Libre

De choisir sa vie

Sans un anathème

Sans interdit[39]

Пока они идут к этой деревне, У Вэй спотыкается раз десять, так, что под конец Ван Сун, уставшая от таких выкрутасов, берет его за руку и сама тянет вперед.

– Разве есть что-то, чего боятся драконы? – сердито спрашивает она.

– О, ты даже представить себе не можешь, – загадочно начинает У Вэй, но она, уже давно наловчившаяся пресекать его желание драматично поболтать, вздыхает и обрывает его:

– Представлю, как только нормально объяснишь.

– Там умер мой друг.

Ван Сун не впечатляется.

– И?

– Тоже дракон.

– Так вас несколько было?

– Только было, сейчас остался я один, – У Вэй сам берет ее за руку и переплетает их пальцы, словно пытаясь попросить защиты. Выглядит это удивительно уязвимо и даже почти искреннее. Не настолько, чтобы она согласилась терпеть его драматизм, но достаточно, чтобы немного посочувствовала.

– А что случилось с остальными?

– Кого-то убили, кто-то умер сам.

– А почему выжил ты?

У Вэй пожимает плечами.

– Я тоже чуть не умер, всего тридцать лет назад. Но встретил человека, который смог удержать меня тут чуть дольше. Я тогда совсем отчаялся, носился по городам, кому-то пакостил, а потом неделями лежал без движения и думал, что если умру, то хочу хоть умереть красиво, а не на мостовой одного из грязных городов с иностранцами, а смерть все не шла.

– Ты о том человеке, который испортил жизнь всем?

– Да. И тогда я правда не знал, что все обернется так.

– Но ты до сих пор жив.

– Потому что я дал обещание. А еще встретил тебя, – это звучит так потерянно и одиноко, что Ван Сун все же не удерживается, притягивает У Вэя к себе за талию и обнимает, приподнимается на цыпочки и кладет голову ему на плечо. Хорошо, сегодня она добрая и понимающая, а дальше зависит от того, успеет ли У Вэй ее разозлить.

– Ну и не нужно умирать. Сейчас мы починим все, что сломалось, и снова заживешь хорошо.

– Иногда мне кажется, что ничего починить уже не получится.

Опять началось.

– Да как не получится? – фыркает Ван Сун. – Зачем мы вот идем в эту деревню, например? Найти то, что осталось от твоего друга?

– Думаю, что да.

– А что с ним случилось?

– Его убила девушка, в которую он влюбился.

Ван Сун закатывает глаза. Ну приплыли. В буквальном почти смысле – деревню-то, в которую они почти пришли, уже давно затопило.

Так они стоят еще несколько минут – на горке перед деревней, сама Ван Сун обнимает У Вэя и перебирает пряди в его косе, сам У Вэй несчастно вздыхает, под ними скорбно шуршит море и рвется на белые ошметки, омывая покосившиеся домики на берегу.

– Мне снова идти туда одной?

У Вэй поднимает на нее взгляд.

– Если тебе не сложно.

От такого ответа Ван Сун чуть не летит вниз, прямо в море. И давно он стал ее мнением интересоваться?

– Кстати, а что там за клятва? – может, и на вопросы отвечать начнет нормально?

– Расскажу, когда вернешься. – Ага, много хочешь.

– Боишься, что иначе я не соглашусь идти?

У Вэй пожимает плечами.

– Что-то вроде того.

Нет, отношение не изменилось, зря она переживала.

Собственно, так Ван Сун оказывается в пещере недалеко от берега – У Вэй снова куда-то запропастился, сама она сначала плыла, потом ненадолго остановилась, пытаясь понять, а куда, собственно, плыть дальше, потом жутко разозлилась на У Вэя, но эта злость придала ей сил, и он доплыла до какой-то пещерки по левую сторону от берега.

Она садится на камни, выжимает волосы, обзывает У Вэя парой некрасивых слов и щурится, пытаясь всмотреться вдаль.

