, начинает пересказывать одно и то же по второму кругу.

– И куда же он теперь, куда теперь мы? – шепчет Сунь Ань.

– Ну, думаю, Рай перед ним свои двери не откроет, – сухо говорит Жильбер и понимает, что это было лишнее, потому что на глаза Сунь Аня, только-только упокоившегося, снова наворачиваются слезы.

Когда он засыпает, Жильбер перекладывает его на кровать – Сунь Ань оказывается совсем легким, а сквозь тонкую рубашку, которая только и была под пальто, ощущаются выпирающие кости. Мальчик всегда был худеньким, но чтобы настолько тощим?

Балбес, дурак и балбес.

Говорили ему не лезть куда не просят!

Но следующего гостя он не ожидает точно. Правда ведь говорят – беда не приходит одна.

Разумеется, он не стучит – он никогда не стучался.

Мэй заходит в комнату тихо, подбирает полы ханьфу, перешагивает аккуратно через порог, даже ткань его одежд не шуршит. Он выглядит чуть более… Живым? Здоровым? Полным желания творить проблемы всем вокруг? Чем тридцать лет назад.

И в этом есть какая-то ирония: пока все люди стареют, Мэй только становится ярче и красивее. Может быть, разве что, стало больше седых волос на голове, но его это никогда не портило.

Мэй улыбается, поправляет подол ханьфу – белоснежного, с золотыми узорами, похожими на чешую, зябко ежится, напоминая, скорее, не дракона, коим он является – это Жильбер незамедлительно себе напоминает, чтобы не расслабиться, – а на маленькую замерзшую птичку.

– Ну и холодно у вас тут, – Мэй непосредственно улыбается. – Все уши отморозил.

– Надо было купить шапку.

Мэй задумчиво склоняет голову в бок.

– Нет, так некрасиво, все волосы бы в клочки превратились.

– Ты ни капельки не изменился.

– Ты тоже.

Жильбер хмыкает.

– Я теперь не юный мальчишка, которого можно использовать так, как тебе угодно.

– О, поверь мне, твоя глупость никак не связана с возрастом, впрочем, познакомившись с твоими воспитанниками, я склонен думать, что это болезнь, которая передаются по воздуху, потому что они такие же бестолковые, – Мэй закатывает глаза. – Я встретил девушку, с который ты прежний был бы ровесником, так вот, она невероятно умная и способная, – он насмешливо приподнимает брови на случай, если Жильбер не поймет, на что Мэй намекает.

– Я так и знал, что без тебя это не обошлось, – он зло стискивает зубы.

– Что именно?

– Смерть Чжоу Ханя.

– Ну… Это еще с какой стороны посмотреть, – Мэй подходит к столу и залезает на него, легко, ребячески подтянувшись на руках. – В целом, да, конечно, не будь меня, не было бы Поднебесной, колдовства в ней, жизни, впрочем, тоже, так что, конечно, я правда виноват в том, что Чжоу Хань умер там, но проморгал то, что он хочет умереть, только ты.

– Как будто тебе не было нужно, чтобы он умер. Так ты мог отомстить мне.

– Изначально я этого не хотел, – пожимает плечами Мэй. – Просто… Я подумал – ты сделал мне так больно, почему я не могу сделать больно тебе? Да и мальчишка этот… Было видно, как больно ему просто дышать воздухом Поднебесной, он помнил ее, но помнил другой, а тут увидел, как все поменялось, и понял, что ему больше некуда возвращаться. Это была маленькая жертва, он бы умер, а земля перестала плакать, получив то, что хотела.

– Я предупреждал Сунь Аня, – возражает Жильбер, но это просто Мэя смешит.

– Правда, что ли? И ты подумал, что этого достаточно? Они же оба – неприкаянные души, одно место потеряли, на другом так и не прижились, потому что кто-то оказался паршивым воспитателем, таким же паршивым, как и другом.

