– Думаю, мы можем пока остановиться, – в какой-то момент решает У Вэй. Это он сообщает, разбудив Ван Сун в какую-то несусветную рань с видом, будто он принес весть о приближающемся конце света. Тыкает ее в щеку, дергает за прядь волос, а у него на лице расцветает довольная улыбка, и даже воздух вокруг него гудит от воодушевления.

– Возвращайся ближе к обеду, тогда я подумаю, – отвечает ему Ван Сун и переворачивается на другой бок. В данный момент она не чувствует себя настроенной ни на разговор с ним, ни на поездку куда-либо. Пусть обратится позже, пока что лавочка закрыта.

У Вэй ложится рядом с ней и вздыхает.

– Ты не можешь просто взять и проигнорировать мой жест доброй воли.

– Твой жест доброй воли состоит в том, что Су Цзяо пытается потопить все лодки, на которых мы плаваем, поэтому дальше идти ты боишься и хочешь дождаться зимы, – откликается Ван Сун. Она не знает, правда ли этого боится У Вэй, но ей нравится ворчать на него, поэтому если для этого нужно заявить, что он боится утонуть в мелкой речке, она заявит.

– И это тоже.

А, ого.

Она пинает его ногой, он пинает ее в ответ, на этом их общение заканчивается, и У Вэй, побежденно выдохнув, заключает:

– Не толкайся, испортишь мне одежду.

От поиска костей У Вэя был один положительный итог – то ли так работала какая-то драконья магия, то ли у У Вэя просто появились силы этим заниматься, но наконец-то он не выглядел как бродяга, которому можно дать пару монеток из жалости: он где-то откопал черное многослойное ханьфу с узорчатой золотой вязью по полам, в волосы вставил заколки, которые звенели, как целая колокольная лавка при ходьбе, а на его коже вились какие-то узоры – можно подумать, это был рисунок, но Ван Сун была уверена, что дело просто в том, что его драконья сущность стала сильнее, поэтому ее стало сложнее прятать, вот она и проявлялась чешуйками по всему телу. Ощущать это было одновременно пугающе и захватывающе дух – раньше она ругалась на простого непутевого мальчишку, а теперь на древнего дракона. Нужно стараться активнее, чтобы его точно проняло.

– И давно ты за нее переживаешь? – склочно отозвалась она в итоге. Тоже ей – недавно перестал быть похожим на драную кошку, а уже возгордился!

– С этого момента. Вставай уже.

– Встану, если скажешь, когда мы поедем домой.

– Можем хоть сегодня.

– Правда? – Ван Сун резко открывает глаза. А вот это уже все меняет. Это не призрачное «ну, скоро», это вполне конкретное время, и в случае чего она может и поругаться активнее, если У Вэй опять накормит ее обещаниями, как жабу кормят монетками, и не сдержит ни одно.

– Если встанешь прямо сейчас, – коварно заканчивает У Вэй, после чего Ван Сун начинает раздумывать, имеет ли право придушить древнего дракона одеялом.

В итоге они правда собираются в тот же день – У Вэй распихивает их вещи по мешкам, даже находит торговца, едущего в их город, переспрашивает раза три, точно ли по дороге не будет рек, чем вызывает целую волну насмешек со стороны Ван Сун, чуть не сваливается с приступочка телеги, пока на нее залезает, но в итоге всю дорогу весьма довольно болтает и согласно кивает на каждое «вот ведь молодое поколение распоясалось» со стороны торговца, нагло игнорируя все тычки в бок от Ван Сун.

И хватает же наглости говорить такое, выглядя при этом едва старше тридцати!

Когда они возвращаются, У Вэй с поистине старческим кряхтением сползает с телеги и начинает снимать мешки, Ван Сун бросает и его, и мешки посреди дороги и почти бегом добирается до дома Хуа Бай, спотыкается о раскуроченную землю, нарочито громко стучит ногами по ступеням, потом замирает, тяжело дышит через рот, дрожащими руками поправляет волосы и влетает в квартиру так, что дверь с грохотом отлетает в стену.

– Я тут! – вдыхает она и обнимает Хуа Бай.

До вечера они лежат на кровати Хуа Бай и разговаривают: та рассказывает, что смогла найти новое просторное место для занятий и новых учениц, Ван Сун пересказывает ей в красках все места, где была, правда, неизбежно спотыкаясь на моментах, где нужно придумать обычное объяснение происходящему. Она не сомневается: Хуа Бай поймет, но почему-то кажется, будто не стоит вмешивать ее в это. Иначе окажется слишком неприятно и плохо, тревожно, а этого в жизни Хуа Бай и так по горло. Не нужно знать о существовании демонов, чтобы видеть, как они живут в мужчинах вокруг.

– А потом мы решили вернуться на время, – заканчивает Ван Сун, гладя Хуа Бай по ладони.

– Вы планируете потом уехать еще раз? – Хуа Бай сжимает ее руку в ответ.

Этот вопрос отдается уколом в сердце Ван Сун. Да, придется, но она надеется, что не сразу. Может быть, У Вэй увидит Ло Хуан, и ему станет легче, спокойнее, может быть, он расхочет носиться по всему миру, охотясь за своими костями. Впрочем, едва ли это возможно, она и сама чувствует, что не только сердце У Вэя, если то вообще есть, но и ее уже не на месте – тянется к новым горам и лесам, где похоронены драконьи кости, требует снова пуститься в дорогу, словно она разучилась жить обычной жизнью, словно перестала быть ее частью.