Присутствие кого-то еще она замечает почти сразу, но решает не подавать вида – оно не кажется агрессивным, скорее задумчивым и осторожным. Оно мягко касается ее плеч дымкой капель, оседает солью на нёбе, холодит спину ветерком.

Когда кто-то садится рядом с Ван Сун – она видит худые, все в царапинах, ноги, тонкую, почти невесомую ткань, упавшую на камни, – и говорит этому кому-то:

– Вы – та самая девушка, в которую влюбился дракон?

– Как вы поняли? – голос той девушки едва слышный, но уверенный и четкий.

– Ну, кто-то же его должен был убить, от расстройства помереть может только мой дракон.

– У Вэй?

– Ты его знаешь? – удивляется Ван Сун.

– Он приходил на мою свадьбу, даже, кажется, успел сбегать поговорить с Ао Гуаном. Я тогда, правда, не знала, что он дракон, так, странный мальчишка, на даоса похож. – Девушка прижимает к себе колени и кладет на них подбородок. – Когда я убила Ао Гуана, сначала отлеживался в деревне, мозги иностранному дьяволенку полоскал, наверное, а потом пришел ко мне, попросил вернуть его кости.

– Прямо попросил?

Девушка кивает.

– Ага. Ну, я не очень поняла, что ему от меня надо, мы поругались, он даже попытался отнять силой, но не смог – я уже тогда мертвой была, не понимала этого, а он видел. Я правда не заметила, как умерла, – девушка улыбается – мягко и спокойно. – Вот я убиваю Ао Гуана, я тогда еще живая, вот – лежу в воде и чувствую холод, а потом уже не чувствую. А У Вэй… Не мог ничего сделать, ведь море ему не подвластно, и если то выбрало меня, значит, такова воля небес.

– Выбрало тебя?

– На роль хранительницы. Я так сильно была зла на Ао Гуана и эти дурацкие обычаи со свадьбами, что не просто умерла, а стала… духом? Не знаю, если честно, никогда хорошо не разбиралась в сказках, мне они в детстве казались жутко скучными, – она мягко, смущенно улыбается. – Слежу за берегами, прогоняю тех, кого не хочу видеть. Он и сейчас злится, да?

– Мне кажется, он расстроен, – качает головой Ван Сун.

– У нас с ним договор, – поясняет девушка. – Он не смог прогнать меня силой, но предложил… сделку? Он найдет девушку, которая захочет стать его женой, и если у них родится дочь, он отдаст ее мне.

У Ван Сун бегут по коже мурашки. Она вспоминает Ло Хуан и закусывает губу. А та об этом знала?

– Разве это честно по отношению к той девушке?

– А кто был честен со мной? – усмехается та. – И потом, вообще-то честно. Он обещал, что предупредит свою жену. И ведь я не прошу ее убивать, я хочу, чтобы она стала хранительницей земли вместо У Вэя.

Ван Сун передергивает плечами. Внезапно начинает казаться, что ветер усиливается и становится холоднее, хотя, наверное, это просто ее одежда намокла окончательно, вот и кажется так.

– Это ваша сделка?

Та самая, про которую ей пообещал рассказать У Вэй?

– Да, – кивает девушка. – У Вэй умрет, когда его дочь родится и станет достаточно взрослой, чтобы стать следующей хранительницей.

– Она же будет только наполовину нечеловеком, – слабо возражает Ван Сун.

– Она девушка, мы даже смертные гораздо сильнее мужчин, – хмыкает девушка.

– Как тебя зовут? – внезапно спрашивает Ван Сун.

– Су Цзяо.

Су Цзяо. Та, кому удалось обыграть саму историю.

– Ты не думаешь, что ее мать будет оттягивать до последнего? Говорить, что девочка не готова?

Су Цзяо качает головой.

– У меня свои методы, я знаю, как все это провести.

Ван Сун долго сидит в тишине и пытается откопать в своей душе ощущения от того, что только что узнала. Она злится? Кажется, нет. Расстроена? Возможно – потому что привязалась к У Вэю. Она может понять Су Цзяо? К своему ужасу Ван Сун понимает, что да – может.