– Ты пришел сюда, чтобы рассказать, как сильно меня ненавидишь? Специально из Китая ехал? – удивляется Жильбер.

Мэй резко наклоняется вперед и зацепляет длинным острым ногтем прядь его волос, а потом улыбается – мягко и почти мечтательно.

– Все такие же кудрявые, а я всегда думал, что к старости волосы у вас становятся такими же прямыми, как у нас. Либо просто выпадают. А седина тебе идет, – и он совершенно бесстыдно подмигивает, будто не он пару минут назад сыпал обвинениями.

– Что тебе надо, Мэй? – от этого имени его пробирает холодом, будто далекий китайский ветер, гуляющий меж расщелин гор, пересчитывает ему все кости.

– Больше не Мэй, – качает головой тот.

– Что? – впервые с момента появления Мэя ему становится тошно на душе.

– Теперь меня зовут У Вэй, и я признаю только это имя, но тебе оно больше не принадлежит, и это главное.

– У Вэй, – заторможенно повторяет Жильбер. – Кто тебе его дал? Это как имя божества сухого русла реки?

– Подруга.

– Та несчастная, которую ты заставил бегать по своим полумертвым городишкам?

– Нет, другая.

– Умеешь же ты женщинам головы дурить.

– Этого не нужно, потому что они прекрасно знают, кто я такой и что мне было нужно. Потому что не все люди такие глупые, как ты, – Мэй… Нет, У Вэй пожимает плечами. Огонек свечи, стоящей рядом с ним на столе, колеблется, и в ее неровных отсветах на стене Жильбер видит драконьи рога, клыки и когти – все крючковатое, острое, жестокое. Раньше в тенях Мэя отражался сам Мэй, а не этот дракон. Неужели у той девочнки правда получилось ему помочь? Он сумел рассказать, что ему на самом деле нужно, и даже не проглотил язык, пытаясь придумать очередную чушь-обманку?

– Или, может быть, у тебя наконец-то проснулась совесть, – недовольно отвечает Жильбер. – Так что тебе надо-то?

– Ты не веришь, что я приехал просто, чтобы увидеть тебя? – глаза У Вэя мгновенно грустнеют, будто на озеро набегает тень, впрочем, это настроение едва ли держится хотя бы секунду, потому что потом он хищно улыбается, обнажая острые, будто заточенные, зубы.

– Разумеется, нет.

– И правильно делаешь! – соглашается У Вэй. – Понятное дело, я пришел, чтобы тебя убить, потому что, прости, но не в моих правилах оставлять в живых бесполезных людишек, которые и так знают слишком много.

– А зачем тогда вообще звал? Сразу планировал, что потом убьешь?

В этот раз У Вэй грустнеет чуть подольше.

– Ты правда не понял, что я искренне тебе доверял? – интересуется он. – Мне была нужна твоя помощь, и я ее попросил, а ты… Испортил даже то, что еще было хорошо! Знаешь, как больно мне было все эти годы?

– А знаешь, как было больно мне? – зло интересуется Жильбер. – Как я боялся, что эта твоя чертова магия что-нибудь со мной сделает?

– Вот видишь! Ты боялся за себя, а я боялся за Поднебесную, – разводит руками У Вэй.

– Разве в твоем случае это не одно и то же?

У Вэй весело хмыкает.

– Все же не совсем.

– Так что? Ты уже решил, как именно это сделаешь?

– Вообще-то да, – У Вэй слезает со стола и подходит ближе к нему. – У меня есть предложение.

– Я еще тогда понял, что сделки с тобой никогда ни к чему хорошему не приводят.

– Неужели ты настолько сильно чувствуешь вину, что отрицаешь, что наша дружба была хорошей, и ненавидишь Сунь Аня за то, что он так сильно на тебя похож? Что пытается спрятаться от мира, потому что однажды ты навредил ему настолько сильно, так, что уже не исправить? – удивляется У Вэй. – Я думал, ты сильнее.

– Что ты… – потерянно начинает Жильбер.

