Le monde est entre

Dans un nouveau millenaire[44]

– Прошу прощения, – кто-то пихнул его в бок, вышло неприятно, но терпимо, чуточку щекотно, правда, ребра, пострадавшие еще около недели назад от падения с лестницы – понаставят на них корзин, а обычным людям страдай! – неприятно заныли.

Он что-то проворчал себе под нос, но вставать не стал.

– Прошу прощения! – настойчивее повторил голос. Пришлось приоткрыть один глаз – чтобы рассмотреть высокую девушку с кучей заколок в голове. Она была похожа на куст с облетевшими ветками – это казалось и смешным, и красивым.

– Чего вам? – хмуро спросил Хуай.

– Вы спите прямо на входе, подвиньтесь, – пояснила девушка.

– Ну так шла бы мимо, – проворчал Хуай, но лениво отползл в бок.

Девушка недовольно поджала губы, но спорить не стала, просто перешагнула через него, звеня камешками на заколках.

Уже когда Хуай хотел продолжить спать, она обернулась – легко, чуть пошуршав одеждой, и спросила то, от чего он весь покрылся мурашками:

– А вы зачем с горы сбежали?

У мурашек было несколько причин. Во-первых, самая простая – а как она могла понять, что он пришел с гор? Не написано же на нем, в конце концов! Да и едва ли ее учили читать. Во-вторых, более сложная – неужели она поняла, что Хуай чего-то боится? И как осознала, что ему судьбой предначертано жить в этих несчастных горах? Пришлось сесть, поправить волосы, осмотреть девушку уже внимательнее. Впрочем, это совершенно не помогло: рогов у девушки не выросло, черный проклятый дым под ногами не завился, роковая метка на лбу не проступила. Высокая, крепкая, впрочем, наверное, все-таки из богатой семьи, и это ощущалось не только в заколках, но и осанке, белых ручках, внимательной, вежливой улыбке – деревенские девчонки так не улыбаются.

– А как вы?.. – он запнулся и даже немного покраснел, увидев, как весело, насмешливо, девушка прищурилась.

– Так видно же, – сказала она так, будто это все объясняло. – Но маленьким духам нужно сидеть дома, – и подошла снова ближе, присела напротив него, легонько коснулась лба и убрала от него пряди. Хуай не переживал, что выглядит перед ней некрасивым – все же у «маленьких духов» были и свои секреты, например, всегда казаться людям прекрасными и очаровательными вне зависимости от того, как долго они спали на мешках у входа в постоялый двор.

Хуай даже руку поднял, чтобы перехватить руку девушки, но та ловко махнула ею, поднялась, покачнулась на цыпочках.

– Если расскажешь, что случилось, куплю тебе что-нибудь поесть, – пообещала она. – Что ты хочешь? То, что едят люди? Драгоценные камни? Или ты питаешься солнечным светом? – она явно над ним потешалась, но мозгов для того, чтобы придумать хороший ответ, у Хуая явно не хватало.

– Расскажу, если скажешь, как тебя зовут.

На эти слова девушка только улыбнулась шире.

– А маленький дух хитрый. Шэн Му.

Имя было красивым, нежным, похожим на перезвон ручейков в горах. Хуаю оно понравилось.

Потом он будет много корить себя за глупое, щекочушее где-то под небом желание пойти за ней, узнать, каким может быть мир, от женщины, от которой веяло силой и уверенностью в своих знаниях. Не стоило соглашаться, не стоило идти за ней, желания всегда приводят к беде, желание доказать женщине, что ты тоже чего-то стоишь – к двойной беде.

А пока он протянул к Шэн Му руку, и та вложила свою в его ладонь. Ее кожа приятно холодила, а на подушечках пальцев чувствовались мозоли, какие были у наставницы от меча.

– Вы умеете драться? – удивлённо спросил он.

– Конечно, – ответила она так, будто это было само собой разумеющимся.

Шэн Му уверенно повела его вперед: через торговые улицы, площадь, внешние ворота императорского дворца. Она не было императрицей, просто не могла ею быть, но уверенность, с которой та прошла мимо стражей, испугала Хуая: чем та была вызвана?