– Почему ты рассказала об этом мне? – Ван Сун поднимает голову и впервые смотрит на Су Цзяо прямо. Она выглядит взрослой – младше тридцати, но то едва ли сильно, впрочем, сколько лет она уже мертва? Кто знает, сколько ей было, когда это произошло. Ее волосы распущены, а в прядях застряли жемчужины и мелкие блестящие камешки, а тело прикрывает лишь прозрачная шаль, похожая на пленку воды у берега: видно и острые ключицы, и большие груди, и переломанные ребра, выпирающие из-под кожи. Воды касается тело змеи, и чешуйки сверкают на солнце.

Лишены меланхолии только глаза – мрачные, подернутые голубоватой вуалью, точно ночное море наползло на берег, яростные, полные невысказанной, невыраженной обиды и глубокой, отчаянной ненависти. Кажется, будто из них на Ван Сун смотрит что-то гораздо более древнее, чем сама Су Цзяо, чем деревня вдалеке, чем У Вэй, уставшее, но по-прежнему сильное, прекрасно знающее все, что происходит в мире, чувствующее каждую человеческую мысль по праву происхождения.

– Потому что я посчитала, что ты заслуживаешь знать. Едва ли У Вэй рассказал тебе об этом.

– Он обещал рассказать, когда я вернусь отсюда, – рассеянно отзывается Ван Сун, на что Су Цзяо неожиданно улыбается.

– Он не любит нормально объяснять, да? Вот ведь жук.

– Ты так хорошо его знаешь? – удивляется Ван Сун.

– Конечно, ведь это я дала ему имя, которое он сейчас носит.

В этот раз Ван Сун удивляется совершенно искренне.

– Как?

– Ну, он же все ходил с тем нелепым, что дал ему дьяволенок, а я сделала маленький подарок – нормальное имя, кроме того, теперь его все могут увидеть, потому что я сильнее его мальчишки.

– Так ты просто решила, что мне стоит знать?

– Ага, – кивает Су Цзяо. – Я не хотела с тобой ссориться или ругаться, а еще я знаю, что именно У Вэй здесь ищет.

– Кости.

– Именно. Рассыпается, не молодой, – Су Цзяо весело фыркает и в этот момент становится похожей на совсем юную девчонку, даже мрак в ее глазах немного рассеивается. – Хотя здесь его потрепало знатно, он потом еще много лет хромал, даже сейчас еще немного, хотя он, кажется, что-то себе наколдовал и сделал свою участь полегче. Может, из рук кости взял, не знаю.

– А так можно?

– Он ведь дракон, почему нет?

Су Цзяо протягивает к ней руку. Она держит россыпь костяшек, которую перекладывает в ладони Ван Сун. Они холодные и острые, будто обточенные морем.

– Он надеется, что это поможет ему вернуть его силу?

– Скорее, просто хочет спокойно дожить свои дни, – качает головой Су Цзяо. – Он ведь знает, что все равно умрет.

– Но ведь то, что появится новая хранительница, не значит, что он умрет, – возражает Ван Сун. – И кстати, что за должность такая дурацкая? Хранительницы?

– Мы богини, – поясняет Су Цзяо. – По крайней мере, мне так кажется. Но люди давно не верят в богов по-настоящему, потому и сил у нас мало. Они верят в императора и императрицу, но император всего лишь Сын Неба, а императрица даже не может стать его Дочерью. Ты права, он не обязательно должен умереть, но едва ли сможет жить достаточно долго. Знаешь…

Су Цзяо наклоняется вниз и зачерпывает горсть воды – ее руки неестественно вытягиваются, волосы спадают со спины на плечи, грудь подается вперед.

Вода стеклом застывает у нее на руках, собираясь в капельку, Су Цзяо выдергивает волос и привязывает ее к навершию, делая кулон.

– Не знаю, получится ли у тебя как-то это использовать, но можешь попробовать, – говорит она. – Я не скажу, что ты можешь с ним сделать, но уверена, что ты придумаешь, если будет нужно.