– А, уже не важно. Хочешь отрицать – отрицай, только знай, что своей ненавистью ты уничтожил и Сунь Аня, и Чжоу Ханя. Но, к счастью, у тебя есть добрый и великодушный я.

– И что же добрый и великодушный ты можешь предложить? – насмешливо интересуется Жильбер.

– Согласись отдать мне свою душу – и я попробую вернуть Чжоу Ханя. Считай, что так мы соблюдаем баланс – чтобы один… как у вас говорят? Воскрес, другой должен умереть. От этого всем будет лучше: Сунь Ань вернет Чжоу Ханя, ты, уже давно никому не нужный, поможешь ему в этом, да еще и вернешь свой долг за эти тридцать лет, – У Вэй улыбается, но в этой улыбке есть что-то не совсем искреннее, будто ему правда больно.

– Ты… Я правда навредил тебе? – решается спросить Жильбер.

– Это было ужасно. Но мне помогли, и сейчас мне уже все равно.

– Врешь, – неожиданно возражает Жильбер. Все же даже за эти тридцать лет он так и не разучился различать эмоции У Вэя – хрупкие, похожие на первый лед на реке, но вполне настоящие. Те, о существовании которых он даже сам мог не подозревать.

У Вэй смотрит на него удивленно и чуть испуганно.

– А какая теперь разница?

Жильбер долго крутит в голове этот вопрос. В общем-то, никакой. Сейчас уже поздно решать, кто кому и сколько раз сделал больно, как и пытаться это исправить. Он чувствует, как в душе все кипит и клокочет от злости на У Вэя, от раздражения на него, от страха, что копился в душе годами. Но одновременно он понимает, что на самом деле готов простить. Более того – он простил в момент, когда У Вэя увидел.

Он столько лет переживал, что У Вэй может его убить, что обрадовался, когда узнал, что тот правда пришел, чтобы это сделать.

– А как ты смог покинуть Китай?

– Оставил одну из своих костей своей подруге, которая приехала сюда вместе с Сунь Анем. Положил ей в карман, мне кажется, она только сделала вид, что не заметила, впрочем, она тоже сейчас злится на меня, так что, может быть, она надеется, что я здесь себе что-нибудь отморожу и умру, – У Вэй вымученно улыбается.

– И это будет заслуженно, – склочно отзывается Жильбер.

– Вероятно, да.

– Поэтому ты все еще хромаешь? – Жильбер не заметил этого сразу, но теперь видит, что У Вэй одну ногу подволакивает и, вероятно, из-за этого уселся на стол – по-своему эпатажно, но просто потому, что стоять ему было больно.

– Не все еще, я вылечился, но сейчас… Да. И поэтому давай уже заканчивать с вопросами, мне надоело тут стоять, – У Вэй скрещивает руки на груди, дует по-детски щеки, а Жильбер не выдерживает и все же коротко обнимает его.

Потому что скучал.

Потому что он скоро умрет – так не все ли равно?

– Вы ведь верите, что люди перерождаются, верно? – спрашивает он у У Вэя и, дождавшись, когда тот ошарашенно кивнет, продолжает, – тогда встретимся еще когда-нибудь потом, только обязательно дождись, вовремя собирай свои рассыпающиеся кости и только попробуй меня не найти.

У Вэй весело смеется и кивает.

– Хорошо, обязательно.

Ибо прах ты и в прах возвратишься, но Жильбер этого не заслужил.

* * *

Ван Сун глубоко вздыхает перед тем, как постучаться к Моргане. А потом еще раз. А потом вытирает руки о подол юбки и в третий раз его поправляет.

Юбка французская, купленная ей Сунь Анем во время атаки на магазины – ей казалось, она оббежала территорию, равную трем ее городкам, а Париж все не кончался. Там были платья, красивые рубашки, туфли, книги. Много людей, которые косились на нее с удивлением, но ей был откровенно все равно. Какая ей разница, что о ней подумают другие люди, если сейчас лично она безумно счастлива?