– Я сестра императора, – объяснила она.

– Вы умеете читать мысли? – так искренне удивился Хуай, что Шэн Му снова начала смеяться.

– По твоему лицу все прекрасно видно.

– А вас… Не будут ругать за все это?

– За что?

– Что вы идете во дворец за руку с незнакомым мужчиной.

– Так тебя никто не видит.

Точно. Он совсем забыл.

У него же нет настоящего имени. Только это «Хуай» – почти прозвище, данное наставницей, короткое словцо, брошенное посреди разговора, а не имя.

Шэн Му же уже побежала вперед, подобрав полы ханьфу, отпустив его руку. Там, в саду, куда она его привела, гулял совсем молодой мужчина. Тонкий, хрупкий, совсем как девчонка, совершенно не похожий на свою крепкую, уверенную в себе сестру. Волосы были собраны в смешной хвостик-кисточку, а руками он перебирал собранные цветы.

– Я скучала, – Шэн Му обняла его, совершенно не смущаясь, с вызовом окидывая взглядом телохранителя, неловко топчущегося недалеко. – Можете идти, в случае чего я сама защищу императора.

Юноша повернул голову в сторону Хуая.

– А это кто?

Про императора Хуай не слышал почти ничего. Люди судачили, но тихо, за закрытыми дверями, но даже если он успевал что-то услышать, то не понимал: кто все эти люди, чьи имена говорят шепотом? Что случилось с матерью императора? Что будет со страной, если он умрет? На горе все было просто: наставница жила столетиями и готовила свою преемницу, кто-то приходил, кто-то уходит, ничего не менялось. Так почему этих людей так волнует то, что с ними произойдёт?

– Это мой новый друг, – объясняет Шэн Му.

– Он дух?

– Да.

– Как его зовут?

– Хуай, но это плохое имя, надо будет найти ему другое, – покачала головой Шэн Му.

– А вас как зовут? – с вызовом спросил Хуай. Как же его злило, что этот дурацкий император делал вид, что его тут нет! Хотя явно видел!

Император ничего не ответил и развернулся, чтобы уйти. Рукой он задел руку Хуая, но даже не дёрнулся, наступил на подол ханьфу Хуая и пошел дальше. Вопиющая невежливость.

– Я хочу обратно.

– Нет, не хочешь, – покачала головой Шэн Му. – Просто тебя расстроил мой брат, но это нормально, он всех расстраивает.

– Даже вас?

– Особенно меня.

И Хуай остался во дворце. Шэн Му нашла ему комнату: недалеко от комнат слуг, но просторную и светлую, сами слуги шептались, но так и не поняли, зачем императорской сестре пустая комната. Хуай же пользовался тем, что его никто не видит, и развлекался: мешал крупы, дергал их за волосы, рисовал на лицах самых злых слуг красным. Шэн Му, конечно, сразу понимала, чьих это рук дело, но молчала. У нее своих дел было множество: через неделю после прибытия Хуай узнал, что она не просто красивая и сильная, а главнокомандующая императорского войска. Его это не удивило, зато, кажется, сильно удивляло всех остальных. Ее не любили, шепотки о ней бродили сквозняками по всему двору, ей советовали выйти замуж и не позорить семью.

– Небо не хочет, чтобы его сына защищала женщина! – ругался какой-то чиновник со сморщенным, будто сложенным из смятых листов бумаги, лицом.

– А вы лично с ним общались? – смеялась Шэн Му.

Хуай узнал многое об императоре и его сестре: что императора звали Хуан-ди, это было красивое, смешное имя, которое щекотало под небом и было похоже на нежные желтые цветочки, на которые садились бабочки, что он покорил столько земель и народов, что его, Хуая, гора теперь тоже принадлежит его государству, что ему подчиняются все: и люди, и духи, а его сестра следит, чтобы ничто в этих землях не выходило из-под контроля. Годы шли, вокруг них старели и умирали люди, государство все росло, люди обживали горы, долины, степи, на них вырастали домики – маленькие, красивые, сначала с прямыми крышами, потом, как людям стало невмоготу жить с любопытными духами – с изогнутыми концами, новенькая черепица на этих домах приятно хрустела под ногами, на улицах пахло благовониями, сахаром, смехом. Все вокруг старели, только сестра с братом нет.