– Возможно. Я пока не знаю.

Возможно, Хуа Бай чувствует всю ее печаль и всю боль, она всегда умела так легко понимать все, что у Ван Сун на сердце, как если бы они вместе были маленькими демоницами в прошлом, или божествами, что жили в одном дворце, а потом потеряли друг друга среди людей на многие века.

– Хорошо.

– Ты не расстроена? – Ван сун заглядывает в ее глаза и ищет следы печали, но находит лишь спокойствие и уверенность – то ли в самой себе, то ли в том, что Ван Сун никогда не уйдет насовсем, даже отправившись в путешествие на годы.

Хуа Бай улыбается.

– Ты вся сверкаешь, когда рассказываешь об этом, разве я могу запретить тебе уехать?

– Правда? – так искренне удивляется Ван Сун, что Хуа Бай начинает смеяться.

– Да. Я все еще считаю, что этот У Вэй очень сомнительная личность, но это только твой выбор, и если ты хочешь путешествовать с ним – это прекрасно.

Ван Сун пододвигается ближе и кладет голову ей на плечо, чувствуя, будто вековая тяжесть гор, что налипла на ее спине и ключицах, потихоньку рассыпается в пыль, оседает в тихой, спокойной реке.

Интересно, чувствовала ли что-то похожее Су Цзяо, когда умирала? Чувствовала ли, что наконец-то нашла место, способное вместить все ее чувства? А чувствует ли сейчас Ло Хуан, что вообще Ло Хуан чувствует?

– А как дела у Ло Хуан? – это вопрос дается ей с трудом, но она должна знать.

Хуа Бай пожимает плечами.

– У нее все хорошо, но, наверное, У Вэй больше тебе расскажет, когда вы встретитесь – она не очень часто теперь приходит помогать, а у меня все нет времени зайти к ней. Она стала швеей, хочет переехать на улицу поближе к морю.

– К морю?

– Ага. Не знаю, чем ей не нравится наша, но, видимо, она считает, что так будет лучше.

Ван Сун вздыхает. К морю, значит.

От этой мысли внутри все сжимается, будто она внутри диковинной рыбы с раздувающимся скелетом, раз – превратилась в шарик, два – сжалась, так, что острые выступы костей впились в мясо и по нутру потекла горячая кровь.

– Поехали тоже куда-нибудь к морю, где тепло, – шепчет она, облизывая пересохшие губы, и нащупывает на них языком ранку. Когда только успела искусать?

– Это куда?

– Я не знаю… – тихо выдыхает Ван Сун. Она уже ничего не знает и в данный момент не уверена, что хочет об этом думать.

С У Вэем они не видятся еще около недели: за это время Ван Сун успевает разобрать стопку бумаг о работе с ученицами, которая скопилась у Хуа Бай, починить ей в доме полки, сбегать к своей бывшей соседке и узнать, что та нашла себе мужа и сейчас живет в богатом доме на другой части города, что с одной стороны колко удивляет тревогой за ее судьбу, а с другой радует, убраться в своих вещах, которые Хуа Бай за ненадобностью скинула в одну кучу, и поискать книги со сказками.

У Вэя она в итоге находит в доме Ло Хуан, что тоже удивляет, но на этот раз приятно – оказывается, У Вэй правда вживается в роль добропорядочного мужа. Едва ли у него хорошо получается, но пусть пробует, ему полезно.

Выглядит он еще лучше, чем раньше – волосы заплетены в какую-то хитрую прическу, глаза сверкают лукавым золотым светом, на нем снова новое ханьфу с белым тонким поясом, идеально подчеркивающим его талию. Кажется, будто он – какой-то богатый торговец или житель столицы, зашедший в этот дом случайно. Интересно, а жил ли У Вэй когда-нибудь в столице? Был знаком с императорами? Наверное, да.

А нравилось ли ему?

– Решил принарядиться для жены? – в итоге едко спрашивает Ван Сун.

– Конечно, – мгновенно соглашается У Вэй. – Чтобы все завидовали тому, какой у нее красивый муж.

Ван Сун закатывает глаза, но все равно проходит в дом.

– А сама Ло Хуан где?

– Ушла к соседке, у них ежевечернее обсуждение сплетен, – хмыкает У Вэй.

– И что тебе не нравится? Сам же эти сплетни всю жизнь собирал.

– Я для дела.

– Ну-ну, – хмыкает Ван Сун. – Сделаешь чай? Или это не драконье дело?

– Ты смелая больно стала, – начинает ворчать У Вэй, но отправляется на кухню в поисках чая.

Пока он там возится, Ван Сун успевает осмотреться: дом у них маленький, буквально зажатый с обеих сторон двумя другими, но уютный, впрочем, едва ли это заслуга У Вэя – несмотря на то, что он хоть сто раз великий дракон, она давно успела понять, что ему в целом все равно на все, что его окружает, и при необходимости он может спать хоть в болоте.

Потом будет ругаться еще месяц, что ему не понравилось, но в моменте ему будет все равно.

– Его Ло Хуан выбирала? – спрашивает она, когда У Вэй приносит чашки. Те не падают на пол только чудом, потому что держит он их аккуратно – пальчиками. Интересно, а своего пламени он тоже боится? А он вообще умеет вызывать огонь? Или только нагло сверкать глазами и действовать ей на нервы?

– Ага. Сказала, что он милый и уютный.

– И ты сразу согласился? Ты только со мной такой противный?

– Ну, на тебе я жениться не хотел.