Изначально эта вылазка была осуществлена для того, чтобы Сунь Ань смог немного развеяться, но потом она сама втянулась и долго водила его везде, где только можно.

– Ты же хотела идти к Моргане? – беспомощно напоминал ей Сунь Ань, расплачиваясь в очередном магазине и смотря на стремительно худеющий кошелек.

– Успеем еще, и потом, должна же я быть самой красивой, когда к ней пойду?

– Ты и так самая красивая, – ворчал Сунь Ань.

– Мужчины не разбираются в женской красоте, – авторитетно возражала Ван Сун. – Я совершенно в этом уверена, у вас какие-то дикие и совершенно нелогичные стандарты красоты, но в целом, я уверена, что вы не способны понять, что прекрасна любая женщина, вы этого не понимаете.

– Хорошо, – покорно согласился он.

За этим занятием они провели всю первую половину дня.

Потом они посидели в каком-то кафе – Сунь Ань тоскливо съел кусок торта, а она заказала все, у чего ей понравились названия.

– Когда мы поедем дальше? – спросила она у Сунь Аня, а тот лишь пожал плечами.

– Не знаю… Я пока не готов. Это нормально?

Ван Сун пожала плечами.

– Да, почему же нет? Тебе все же тяжело.

– Раньше ты ругалась из-за моей нерешительности.

– А сейчас ты подкупил меня красивыми платьями, – и ей самой будто бы стало чуточку легче.

– Знаешь… У англичан есть легенда о короле Артуре, – неожиданно сказал Сунь Ань. – Я вспомнил про нее, потому что обещал отвести тебя к Моргане, хотя я все еще не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы я с тобой не шел, потому что без меня вы друг друга не поймете.

– Поймем. И разберемся, – хмыкнула Ван Сун. – Так что там с твоим королем Артуром? И Морганой?

– Это была колдунья из легенд о нем. А Артур умер, и похоронили его на волшебном острове, но хитро похоронили, так, чтобы он смог воскреснуть, если Англии однажды понадобится его помощь.

Ван Сун задумчиво кивнула.

– Получается, нам остается ждать, когда эта ваша Франция или Германия навяжут Поднебесной еще один противный договор, чтобы воскресить Чжоу Ханя? – неловко пошутила она.

Сунь Ань потерянно пожал плечами.

– Может быть, – по его щеке сползла одинокая слеза. – Но знаешь, я все еще жив и готов быть опорой Чжоу Ханю, пусть даже мертвому.

И вот сейчас Ван Сун стоит перед дверью в квартиру Морганы и была бы не против, если бы прямо сейчас случилось землетрясение, или что там еще обычно происходит во Франции? Локальная революция – и не пришлось бы встречаться с этой девушкой.

За мгновение до того, как она слышит шаги, ее руки касается чужая, и У Вэй шепчет ей на ухо:

– Спасибо тебе. Возвращайся, я буду ждать тебя дома.

А потом Моргана открывает дверь – сонная, в легком платье, с взъерошенными волнами волос, – и Ван Сун улыбается против воли.

– Здравствуй, – это она говорит на французском: единственное слово, которое она выучила, но Ван Сун почему-то уверена – пока что этого достаточно.

Потому что ее дом там, где есть женщины, которые в нее верят, и в которых верит она. И даже если она его покинет, чтобы все же добраться с Сунь Анем до Англии, или вернется обратно в Поднебесную, чтобы снова помогать мертвым находить свой путь, это никогда не изменится.

Эпилог

Тысячеликая героиня

– М

ожете, пожалуйста, повторить свое имя? – за регистрационным столом сидит совсем молоденькая девушка, может быть, лет двадцати – у нее большие глаза с ярким золотистым ободком вокруг зрачка, завитые, наверное, на бумажках волосы, крошечный кулон овальной формы на шее.

– Су Линь.