Иногда они сбегали из дворца – все трое, смеясь, шушукаясь, и тогда Хуай почти верил, что он дружит с обычными людьми. Только вот он не дружил. И обычными людьми они не были.

Хуан-ди был столько же прекрасен, как и жесток, и каждый год ложился тенью, как уродливым шрамом на его кожу. Он объединил людей, во всех концах государства о нем бродили сказки как о самом мудром и самом прекрасном, и он правда был мудр и прекрасен – высок, с нежными чертами лица, с прядями волос, по-детски небрежно спадающими ему на лоб, со спрятанным в уголках губ смехом, с печалью в мрачных, чуть злых глазах, в которых на свету отражалась пролитая кровь, – но еще все чаще Хуай слышал крики в императорских темницах, все чаще замечал пропавших чиновников.

Шэн Му же была так же жестока, как и прекрасна. Она все чаще пропадала в военных походах, все чаще носила в руке обнаженный меч, все чаще с ее рук капала кровь, а из крови прорастали цветы, она громко смеялась, и этот смех прокатывался дорогим ковром по холодным кирпичам темниц, ее глаза горели, как и небо за ее спиной.

Но иногда, в самую стылую зимнюю ночь, когда воздух замерзал на склонах Куньлуня, они сидели на выступе, свесив ноги с края в ночную пустоту, передавали из рук в руки сосуд с вином и обсуждали блуждающие по двору сплетни. Что дочь Хуан-ди сбежала из дворца и ее видели на севере, называли богиней засухи, что один чиновник, совсем юный мальчишка, только сдавший экзамен, влюбился в одну из наложниц Хуан-ди, что в императорском саду завелись маленькие дракончики. Хуай их, кстати, видел. А еще знал, что этого чиновника казнят не позже, чем через месяц.

– А вот про тебя никаких сплетен нет, – смеялась Шэн Му. Неделю назад она сказала ему, что знает – скоро Хуан-ди умрет. Точнее, уйдет на небо и станет первым бессмертным, станет императором там, только разве это важно? Они-то знают, что небо никогда не отдает то, что прибрало в свои загребущие руки.

– И не надо, – качал головой в ответ Хуай. Про него нет сплетен, потому что никто не знает, что он существует. Говорили, у императора живет дракон, который помогает тому в управлении. Говорили, что император того дракона подчинил. Говорили, что под императорским троном зарыта одна из костей этого дракона. Говорили, что дракон помогает императору бороться с заговорами. Говорили, что, если прищурится, ночью можно увидеть, как этот дракон взмывает высоко в небо, но иногда это будут просто звезды.

Хуай знал, что это не сплетни – он был тем самым драконом из досужей болтовни наложниц и чиновников. Только вот никакой он не дракон и оставался рядом с императором, потому что сам хотел помогать: следил за порядком в мире духов, помогал даосам и шаманкам, защищал демониц, болтал с шаманками, бегал по горам и лесам, а потом рассказывал своему императору и своей военачальнице о том, что видел.

– Я хочу, чтобы ты в кое-чем нам помог, – продолжила Шэн Му. Ветер трепал ее распущенные волосы, и в этот момент она была так пронзительно прекрасна, что Хуай поцеловал бы ее, даже если бы через секунду его пронзили мечом и это было бы последнее, что он сделал. Конечно, он выполнит все, что она пожелает. – Брат умрет, и это неизбежно, мы все это знаем, умрет и воскреснет, только вот императором уже быть не сможет.

– У его величества столько сыновей, думаю, мы найдем достойного преемника.

– У него не будет магической силы, как же ему тогда защищать свое государство? – покачала головой Шэн Му. – Скажи, ты любишь эту страну, любишь ее императора?