Ван Сун весело хмыкает. Ага, поэтому ей можно портить нервы, в целом, совершенно логично, хотя и хочетя наступить ему за такие слова на хвост.

– Как у нее дела?

– Хорошо, – сухо отвечает У Вэй, явно не понимая, как продолжить. Он неловко складывает руки на коленях, потом начинает переставлять чашечки на столе, чуть не проливает чай из одной, чайник, который он умудряется задеть рукой, жалобно звенит, У Вэй дергается, задевает ногой стол, и он с громким визгом сдвигается с места.

Не дракон, а слонище.

– Хуа Бай сказала, что она хочет переехать к морю, ты же знаешь, что это значит? – спрашивает Ван Сун, пока, сделав глубокий, нарочито громкий вздох, начинает двигать столик обратно и расставлять чашки.

– Знаю.

– Я не позволю тебе испортить жизнь еще одной девушки.

– Она знает, что наша дочь родится… особенной.

– Просто особенной?

У Вэй тяжело вздыхает и запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену.

– Я объяснял ей, что наш ребенок не сможет навсегда остаться с ней.

– И она поняла, что это значит?

У Вэй пожимает плечами. Выглядит это невыразимо жалко, будто Ван Сун сейчас его будет бить, и эти слова – его последний шанс доказать, что он не виноват.

– Надеюсь. В любом случае это произойдет не сразу, у меня есть еще лет десять.

– Ты дурак, – вздыхает Ван Сун. – Не лезь в это больше, хорошо? Я сама разберусь.

– Ты не можешь отобрать у Су Цзяо ее право на эту девочку.

– Я и не стану, просто разберусь сама. Ты не понимаешь, что все это значит, а я понимаю.

Она тоже пока понимает не особо, но знает одно точно – больше нельзя позволять У Вэю заниматься этим в одиночку. Не только потому, что его жалко, хотя ей правда было немного его жалко, сколько потому, что он доломает то, что еще держится из последних сил.

– Ладно, – легко соглашается У Вэй. – Делай, что считаешь нужным.

В этот момент Ван Сун снова ощущает всю тяжесть его взгляда: глубокую, мрачную печаль и усталость, смешанные с желанием пропасть навсегда и никогда больше не решать чужие проблемы. Она смотрит в его глаза, потом на лоб, на макушку – кажется, седых волос у него стало больше.

– Я вернулась! – у двери слышится голос Ло Хуан, У Вэй дергается, и с него пылью слетает вся печаль. Он улыбается, встает на ноги и идет ее встречать. Вскоре Ло Хуан появляется в комнате – счастливая, сияющая радостью, похожая на человека, которого очень-очень кто-то любит.

С Ло Хуан Ван Сун обсуждает погоду, цены, одежду и немного планы Хуа Бай на расширение занятий. У Вэй сидит рядом с ними, но чуть обиженно, нахохленно молчит.

– Она говорила, что хочет попробовать найти девушек в других городах и заниматься этим совместно, – говорит Ло Хуан, начиная разливать чай.

– Правда? Мне она пока этого не рассказывала.

– Ну, ты вернулась недавно, расскажет еще, – улыбается Ло Хуан. – Кстати, где вы были? А то А-Вэй вообще описывать интересно не умеет, просто перечислил мне названия мест.

– Очень на него похоже, – ехидно щурится Ван Сун, на что У Вэй закатывает глаза. Ло Хуан начинает смеяться – нежно и тепло, и выражение лица У Вэя в этот момент неуловимо смягчается, а на лице появляется едва заметная тень улыбки, похожая на тонкое-тонкое граненое стекло, от которого по стенам разбегаются солнечные зайчики.

– Я все еще тут, – бурчит У Вэй, но при этом совершенно не выглядит обиженным.

– Ну так делай выводы! – замечает Ло Хуан и подмигивает Ван Сун.

Она сидит у них до вечера, и У Вэй вызывается ее проводить.

– Думаешь, не дойду сама? – хмыкает Ван Сун, выходя за порог.

– Я просто хотел еще поговорить с тобой.

– Ну, я же могу прийти еще раз, ты что, соскучился, что ли? – удивляется Ван Сун и легонько тыкает его в локоть.

У Вэй пожимает плечами.

– Просто это… непривычно. Я даже раньше с Ло Хуан постоянно не жил, уезжал и возвращался, и особо не открывался никому, а тут появилась ты, и с Ло Хуан я живу постоянно… Это странно.

Он решил ей душу излить, получается?

– Что ты привязался к людям?

У Вэй задумчиво кивает. Он выглядит удрученно – будто он попал под дождь и у него не оказалось зонта, и сейчас он после долгой-долгой дороги по лужам наконец добрел домой, а там оказалось, что его не прогоняют со словами «сколько грязи сейчас нанесешь!», а запускают внутрь. И он оказался к этому не готов.

Ван Сун вздыхает и обнимает его, мягко проводит рукой по волосам.

– Первый шаг к решению проблемы – ее принятие, – мудро сообщает она.

– А второй?

– Без понятия. Хочешь, в следующем месяце еще куда-нибудь съездим? Или лучше попозже?

– Я подумаю.

Она ехидно кивает. Подумает так подумает.

Она отпускает его и делает первый шаг в сторону дома – спиной, а в момент, когда она поворачивает голову, ей кажется, что У Вэй снова что-то наколдовал, потому что она видит человека, которого не было в их городе уже много лет.