– Звучит еще более туманно, чем обычно любит объяснять У Вэй, – призрается Ван Сун, на что Су Цзяо беспомощно улыбается.

– Обычный день общения со всякой нечистью, ты еще не привыкла?

– Привыкла… – хмуро соглашается Ван Сун. – А тебе не жалко?

– Конечно, нет, у меня такого добра еще полно, все же в море много всего интересного, пусть сейчас дворцы уже давно пришли в запустение, а жемчуг потух, что-то да осталось, – Су Цзяо пожимает плечами. – А еще у нас там заточена богиня, представляешь? Интересно, когда У Вэй умрет, она может сбежать?

Ван Сун закусывает губу.

– Можно тогда еще вопрос?

– Конечно.

– Почему он выбрал меня?

– А он что тебе сказал?

– Что я была упрямой и сильной, он впечатлился.

Су Цзяо закатывает глаза.

– Ну, в целом, так и есть, но вообще, мне кажется, он надеется, что сможет при помощи твоей силы поддерживать свою жизнь.

– У меня нет силы.

Су Цзяо пожимает плечами.

– У меня ее тоже не было, пока я не умерла.

– Он же не убить меня пытается? Если бы хотел, то давно бы убил.

– Не, я про то, что у тебя вполне может быть что-то… что У Вэю нужно. Прости, он тысячелетний дракон, а еще мужчина, я без понятия, что у него в голове.

Резонно.

Ван Сун кивает и замолкает.

Некоторое время они так и сидят – в тишине, под пронизывающим ледяным ветром.

– Почему ты не держишь в узде море? – Ван Сун кивает на волны, которые накатывают на дома.

– Потому что из-за жителей этой деревни я стала женой дракона и умерла, хотелось хоть как-то подпортить им жизнь, – хмыкает Су Цзяо. – Да и зачем? Ведь когда море неудержимо, оно прекрасно, разве не тебе, как женщине, это знать?

Когда Ван Сун возвращается, У Вэй притягивает ее к себе и обнимает, закутывая в свои древние безразмерные одежды.

– Было совсем плохо? – тихо спрашивает он.

– Нормально, – качает головой Ван Сун, когда У Вэй начинает гладить ее по волосам.

– Сюда я меньше всего хотел идти, тут… Тяжело. Но было очень больно из-за потерянных здесь костей.

– Забирай, – она передает ему то, что отдала ей Су Цзяо. – И много таких мест еще осталось?

– Достаточно. Су Цзяо много тебе рассказала о том, что произошло? Ты все еще хочешь мне помочь?

– Хочу, – Ван Сун поднимает взгляд и смотрит прямо в его глаза: злые и золотые, правда, сейчас кажется, что боль, которую она раньше видела так отчетливо, поутихла, а на смену ей пришло что-то более нежное и мягкое. Яркость его взгляда почти слепит, но она не пытается прикрыть веки, пока не чувствует, как по ее собственному зрачку начинает ползти обжигающая трещина. Раз Су Цзяо сказала, что у нее есть сила, почему бы не взять еще немного у У Вэя?

– Ты прекрасная, – шепчет У Вэй, и она не видит, но слышит в его голосе улыбку. – Совершенно прекрасная.

– Я сейчас заболею от холода и умру, – склочно отзывается она.

Несколько дней они проводят в соседнем городе – сама она отогревается, периодически капает У Вэю на мозги, а тот в ролях читает ей старые сказки. Видимо, для того, чтобы она знала, с чем столкнется.

– Так а все же, почему вы тогда поссорились с этим вашим… Эром? Жилем?

– Жильбером, – оскорбленно возражает У Вэй. – Он… Испугался того, что случилось в той деревне. Делал вид, что нет, но произошедшее… Потрясло его. Я почти превратился в дракона…

– Стой! Так ты умеешь и ни разу не показывал мне? – возмущается Ван Сун и переворачивается на кровати так, чтобы видеть У Вэя.