Наверное, этот кулон ей подарил ее любимый человек. Или, может быть, он достался ей от мамы, как самой Су Линь досталась подвеска в форме слезы.

– Отлично, готово, – девушка широко ей улыбается. – А почему вы вдруг решили приехать во Францию?

– Хочу попробовать кое-кого найти, – лицо девушки становится задумчивым, будто она не совсем понимает. – Прошу прощения, я учила французский, но без практики все равно сложно. Я просто захотела уехать. Не знаю, слышали ли вы, но в моей стране случилась революция… Императора свергли, новая жизнь вот-вот должна начаться, и я решила, что когда еще, если не сейчас.

– Когда же это произошло? – девушка удивляется, но скорее из вежливости, просто чтобы поддержать разговор.

– В этом году[42], представляете?

Девушка шокировано кивает, но взглядом уже ищет следующего человека в очереди, поэтому Су Линь встает, собирает свои бумаги и уходит.

Она сама толком не знает, зачем все же решила приехать в Париж. С логической точки зрения это было глупым, спонтанным решением, но почему-то, кажется, революция и правда подтолкнула ее к чему-то необдуманному и интуитивному. Как когда в мир только приходит весна, и ее запах пока лишь робко ощущается в воздухе и в том, как ноги утопают в подтаявшем снегу, а тебе уже хочется надеть летнее и начать счастливо бегать по улицам, ведь наконец-то станет теплее и легче.

Она читала, что Кан Тунби[43] уехала из Китая учиться в США, и подумала, что тоже может так сделать – потому что теперь может, потому что должно же то, за что Кан Тунби боролась, реализоваться. И женщины получат столько свободы, сколько могут взять – и сейчас она хватает эту свободу охапками и прижимает к груди.

Су Линь не знала, что на самом деле произошло тридцать пять лет назад – истории об этом рассказывали ей и мама, и отец, который изредка приходил в их дом, и… Су Цзяо.

С ней она познакомилась, когда ей было около пятнадцати – тогда они с мамой только уехали из их городка в другой, большой, и Су Линь долго, мучительно к нему привыкала: боялась потеряться, что с мамой что-то случится, что отец не сможет их тут найти. Он всегда находил, кстати, так что этот страх оказался беспочвенным – и в чужом городе, и когда Су Линь убежала в лес и потерялась там почти на неделю в свои десять, и когда ей исполнилось тридцать и она отправилась в Пекин искать… то ли работу, то ли просто себя.

В том городе было много рек – они, подобно венам, пронизывали весь город, накатывали на берега и с тех осыпалась земля, по ним сновали лодочки, а по вечерам казалось, что город отрывается от земли и лишь яркие золотые фонарики блуждают меж улиц.

Су Линь стояла на одном из мостов и смотрела на реку, когда к ней подошла женщина. Она была прекрасна – в длинном ханьфу, подол которого волочился за ней по земле, но не пачкался, голубом, расшитом какими-то блестящими камешками, на голове у нее был сложный и наверняка очень тяжелый убор – сплошные цветы, вензеля и камни, цепочки, качающиеся при ее шагах и нежно, певуче звенящие браслеты на руках и нежные узоры чем-то голубым и золотым на коже. Казалось, она сама была рекой – так плавно двигалась, так ласково говорила, такая неудержимая сила в ней ощущалась.

– Тебе здесь нравится? – спросила девушка, и Су Линь зачарованно кивнула. – Как тебя зовут?

– У Линь.

Девушка поджала губы – чуточку недовольно, чуточку задумчиво.

– Если я возьму тебя в ученицы, захочешь взять мою фамилию? Меня зовут Су Цзяо.

– А чему вы хотите меня научить?

Су Цзяо рассмеялась.

– Я должна была просто забрать тебя и сделать своей преемницей, но одна моя подруга попросила меня не быть такой жестокой, поэтому я просто спрошу – ты этого хочешь?