Сунь Ань определенно вырос, стал тощим, с каким-то европейским пыльным налетом, и волосы обстриг совершенно по-дурацки, но это все еще он. Сердце встревожено пропускает один удар, и она чуть не падает, споткнувшись о камешек на дороге.

Почему именно сейчас?

– Иди к Ло Хуан, мне нужно… – Ван Сун не договаривает фразу и уже срывается с места, чтобы добежать до Сунь Аня.

Тот замечает ее не сразу – только когда она подходит вплотную. Кажется, будто он вообще не здесь – тело стоит на земле, а душа еще где-то далеко, не доплыла по морю и потерялась в волнах.

– Здравствуй, – тихо говорит Ван Сун, и Сунь Ань подпрыгивает от неожиданности.

– Мы знакомы? – удивляется он, и Ван Сун слышит чужие заморские нотки в его интонациях.

– Ван Сун, – от узнавания его глаза чуточку расширяются – как чернота расползается по ночному небу.

– Ох, ого… – Он нервно переступает с ноги на ногу. – Ты давно тут?..

Она смеется, по-детски радуясь его замешательству.

– Вообще, я тут живу, но в данный момент – не очень, я только приехала.

– А где была? – он явно путается в словах, не зная, как подобрать вопрос, какие слова использовать, можно ли вообще такое говорить, и от этого смешно смущается.

– Ой, да много где, – она легко взмахивает рукой и еще раз окидывает Сунь Аня оценивающим взглядом. – А вот ты давно ли?

Он качает головой.

– Сегодня приехали. Чжоу Хань ворчал, что мы быстро сорвались, но я решил, что раз уж решили, нужно ехать.

– А он где?

– Пошел за нашими вещами.

– А ты красиво стоишь и ждешь его?

– Вроде того, он боится, что я их потеряю, как в прошлый раз.

Ван Сун начинает смеяться громче.

– А ты все такой же. И зачем вы вернулись?

– Чжоу Хань хотел домой.

– И все?

– А нужны еще причины?

Ван Сун смотрит на него внимательно: Сунь Ань выглядит уставшим после дороги, заторможенно-сонным, волосы растрепаны, одежда европейская, на щеке след от пуговицы. Он чужой и знакомый одновременно – как тот, когда она видела когда-то давно, во сне, и теперь не может вспомнить, всегда он был таким или что-то изменилось.

– Я все забрал, осталось только найти, где мы можем остановиться… – Чжоу Хань подходит к ним, пыхтя под весом чемоданов. Сунь Ань мгновенно подается к нему и забирает сразу два – в том, как сам Сунь Ань тянется к нему, а Чжоу Хань сам протягивает сумки, есть что-то очень трепетное и ественное, что вызывает у Ван Сун чувство того, что она подглядывает за чем-то очень личным.

– Здравствуй, – неловко начинает она.

Чжоу Хань смотрит на нее удивленным мутным взглядом, а потом тот проясняется узнаванием – как облака сползают с солнца.

– Ван Сун?

– Ага.

– Как нам повезло тебя встретить сразу после возвращения, – улыбается Чжоу Хань. – Судьба, выходит.

Ага, судьба. Значит, точно У Вэй виноват. Чтоб ему всю ночь чихалось.

Интересно, а они У Вэю-то зачем нужны? Не может же быть так, что он просто так это все устроил, а не устроить он не мог, потому что слишком много совпадений.

– Я могу вас проводить, тут рядом есть место, где можно остановиться, – предлагает она.

– Давай, – оживляется Чжоу Хань. Он, в отличие от Сунь Аня, не кажется потерянным – он точно рад вернуться и, скорее всего, понимает, зачем он приехал сюда. Чжоу Хань улыбается, осматривается, начинает задавать вопросы об их жизни, пока сам Сунь Ань тихо идет за ними.

Ему тут не нравится, понимает Ван Сун. Совершенно не нравится, но тогда зачем он вообще сюда приехал?

– А ты чем занимаешься? – спрашивает в итоге Чжоу Хань.

– Ну, я так… Помогаю подруге организовывать курсы для женщин, ездила путешествовать недавно.

– У вас же неспокойно?

Она пожимает плечами.

– А путешествие и не было спокойным.

– Кстати! – Сунь Ань подходит ближе, копается в сумке и выуживает из кармана письмо. – Наша подруга попросила передать тебе.

– Откуда она вообще знает про меня? – удивляется Ван Сун.

Подруга? И что за письмо?

– Мы рассказали. Оно, правда, на французском, но я переведу, – обещает Сунь Ань.

– Ну переводи, – Ван Сун пожимает плечами.

Она все копается в себе, пытаясь понять, что чувствует – не то радость от встречи со старыми знакомыми, не то искреннее удивление от того, как сильно они изменились. Эти эмоции встревоженно клокочут в ней, собираясь бахромой, подобно волнам на берегу. Еще и это письмо – неужели они вспоминали о ней? Рассказывали кому-то?

Почему?

– Вы вообще надолго? – спрашивает в итоге она.

Сунь Ань переводит взгляд на Чжоу Ханя, тот в ответ смотрит на него, а затем глубокомысленно пожимает плечами.

– Посмотрим. Как пойдет.

– Что пойдет?

Сложные вопросы она, видимо, задает, потому что он ставит в тупик даже всегда рассудительного, думающего на сто шагов вперед Чжоу Ханя.

– Мы правда пока не думали.

– Ладно. Но вы только не пропадайте, скажите, если захотите уехать.