Конечно, Хуай любил. Знал, что многие демоны и духи не любят, знал, что считают – раньше жилось вольнее и лучше, только разве можно было не любить императора – хрупкого, смелого, жестокого, прекрасного, который прямо сейчас тоже смотрел на него и в его глазах сияли звезды, а на рукавах текли реки? Как можно было не любить его страну – каждое дерево, каждую гору, каждый дом, где жили люди, также любящие императора? И каждый клочок земли, где были похоронены те, кто не любил.

Поэтому он кивнул.

– Поклянись, что будешь защищать эту землю и ее императора, – попросила Шэн Му.

– Конечно! – даже не раздумывая, кивнул Хуай. И ощутил, как по позвоночнику пробежала вспышка боли, будто он правда поцеловал Шэн Му, а та воткнула ему в спину меч.

Правда, поцеловала Шэн Му его первая – едва услышала ответ, приблизилась, улыбнулась нежно, ласково, совсем как та юная девушка, которую он встретил столько лет назад, коснулась губами его губ. А потом вонзила руку в его шею. Ей даже меч не понадобился, впрочем, наверное, за столько лет она просто срослась с ним, как император сросся с горами и реками своей страны, той, которую Шэн Му защищала.

– Тогда хранить тебе Китай тысячу лет, а потом тысячу лет по тысяче лет, – прошептала она. – Ты все-таки больше не маленький дух, начнешь стараться – и дракон из тебя неплохой выйдет, только для этого тебе придется из дворца уйти, делом заняться. А косточку твою я в залог возьму, чтобы точно обещание выполнил, одна косточка – одна оказанная помощь, береги их, – и рассмеялась. – Но я не такая жестокая, я знаю: даже Небеса умеют гневаться, а их игры смешнее и злее игр детей, потому как бы ты ни старался, однажды и нашей империи придется уйти. Сначала ты будешь разбитым, как Хуай, потом станешь временем, как Тянь, затем – сильным, как Ли, потом тебя назовут красивым, как Мэй, и когда придет черед твоего последнего имени – знай, твое время закончится.

– Какое? – прошептал Хуай, чувствуя, как по щеке щекотно сползает слеза.

– Не знаю, – улыбнулась Шэн Му. – Я же не предсказательница, Небо мне ничего больше не скажет, оно и так меня ненавидит за то, что я его обманула, и мне скоро тоже придет конец, впрочем, брата я все же переживу, а потом меня запечатают на горе и будут поклоняться, умоляя о помощи.

– Что это значит?

Шэн Му смеется.

– То и значит, – и ласково тыкает его в нос. – Я буду отводить души умерших в рай, покровительствовать морям, на моей горе будет вход в загробный мир, сделай шаг – и окажешься прямиком в нем.

– Мне нужно уйти прямо сейчас? – звучит так, будто он испугался, что окажется там прямо сейчас, но он прекрасно знает – теперь он не скоро окажется в загробном мире.

– Можешь, когда умрет брат.

Шэн Му отпустила его и положила руку с вырванной костью на одежды, пачкая их в крови. Хуан-ди нахмурился, но Хуай знал – раз не остановил, был согласен.

– Прости, – только и прошептал Хуан-ди. Вечно прекрасный император, ради которого Хуая заточили во дворце. Император, который умер через месяц, а потом пропал из гроба.

Император, которого Хуай, потом Тянь, а потом Ли и Мэй искал по всей Поднебесной. Сменялись династии, императоров запретили звать по именам[45], будто чтобы никто никогда не узнал настоящих их, Лао-цзы отправился на запад и записал там свое учение[46], Шэн Му заточили на горе Тай[47], а потом у этой горы похоронили Конфуция с его чувством долга и идеалом человека[48], не позволившему Хуаю уйти, спрятаться, демоны и духи спрятались в горах, к берегам подошли чужие корабли с громкими пушками, разрывающими кожу и кости. Реки несли по всей земле кровь убитых, впадали в другие реки, озера и моря, откуда-то начинались и бежали к новому началу, наращивая новые кольца после старых кризисов, год за годом, век за веком.

Император, которого У Вэй так и не нашел.