Ходить в таких же красивых платьях и казаться такой же умной и сильной? Да, конечно, Су Линь, точнее, тогда еще У Линь хотела. Она была молодой девчонкой, и не особо задумывалась, что означает этот вопрос.

Но потом, уже вспоминая этот момент, будучи старше, Су Линь поняла, что согласилась не только из-за красивого наряда той девушки. У нее с детства… Были проблемы с этим миром. Она воспринимала его слишком остро, видела вещи, которые не видела ее мать, ей снились сны о том, что случалось на несколько дней позднее. Ее руки всегда были ледяными. И в момент, когда ее нашла Су Цзяо, она понадеялась, почувствовала, что ее проблемы могут решить.

И раз для этого нужно было согласиться стать чьей-то ученицей и взять другую фамилию – что ж, хорошо, так она и сделает.

– Хочу.

– Отлично, тогда буду ждать тебя завтра на этом же месте. И протяни руку.

Когда Су Линь это сделала, ей на ладонь упал кулон в форме капельки или слезы.

– Это подарок от женщины, благодаря которой у тебя было детство, береги его, может быть, однажды пригодится.

С тех пор прошло много лет, и за день до того, как Су Линь села на поезд, Су Цзяо пришла к ней в последний раз. Она так и сказала – больше ты меня не увидишь, ты научилась всему что было нужно.

Су Цзяо выглядела печальной, но одновременно успокоенной, будто она правда сделала все что хотела и ей оставалось только уйти.

– А ты видела моего отца? – спросила Су Линь. – Он тоже… Не вернется?

– Думаю, так и есть. Наша империя пала, нам больше нечего хранить, но это не плохо, – Су Цзяо мягко ей улыбнулась. – Теперь у Поднебесной, или какое бы имя этой стране ни дали потом, есть ты, и этого достаточно. Неужели он с тобой не попрощался?

– Он сказал, что очень меня любит и что я самая сильная на свете, – Су Линь пожала плечами. – Обычно он так прямо не говорит, но это и не было похоже на прощание.

– О, учитывая его характер, это была самая похожая на прощение вещь, которую он смог бы сказать, – хмыкнула Су Цзяо.

– Хорошо, – покорно кивнула Су Линь. Она не знала, что должна чувствовать по этому поводу. Если она чему-то и научилась за эти годы, то отпускать. Как река, которая легко смывает с песка все следы – сначала было, потом нет, и это нормально.

Хотя, конечно, очень не хотелось их отпускать, но это была та часть ее чувств, которая еще принадлежала человеку, и ее тоже оставалось только принять.

А на следующий день она уехала в Париж.

Первым делом Су Цзяо идет в архив и просит газеты за 1876 год, в них она копается пару часов в попытках найти хоть какую-то полезную информацию, но находит только одну крошечную статью: «Уважаемый профессор истории и философии найден мертвым в собственном доме, известно, что он воспитывал и растил двух китайских мальчиков, один из которых также умер за две недели до этого происшествия, а второй пропал без вести».

Ван Сун рассказала ей примерно то же самое – господин Эр умер, а Сунь Аня она так и не смогла найти. Конечно, Су Линь подозревала, что это не вся существующая правда, но Ван Сун никогда ничего не говорила до конца: она была непростой женщиной, и Су Линь считала, что она тоже знает что-то… особенное, но подтвердить это случая не выпадало.

Ван Сун точно знала ее отца, но даже о том, насколько хорошо, Су Линь могла лишь догадываться, потому что скрытнее самой Ван Сун был только отец, и попытки разболтать его были похожи на попытки развязать тугой узел: попробовать можно, но ты себе все руки быстрее исцарапаешь, чем веревка хотя бы сдвинется с места.

Можно было попробовать найти Сунь Аня, и Су Линь ради этого и хотела приехать в Париж – просто потому, что ее до жути бесило это недоговаривание. Ей казалось, что отец даже революцию как-то ускорил, лишь бы пропасть поскорее и не отвечать на ее вопросы. Что же это за отцовство такое и ученичество у Су Цзяо, если ее в итоге все равно оставили у разбитого корыта?