Сунь Ань мягко ей улыбается.

– Хорошо.

А потом он покрепче перехватывает сумку и ускоряет шаг.

* * *

Чжоу Хань спит с самого вечера до обеда следующего утра. Засыпает он еще в момент, когда Сунь Ань собирается читать Ван Сун письмо, уткнувшись Сунь Аню носом в плечо и бормоча что-то про то, что обязательно нужно разобрать сумки. Сначала Сунь Ань так и сидит, только поправляет его голову, потом перекладывает на подушку и иногда проверяет, не свалился ли он с нее.

За это время Сунь Ань не успевает ровным счетом ничего: прочитать Ван Сун письмо, напоить ее чаем, разобрать одну сумку, поссориться со слугой, который слишком громко ходил по этажу, а потом тоже заснуть. Когда он просыпается, Чжоу Хань по-прежнему тихонько лежит на подушке, так, что он едва перебарывает в себе желание проверить, дышит ли еще Чжоу Хань.

Сунь Ань ходит по комнате, еще раз перекладывает разобранные вещи, а когда Чжоу Хань наконец-то встает, приветствует его фразой, которую из вредности репетировал с утра:

– А я говорил, что нужно было на корабле спать.

– На нем спать невозможно, – фыркает Чжоу Хань. – Как будто пьяный.

– Ну, это да, – соглашается Сунь Ань. – Зато качается хорошо, будто убаюкивает. И как спалось?

– А когда я вообще успел заснуть?

– Почти сразу, как мы сюда зашли.

– Правда?

Сунь Ань кивает.

– Ван Сун довольно быстро ушла, так что ты ничего не пропустил.

Чжоу Хань вздыхает, поднимается и подходит к Сунь Аню, потирая глаза.

– Ощущение, что я всю ночь мешки ворочал, все болит.

– Тебя превратили в лисичку и отправили бегать по городам и соблазнять людей, – шутит Сунь Ань. – Сейчас будешь вещи дальше разбирать или пойдем завтракать? Только заказывать будешь ты, потому что я поссорился со слугой.

– Когда ты успел? – шокированно спрашивает Чжоу Хань.

– Вчера вечером. Он слишком громко мотался по коридорам.

– Ну-ну.

Несколько мгновений они молчат.

– Ты не жалеешь, что мы приехали сюда? – спрашивает в итоге Чжоу Хань.

– Почему же я должен жалеть?

– Сунь Ань.

– Что?

Чжоу Хань качает головой.

– Я же знаю, что ты не хотел ехать. И что тебе тут не нравится.

– Это не важно.

– Почему?

– Потому что ты хотел и это того стоило.

Чжоу Хань всплескивает руками, не находя слов.

– Иногда ты невероятно глупый, – в итоге говорит он.

– Но ты же рад, что мы приехали, разве нет?

– Рад, – кивает Чжоу Хань. – Но ты же знаешь, что это не так важно, потому что я был бы рад остаться в Париже, главное, чтобы ты тоже остался.

– Чушь какая.

Чжоу Хань говорил ему однажды что-то похожее – когда забирал из городской полиции после какой-то демонстрации. Сунь Ань тогда чувствовал себя самым несчастным на свете – он довольно часто попадал в такие ситуации, но за решетку его посадили впервые: до этого он осторожничал и дорожил возможностью жить в Париже, а тут как-то так вышло – и им уже выносят предупреждение. Когда они шли домой в тот вечер – точнее, уже ночь, – жались друг к другу то ли от холода, то ли от страха встретить еще кого-нибудь, на чью душу претендует полиция, Сунь Ань спросил, а что будет, если их правда вернут в Китай. А Чжоу Хань ответил, что ему все равно – главное, чтобы никто не пострадал.

Впрочем, как тогда унь Ань ничего не возразил – он упал на мостовую во время демонстрации, и от любой попытки в разговор голова начинала кружится, как и сейчас он ничего не не успевает сказать. Спорить дальше им мешает стук в дверь от того слуги – тот громко интересуется, планируют ли они что-то заказывать, а потом, получив ответ, шаркающими шагами начинает удаляться.

– Вот видишь! – кивает Сунь Ань в сторону порога. – Шумно.

Чжоу Хань хмыкает.

– Ты поэтому всю ночь почти не спал? – И касается пальцами его глаз – наверняка покрасневших, потому что заснуть-то он заснул, но долго не проспал: всю ночь какая-то муть снилась, и в итоге большую часть времени он просто пролежал, глядя в потолок.

Не спал, потому что сотню раз успел подумать над тем, какой плохой идеей было приезжать сюда, но Чжоу Ханю об этом знать не обязательно.

– Разумеется.

– И потому что волновался.

Он и так прекрасно это понимает.

– Да, – помучавшись, в итоге соглашается Сунь Ань, на что Чжоу Хань только вздыхает.

– Все обязательно будет нормально, я тебе обещаю, – тихо говорит он.

Так проходит еще неделя: они потихоньку обживаются, Чжоу Хань даже умудряется найти себе какую-то маленькую работу, встречаются в Ван Сун, и она знакомит их со своими подругами, Хуа Бай и Ло Хуан – те вызывают у Сунь Аня сложное, противоречивое чувство, смесь восхищения и страха, – а сам Сунь Ань даже набирается храбрости поехать к родителям.

А потом к ним вместе с Ван Сун приходит необычный мужчина. В нем странное все: походка, взгляд, одежды – изящные, богатые, но будто пришедшие из другого века; его взгляд сверкает мрачно и внимательно, он точно замечает все вокруг, хотя и хочет казаться незаметным и простым. У него две тени.