– Сейчас уже нет, – У Вэй закидывает ногу на ногу. Прижимает руки к груди. – Просто… Тайпин Тяньго тяжело мне далось, они столько храмов разрушили[40], было так больно. – Он чуть хмурится, закрывает глаза, несколько мгновений молчит. – И не смотри на меня так, будто хочешь раздеть.

– Да больно ты мне нужен, – фыркает Ван Сун и возвращается к изначальной теме разговора. – Ну испугался, а дальше?

– Мы с ним чаще начали ссориться, он много болтал о своем боге, а потом… Мне было очень плохо, – У Вэй поднимает на нее уставший печальный взгляд. – Очень болело тело из-за потери костей, я был очень расстроен, еще и нужно было бегать по делам, и я решил… Забрать немного его сил, у него их и было не то чтобы прям упиться, я и не брал много, всего лишь несколько капель крови, а он как-то понял и решил, что я хочу его убить. Кричал что-то про какого-то Дракулу…

Ван Сун удивленно хлопает глазами.

– Он совсем дурак?

– Да нет, он умный, просто иногда… – беспомощно отзывается У Вэй.

– Что иногда?

– Сбегает и меняет имя, чтобы я не мог его найти, – обиженно заканчивает он, напоминая ребенка, которого мама потеряла на рынке.

На языке Ван Сун вертится какая-нибудь шутка про чиновника, который не может найти человека, потому что тому перепутали в имени одну букву, но она сдерживается и, откатившись ближе к стене, хлопает по месту рядом:

– Иди сюда.

Еще некоторое время они лежат в тишине в объятиях друг друга. В целом, обнимать У Вэя приятно – он прохладный, любящий смешно утыкается носом ей в плечо, – только вот его проклятые волосы вечно лезут в нос.

– Я правда думал, что ты решишь уйти, – признается У Вэй.

– Да куда я теперь денусь, – хмыкает Ван Сун. – Нажалуюсь на тебя А-Бай и нормально будет.

Он улыбается.

– Хорошо. Спасибо.

– Принимаю благодарности деньгами и красивыми заколками.

Собственно, после этого они шатаются по рынку и ищут ей что-нибудь красивое. Ван Сун успевает пять раз заметить, что для человека, носящего самые древние одежды в Поднебесной, У Вэй довольно неплохо разбирается в ханьфу, за что У Вэй трижды наступает ей на ногу, а дважды она успевает убежать. Потом они пьют чай, дерутся за последнее печенье на тарелочке, и У Вэй рассказывает ей, куда нужно будет пойти еще.

– Неужели во все эти места вы успели попасть? – удивляется Ван Сун.

– Да. Но до Су Цзяо, после нее мы… разошлись.

Ван Сун кивает.

С этого дня встречи с демонами и призраками начинают идти легче, словно внутри Ван Сун что-то щелкает – больно ударяет по душе лезвием до глубокой раны, но помогает. У Вэй водит ее по множеству городов, иногда куда-то пропадает, но гораздо реже, пару раз даже соглашается помочь, а после дела они гуляют по лавочкам и иногда остаются на городские праздники.

– Ты точно не хочешь поискать себе одежду поприличнее? – спрашивает Ван Сун. – Она касается пальцем разбитой в беготне губы и недовольно шипит.

– Давай потом.

– Ты говоришь это третий город подряд.

– Я знаю.

– Дурак.

Он прикладывает пальцы к ее губе, и от неожиданности она замолкает, а когда отстраняется, то осознает, что ранки больше нет.

– А тебе разве не нужно беречь силы?

– Сейчас уже получше.

– Лучше бы наколдовал тогда себе красивое ханьфу, – на эти слова У Вэй закатывает глаза.

Впрочем, есть и плохое – осознание Ван Сун того, как много девушек погибло за это время. Умных, смелых, прекрасных. Скольких выдали замуж против воли, скольких заставили заниматься тем, чем они не хотели. Она пишет об этом Хуа Бай – письма длинные, злые, иногда залитые слезами. И она все ругается и говорит об этом, иногда кричит на У Вэя, а тот обнимает ее и позволяет себя бить.