Мама только повздыхала, но ехать не запретила. Сказала, что она такая же неугомонная, как и отец, поэтому хорошо, раз Су Линь так хочется, то пусть едет, она ее обязательно дождется обратно.

Ван Сун на заявление Су Линь об этом только хмыкнула, но возражать не стала.

– Раз тебе так хочется костями в этих поездах бесконечных трясти – езжай, – сказала она.

– Ну, сейчас же они удобнее стали, – улыбнулась Су Линь.

Впрочем, пусть Ван Сун и ворчала, но помогла выучить французский – не на очень высоком уровне, так как сама долго не говорила, пусть и прожила в Париже почти два года, но лучше, чем ничего.

Может быть, ей тоже было интересно, что случилось с Сунь Анем.

Когда Су Линь выходит из архива, уже наступает вечер – везде зажигаются фонари, на улицах каким-то необъяснимым образом становится еще больше людей. В городе терпкими горькими духами разлита тревога, Су Линь читала об этом – на Европу только нужно сбросить спичку, как все вспыхнет, и люди вокруг это явно чувствуют, куда-то торопятся, галдят, будто пытаются нажиться на все годы вперед, которых могут лишиться в любой момент.

Су Линь несколько минут крутит карту, пытаясь понять, где именно она находится, а потом идет в сторону Сите – правда, конечно оказывается, что по части улиц уже пройти нельзя, либо они чем-то завалены, либо на них выросли новые, явно незаконно построенные дома, но еще спустя какое-то время, когда солнце закатывается в небо, будто вспарывает его своим острым краем и от этого по облакам растекается горячее алое, она наконец-то доходит туда, куда ей нужно – к собору с одной из двух фотографий, увезенных Ван Сун из Парижа, с красивым, нежным названием: «Наша Госпожа».

На второй же были сама Ван Сун и незнакомая девушка с внимательным, задумчивым взглядом, которую Ван Сун называла Морганой, а Су Линь ей не верила, ведь разве могут настоящую женщину звать так, как зовут ведьму из легенд?

Некоторое время Су Линь стоит в полной тишине, даже не шевелится и старается не дышать, будто боится, что собор, который, как и говорила Ван Сун, оказался вырезанным из кружева, от этого может разрушиться. Она слышит, как шумит река за ее спиной и неспешно, по-черепашьи переваливается, катя свои воды куда-то дальше, как ветер треплет ее волосы и беспокойно дергает за подол, как в подошву ботинок упирается камешек с мостовой.

– Вам помочь? У вас что-то случилось? – слышит она голос за своей спиной, оборачивается и видит женщину – не сильно старше ее самой, с короткими темными – солнце уже скрылось совсем, и цвет опознать сложно, – волосами, в таких непривычных на женщине брюках и, кажется, в мужской, на несколько размеров больше, куртке. Она вся – невысокая, крепкая – улыбается внимательно, а в ее глазах сверкает свет от дальнего фонаря.

– Нет, у меня все хорошо, – вежливо отзывается Су Линь.

– Все равно будьте осторожнее, сами понимаете, нам, женщинам, не стоит одним по ночам ходить.

– Так вы же тоже одна.

– Теперь нас двое, – улыбается женщина и подходит ближе. – Я тоже люблю навещать его, знаете, кажется, будто он этого ждет – и радуется, когда видит постоянных посетителей.

– Я тут первый раз. И вообще первый день.

– Так вас тем более нужно проводить! Где вы остановились?

И в этот момент Су Линь понимает, что, в общем-то, нигде. Она была слишком занята блужданием по городу, чтобы подумать об этом.

– Пока что не решила.

– Тогда точно нужно помочь, – женщина протягивает ей руку. – Меня зовут Жанна. Жанна Белозерская. А вас?

И Су Линь впервые за день улыбается перед тем, как назвать свое имя.