Он представляется У Вэем и улыбается цепко и чуть насмешливо, как обычно улыбаются жулики, подделывающие бумаги.

– Кажется, я вам не очень понравился, – замечает У Вэй.

– А ты еще вреднее улыбайся, точно никому не понравишься, – шепотом отзывается Ван Сун. Кажется, они неплохо знакомы. Неужели она его не опасается?

– Нормально я улыбаюсь.

– Как тот, кто уже придумал, кому скормить тела убитых.

В любом случае ворчание Ван Сун хотя бы немного разбавляет обстановку. У Вэй оказывается мужем Ло Хуан, и это немного объясняет ситуацию – видимо, так они с Ван Сун и познакомились, и нет ничего странного в том, что у такой внимательной и яркой девушки такой сложный странный муж.

– А чем вы занимаетесь? – интересуется Чжоу Хань.

– Сейчас я езжу по стране и восстанавливаю разрушенные храмы, – объясняет У Вэй.

– Наверное, это сложная работа.

– Ничуть, а мне еще и Ван Сун помогает.

– Правда? – удивленно хмурится Чжоу Хань.

– Да! Мы уже решили, куда поедем дальше, знаете, тут не так далеко начали строить железную дорогу, а проложили ее прямо по одной деревеньке: дома, могилы, храм. Народ так возмущался, даже до начальника уезда дошли с требованиями переместить дорогу, а нет, не помогло. Нужно возвести на новом месте будет – хотя бы храм, а то духи распоясаются, – У Вэй мягко улыбается, будто смеется над предрассудками жителей, но одновременно в этой улыбке есть что-то очень суровое, правда, Сунь Ань не понимает, чем оно вызвано.

– Мне все еще кажется, что туда лучше не лезть, – недовольно щурится Ван Сун.

– А ты уже решила проблему с Су Цзяо? Нет? Вот и все, – и У Вэй показывает ей язык, тем самым мгновенно руша весь свой серьезный вид.

Правда показывает язык.

Раздвоенный. Впрочем, возможно, Сунь Аню показалось.

– И скоро вы поедете? – вежливо уточняет Чжоу Хань.

– Думаем, через пару дней. Кстати! – У Вэй оживляется. – Хотите с нами? Мне кажется, ваша помощь точно пригодится.

– Не думаю, – качает головой Чжоу Хань.

– Да, конечно, – почти одновременно отвечает Сунь Ань, и они одновременно поворачивают головы, чтобы обменяться удивленными взглядами.

– Ты уверен? – уточняет Чжоу Хань. – Это может быть… сложно.

– Ну, нам же тут пока все равно особо нечем заняться, так почему бы нет?

– Ван Сун, а ты согласна? – Чжоу Хань переводит взгляд на нее. Сунь Ань делает это вслед за ним и видит на ее лице странное выражение – задумчивость пополам со странным, горьким, злым раздражением.

– Надо подумать, – тихо отзывается она. – И вам, и мне. Я бы не советовала. Это опасно, а вы давно тут не жили и не знаете… Здешних порядков.

– Из-за чего ты так переживаешь? – удивляется У Вэй, от чего Ван Сун внезапно зло вскидывает голову и, сверкнув глазами, отвечает:

– О, а одного раза тебе не хватило?

– Ну, я же доверился тебе, и все прошло нормально.

– Мы оба прекрасно знаем, что это другое!

О чем они говорят?

– А можете объяснить, пожалуйста? – просит Сунь Ань, Ван Сун оборачивается, и на мгновение он замечает в ее глазах жестокий блеск чего-то острого.

– Не нужно соглашаться, потому что этим вы только погубите кого-то, сделаете хуже.

А вот эти слова Сунь Аня откровенно злят – почему она может решать, соглашаться им или нет? Чего такого особенного она знает, раз желает запретить? Он вспоминает все разы, когда господин Эр сначала говорил, что нужно обязательно помогать всем, а потом просил не лезть.

Так может быть, он, Сунь Ань, оказался тут, чтобы пригодиться хотя бы на земле, где он родился, раз не вышло во Франции? Доказать хотя бы себе, если не господину Эру, что он способен на что-то?

Не может же он быть совсем бесполезным?

Речь примерно такого же содержания он вываливает на Чжоу Ханя, когда Ван Сун и У Вэй уходят, точнее, когда Ван Сун выпихивает У Вэя, в котором явно реинкарнировал лучший рекламщик ценных бумаг, судя по тому, как тот активно рассказывает им перспективы от восстановления храмов, за дверь.

Чжоу Хань глубокомысленно вздыхает, а потом, помешкав, кивает..

– Если ты хочешь, можем поехать.

– И ты даже не будешь говорить, что это плохая идея? – хитро прищуривается Сунь Ань.

– Это плохая идея, – соглашается Чжоу Хань. – Но ты привез меня сюда, и я хочу, чтобы тебя тоже радовало то, что мы здесь, и если ты хочешь помочь этому человеку – хорошо. Только давай сначала съездим к родителям, а то кто знает, насколько это все растянется.

– Хорошо, – кивает Сунь Ань, а потом, подумав, добавляет, – и спасибо.

– Да за что? Мы в любом случае здесь только благодаря тебе.

– Не говори так, – просит Сунь Ань.

– Почему?

– Потому что мне кажется, будто я виноват в том, что ты живешь не той жизнью, которой бы хотел.