– Я так хочу вернуться домой, – шепчет Ван Сун. – И помочь Хуа Бай создать ту организацию по защите женщин, о которой она столько говорила.

– Так ты уходишь?

– Нет, я хочу узнать каждую историю, чтобы потом проследить, чтобы этого не случилось, – качает она головой. – Сначала мы закончим, а потом вернемся домой. Хорошо? И ты побудешь со своей дочкой.

– Хорошо, – соглашается У Вэй и берет ее за руку.

* * *

Когда Сунь Ань и Чжоу Хань уезжают, Моргана решает, что ей все же нечего терять – да и какая разница, расскажет она это сейчас или потом? Она хочет, чтобы Елена знала – просто чтобы знала, потому что иначе Моргана никогда не простит себе обман. Только не Елены.

Поэтому приходится рассказать. Они в тот день сидят за стопками учебников в квартире Елены – сама Елена на полу, Моргана – на стуле рядом. Приходится опустить ладони на колени, сжать юбку. Сказать.

Слова кажутся камнями, с какими ведьм топили в реке.

– Ты правда это сделала? – Елена резко опускает книгу, которую до этого держала в руках. – Убила своего мужа?

– Да.

– И зачем ты говоришь это сейчас? Не боишься, что я пойду в полицию?

– Не пойдешь, – уверенно отвечает Моргана. – И они ничего не найдут, а просто словам не поверят.

– Это ужасно, – шепчет Елена.

– Но я хочу, чтобы ты знала.

Несколько минут они сидят в тишине.

– А если я скажу, что не могу общаться с кем-то, кто убил человека?

– Я приму это.

– И ты не сожалеешь?

– Ну… Человеком он был паршивым, – Моргана пожимает плечами.

Елена качает головой. Ее кудри непослушно падают ей на лицо, и она морщится от щекотки.

– Сунь Ань знает?

– Да, я ему сказала.

– И как он отреагировал?

– Особо никак, покивал, сказал быть осторожнее, – хмыкает Моргана.

– Ему настолько все равно?

– Он принял мое решение, в чем проблема?

– В том, что ты убила кого-то! – восклицает Елена.

– Мужчины убивают нас сотнями, так в чем же проблема?

– В том, что нельзя отвечать на насилие насилием.

– Тогда насилие никогда не поймет, что было неправо.

– И что, от твоих действий поняло?

Моргана так возмущенно вздыхает, что прикусывает язык.

– Думаю, ты права. Нужно сделать больше.

– Ты что, хочешь стать серийной убийцей? – с ужасом спрашивает Елена.

Моргана вдруг весело улыбается.

– А ты продолжила бы со мной общаться, если бы я стала серийной убийцей?

Елена недовольно щурится и кидает в нее стопку листов, перевязанных бечевкой.

– Прекращай нести глупости, только уехали твои Сунь Ань и Чжоу Хань, как начала болтать чушь.

– Все это время я была среди нас самой безбашенной, да, – довольно кивает Моргана.

– Я заметила, – отзывается Елена.

Моргана несколько секунд смотрит на нее, а затем осторожно спрашивает:

– Так что, мир?

На этот вопрос Елена отвечает довольно неожиданно:

– Нет. И не приходи ко мне больше. Я ничего никому не расскажу, но видеть тебя тоже не могу.

Ох.

Ого.

Это звучит правда неожиданно. Моргана думала, что Елена будет злиться или ругаться, что обзовет ее как-нибудь обидно, но совершенно не ожидала, что правда прогонит – Елена была доброй и мягкой, так разве же она способна кого-то вот так просто выставить за порог?

Моргана уходит с мыслью, что битва проиграна, но война нет. Пока она спускается по лестнице, вспоминает, что забыла у Елены пальто, поднимается обратно, неловко стучит в дверь, в полной тишине забирает вещи и сбегает почти с позором.

А дальше начинается Одиссея в английских декорациях – вспомни время лекций Елены, собери все аудитории, где та их проводит и сумей в них просочиться.