– Тогда выбери для меня смерть, которая бы мне понравилась, – смеется Чжоу Хань, и Сунь Ань испуганно закрывает ему ладонью рот.

– Никогда так не говори!

– Это же шутка, ты чего?

– Все равно не говори.

Чжоу Хань вздыхает и убирает его ладонь от лица.

– Хорошо. Молчу. Мы поедем к родителям завтра? Тогда нужно предупредить Ван Сун.

– Я схожу к ней.

Несколько мгновений Чжоу Хань молчит, а потом, помешкав, снова обращается к нему:

– Можно я задам два вопроса? – Сунь Ань кивает. – Ты же решил поехать не из вредности? От того, что Ван Сун тебе запретила?

Сунь Ань возмущенно надувается.

– Конечно, нет. – И в ответ Чжоу Хань начинает смеяться.

– Ты похож на хомяка.

Сунь Ань смотрит на него, и сам улыбается против воли.

– Так, а второй вопрос?

– Ты же согласился так быстро не с расчетом на то, что мы уедем сразу и к родителям не придется заходить вообще?

Сунь Ань недовольно вздыхает.

– Ладно… Допустим.

– Ты так сильно не хочешь?

– Я боюсь.

Он столько лет не видел маму – какая она теперь? Сильно ли изменилась? Скучала по нему?

Нужен ли он еще в своем старом доме?

– Все будет хорошо, – говорит Чжоу Хань, и смотрит на него внимательно и чуточку сурово – будто мягкие заморозки покрывают корочкой льда лужи, затягивая их, как затягиваются раны на коже.

– А если она меня прогонит? И окажется, что у меня больше нет семьи?

– У тебя всегда есть я, – напоминает Чжоу Хань. – Я твоя семья.

– Но это другое.

– Почему?

Сунь Ань пожимает плечами.

– Потому что тогда окажется, что в этой стране меня никто не ждет. И в той тоже.

Когда они едут домой, Сунь Ань старается далеко не отходить от Чжоу Ханя, пару раз теряется в толпе, и Чжоу Ханю приходится ловить его за рукав, тянуть за собой.

– Не отпускай, пожалуйста, – просит Сунь Ань.

– Не отпущу, – обещает Чжоу Хань.

Они так и стоят перед домом Сунь Аня – вдвоем, как провинившиеся дети, опоздавшие к ужину, пока его постаревшая мама потихоньку идет к двери. Она не выглядит старой, вовсе нет, кажется, будто эти годы прошли для нее совершенно незаметно, только по волосам дорогим украшением поползли серебряные нити, но в ней будто прибавилось стати, оттого и ходит она медленнее.

– Мы вернулись, – тихо говорит Сунь Ань, видя в ее глазах странную пустоту неузнавания.

Мама вдруг весело хмыкает.

– Только попробуй сказать, что я сильно постарела, это, конечно, комплимент, но мне не понравится.

Но она совершенно не постарела – будто вышла из обрывочных воспоминаний сунь Аня о детстве, которые приходили к нему только во снах, так сильно он старался забыть, чтобы не скучать. Высокая, стройная, изящная…

Потом она обнимает – и его самого, и Чжоу Ханя, ведет в дом, просит слуг налить чай, бормочет что-то о том, как сильно рада их видеть, и по ее щекам ползет несколько прозрачных, полных золотой горячести от огней свечей слез. Она рассказывает, что мать Чжоу Ханя добил-таки ее отец через пару лет, после того как они уехали, а потом сам свалился пьяным на дороге и умер. А еще – что их город совсем запустел, но ей тут нравится и никуда она уезжать не хочет, хотя говорят, что тут рядом будут строить железную дорогу, и нужно скорее искать новое место.

– Мы можем попросить нашу подругу помочь, – предлагает Сунь Ань. – Она работает в организации, которая помогает женщинам.

– Теперь и такие есть? – удивляется мама, и в ее голосе слышится суровая, насмешливая и такая знакомая сталь. – В мое время нас могли только отправить поплакать в дальнюю часть дома, чтобы никто не слышал. – А потом вдруг добавляет. – Знаете, я очень давно знала твоих родителей, Чжоу Хань. Хотя, конечно, мы из разных миров были. Я – богатая жена богатого мужа, по глупости пошедшего на восстание, ему не нравилось, что он не может получить в армии высокий чин из-за проклятых маньчжуров, а они… Появились в Нанкине, когда восстание уже началось. В тайпинской армии было правило: мужчины не могут жениться, – она замолкает. – Наверное, чтобы не отвлекались, но твой отец как-то договорился, и им разрешили, хотя ты родился до их брака, потому и носишь фамилию мамы. Она его никогда не любила, и… Она никогда не говорила, но не думаю, что это было по ее желанию, но тебя она любила, очень сильно. И была бы рада узнать, что у тебя все хорошо.

Чжоу Хань в это время сидит тихо-тихо и лишь смотрит в чашку. Он отошел подальше, когда Сунь Аня обняла мама, поэтому сейчас Сунь Ань сам протягивает ладонь и сжимает запястье Чжоу Ханя.

– Наверное, это хорошо, что они умерли, – шепчет Чжоу Хань. – Им не пришлось страдать много лет после. Но нужно ли мне держать траур еще три года? Когда они умерли? Попаду ли я в один из адов за неповиновение родителям?

Чжоу Хань никогда не плакал: ни когда они уезжали, ни когда его выгнали из университета, ни когда били в подворотнях, но сейчас по его щеке ползет прозрачная ледяная слеза, а губы начинают подрагивать.

– Мальчик мой, – шепчет мама, а Сунь Ань, почти вторя ее словам, обнимает Чжоу Ханя.

– Мы у тебя все еще есть, – тихо говорит он. – Помнишь?

Чжоу Хань медленно кивает, а потом Сунь Ань слышит его всхлип.

– Вот ведь как… – произносит мама. – Я хотела вам передать, но не знала даже, как.

– Не стоило, – качает головой Чжоу Хань и отстраняется. – Ничего.

И снова спокойное, как озерная гладь, выражение на лице. Лишь несколько трещинок на ней – это мокрые дорожки слез на его щеках.

– Вы сюда надолго? – неловко спрашивает мама, чтобы отвлечь их от грустного.

Сунь Ань пожимает плечами.

– Не знаем пока. Задержимся на время, а потом – как получится.

– Хорошо, – и она медленно, задумчиво кивает.

Они сидят у нее до ночи – пока не происходит смена третьей стражи, – говорят про жизнь в Париже, Сунь Ань все просит рассказать и то, как жила она сама, но в итоге получает довольно мало – все хорошо, так и так, ничего интересного.

Когда за ними закрывается дверь ворот, Чжоу Хань переводит на него внимательный взгляд.

– А ты боялся ехать.

Может быть, он боялся, что Чжоу Хань услышит тут именно такие новости.

– Да, глупо, ты прав, – напряженно улыбается Сунь Ань. Чжоу Хань на секунду тыкается лбом ему в плечо – когда Принцесса обо что-то калечилась, она точно так же приходила к нему жаловаться.

– Пойдем, пожалуйста, – Чжоу Хань не договаривает и тянет его в сторону постоялого двора.

Чжоу Хань пьет редко, много – кажется, только в день отчисления из университета. Вот, настал второй такой – пока движения не становятся рваными и хаотичными, а речь – путаной, похожей на распустившийся клубок ниток. Он перескакивает на французский и английский, что-то бормочет о том, что им нужно вернуться. Сунь Ань думает – может быть, это не он, а Чжоу Хань больше всего не хотел сюда ехать, а сам он просто не понял, что это не его страх, а страх Чжоу Ханя. В конце концов, Чжоу Хань не мог не догадываться, что случилось с родителями, во что превратился их дом.

Может быть, не только Сунь Ань навсегда потерял родное место в момент, как корабль отплыл от пристани тогда, много лет назад? Ему всегда казалось, что Чжоу Хань точно знает, чего хочет, но что, если это был обман? И Чжоу Хань просто настолько хотел верить, что знает, что убедил в этом всех вокруг?

И что тогда Сунь Ань наделал?

Когда они идут до снятой комнаты, Сунь Ань придерживает Чжоу Ханя, помогает лечь на кровать, накрывает одеялом, а затем садится на пол рядом. Как же легко сломать человека – нужно просто неудачно надавить на косточки для того, чтобы те раскрошились в острые, ранящие Чжоу Ханя, осколки. А те бы потом рассыпались по всей Поднебесной, как точки на карте – отметки, где именно ему сделали больно.

Им стоит уехать – даже не в Париж, а в Англию, не в Лондон, а на какой-нибудь остров там рядом, должны же у Англии быть маленькие островки – в старенький город, где не знают о существовании железных дорог и думают, что Англией до сих пор правит Мария Стюарт.

Но сначала стоит поехать с У Вэем и помочь ему с тем храмом – просто чтобы отдать на это последнюю любовь к Поднебесной, которая у них еще осталась. Может быть, они заложат эти чувства в фундамент, и храм простоит еще много веков.

Или, может быть, там все же продолжат железную дорогу, и тогда их боль еще много лет будет питать поезда и заставлять их оглушительно стучать колесами, сотрясая землю до самого нутра.

– Знаешь, когда ты вот так стоишь у света, – начинает бормотать Чжоу Хань.

– Да?

– Ты похож на святого с фресок в соборах, – он мягко улыбается, а потом закусывает изнутри губу, видимо, подумав, что на сегодня ужеи так улыбался слишком часто.

– Тебе кажется.

– Нет, – качает головой Чжоу Хань. – Хотя Моргана говорила, что за душой человека, обещанного аду, обычно приходят ангелы. Ты тоже хочешь забрать мою? Думаю, я не заслужил даже ада. Только не оставляй меня здесь, я не хочу покоиться в месте, которое сделало больно маме, – последние слова он произносит так тихо, что Сунь Ань не уверен, услышал ли правильно, – которое так долго делало больно мне.

Забрать, спрятать и отвезти туда, где ты не будешь расстраиваться, конечно.

– Хватит нести чушь.

Чжоу Хань вздыхает и отворачивается, утыкаясь носом в подушку. Хорошо, теперь сам Сунь Ань может поплакать в полной тишине. Первая слеза скатывается почти сразу и падает на щеку Чжоу Ханя, как слеза из сказок, которая должна оживить мертвую принцессу, впрочем, сам Чжоу Хань от этого не просыпается, возможно, потому что он не принцесса, а рыцарь. Или вредный гном из сказки про Белоснежку.

Сунь Ань вытирает ее и сползает на пол, обнимая себя за колени.

Он почему-то уверен, что маму он больше не увидит, хотя и пообещал ей, что еще обязательно вернется. Или, может быть, ему просто так кажется, потому что он привык, что расставания – это навсегда.