Моргана приходит на все ее лекции и семинары, садится на задние ряды, а потом машет ей рукой, иногда оставляет цветы на столе и убегает с неизменной радостной улыбкой. Разумеется, Елена на это никак не реагирует, но Моргана видит, что она злится, и это тоже в какой-то степени радует.

Еще она мотается по улицам Лондона и спустя какое-то время находит маленькую подпольную типографию, печатающую журналы про женские права, и даже организатора одного из небольших женских объединений.

Ее зовут Кэтрин, и выглядит она точь-в-точь, как могла бы выглядеть героиня «Грозового перевала»: то ли это влияние имени, то ли все Кэтрин рождаются такими: чуть скандальными, чуть мрачными, с бледной, вампирской кожей, темными, почти черными глазами и такими же темными волосами. Кэтрин носит синие платья в пол и говорит быстро, так, как если бы устную речь можно было бы обозначить скорописью, но в дни выступлений перед другими девушками преображается – начинает выражаться медленно, ясно и звучно. Чуть позже Моргана узнает, что та когда-то выступала в театре и ушла, когда над ней снасильничал директор.

– Что ты умеешь делать? – спрашивает Кэтрин, когда уверенно и цепко берет за руку и ведет в свою квартиру.

– Знаю, как работают печатные станки, – Сунь Ань когда-то ей показывал, – умею говорить на французском. И еще в Париже работала служанкой, так что умею… Ну… убираться хорошо? – Моргана неловко улыбается.

– И замечательно, тогда поможешь Элен, а то ей с этими станками тяжело. Или ты не хочешь? – Кэтрин смотрит на нее внимательно, с некоторым любопытством.

Сунь Ань бы очень посмеялся над ней, узнав, что она занимается тем же, чем и он – вроде бы разошлись окончательно, а жизнь снова совершила круг и вернулась к тому, с чего они начинали. Но это не выглядело плохо? Почему бы и нет.

– Могу и этим.

– Прекрасно! – радостно заключает Кэтрин.

В итоге, конечно, Моргана занимается не только станками: пишет статьи и тексты для листовок, разносит их по городу, несколько раз ходит в полицию вытаскивать других девушек, еще сама бегает от жандармов. И самое страшное – планирует акции протеста: разбросать листовки, приковать себя наручниками к дверям одного из офисных зданий правительства, написать обращение к депутатам.

– Не все на это соглашаются, – говорит ей Кэтрин. – Страшно все же.

– Мне не страшно, – вздыхает Моргана. Со дня, когда она находит Кэтрин, перестает ходить к Елене: мало ли, ту тоже в чем-то обвинят. Не хотелось портить ей жизнь.

– Ну, все чего-то боятся.

– Я боюсь умереть, не сделав ничего важного.

Кэтрин вздыхает и садится рядом с ней.

– Иногда важное – это не бегать от жандарма, а делать что-то более спокойное. Не пойми меня неправильно, просто у тебя… Такое отчаяние в глазах? Я переживаю за тебя.

– У меня все нормально, – качает головой Моргана.

– Хорошо, если ты так считаешь, то, наверное, все правда нормально, – перестает спорить Кэтрин и с того дня больше не задает вопросов.

А Елена сама приходит к ней где-то через месяц: Моргана находит ее сидящей на лестнице у себя перед квартирой.

– Ты что-то хотела? – сухо спрашивает она.

– Я переживала за тебя, – отзывается Елена.

– Правда?

– Не нужно ерничать, – Елена встает и обнимает ее: мягко, но почти мимолетно. – Я правда переживала. И знаешь, я много думала о нашем последнем разговоре…

– И что надумала?

Елена качает головой.

– Ты все еще обижаешься?

– По-моему, это ты прогнала меня, так кто обижается еще?

– Я просто… Не знаю, – вздыхает Елена. – Я не могу это принять, но и делать вид, что совсем тебя не знаю, тоже не могу. Прости, что тогда я… порвала все связи, я испугалась – то ли за тебя, то ли за себя, я не думала, что люди правда так могут. Но я думаю, что смогу справиться.

Она рассматривает ее сбитые костяшки и поджимает губы.

– И что ты решила?

– Откуда эти раны? – тихо спрашивает Елена.

Подралась с каким-то мужиком день назад, потому что тот лез к одной из ее коллежанок, но Елене об этом говорить не стоит.

– Так… Ничего страшного.

– Моргана!

– Не переживай за меня.

– Я так не могу, мы все же подруги, – Елена крепче сжимает ее ладони. – Пустишь меня к себе?

– Ты же сказала все, что хотела?

Елена обнимает ее еще раз.

– Не нужно меня отталкивать, ладно?

– Мне не нужно твое сострадание.

– Это не сострадание! – возмущенно выдыхает Елена. – Смотри, давай так: я все еще считаю, что неправильно убивать кого-либо, потому что тебе же от этого будет тяжелее и хуже, ты думаешь, что это на тебя никак не повлияло, но едва ли это так на самом деле. Я не буду говорить, что ты зря подалась в это свое движение, хотя мне и кажется, что это опасно. Это твои методы, хорошо. Я скучала по тебе и хочу помириться. Что-то еще?

– Можно я перееду к тебе? Мне так надоела хозяйка квартиры, она самое злобное существо на планете, – спрашивает Моргана почти просто из вредности, на что Елена удивленно хлопает глазами, а потом начинает смеяться.

– Хорошо, переезжай. Когда?

Что, правда согласилась? Вот это да, надо почаще с кем-то драться, раз Елена после этого становится добрее.

– Через неделю, когда плата закончится.

– Отлично.

Елена заходит вместе с ней в квартиру и ложится поперек кровати.

– Аккуратнее, там где-то ручка валялась, может платье испачкать.

– Ты все же решила остаться в Лондоне? Не будешь возвращаться в Париж?

Моргана качает головой.

– Мне кажется, нет. Я уже отправила письмо своей хозяйке и сказала, что не вернусь.

– Тебе тут лучше?

– Тут… Спокойнее. И почти ничего не напоминает о Сунь Ане. И я уже нашла подруг.

– Ты по нему сильно скучаешь?

Сильнее, чем хотелось бы. Моргана не думала, что это заденет ее настолько – может быть, немного пострадала бы, но потом все должно было рассосаться, а оно не рассасывалось, только становилось острее и тяжелее день ото дня.

– Да.

– Мне жаль.

– Все нормально, я могу с этим справиться.

– Это все равно тяжело.

– Конечно. Но я справлюсь, – и чего они все за нее так переживают?

– Хорошо.

В ту ночь они засыпают рядом – Моргана долго плачет на плече Елены, а потом проваливается в сон, чувствуя, как в душе раскидывается пустое, злое поле тишины.

Через пару недель ее все же ловят во время одной из демонстраций и отправляют в камеру – на месяц, хотя, как потом сказала Елена, хотели меньше, но кто-то подсуетился и отправил так надолго. Там она отказывается есть – чисто из упрямства, из желания показать им, что она сильная, и они не смогут ничего ей сделать. Пусть весь мир знает, на что она готова пойти, чтобы защитить свое право выбирать, учиться, говорить.

Она лежит на полу в камере, тяжело, протяжно вздыхает, смотрит на потолок, оплетенный плесенью, слушает капли дождя, ударяющиеся о мостовую и стекающие по стенам с противным хлюпаньем, чувствует холод, ползущий по ее лопаткам. Она много-много раз подряд повторяет строки письма, которые попросила Сунь Аня отвезти Ван Сун – она писала его и смеялась, представляя, как тот будет смущаться во время перевода, но так ему и надо.

Нечего было от нее уезжать.

«Дорогая Ван Сун. Надеюсь, мне можно называть тебя дорогой. Все жы мы не знакомы, а я так фамильярничаю. Но я написала тебе столько сообщений с момента, как узнала о твоем существовании, что в моей голове мы почти сестры – далекие, но родные, да и все девушки, как мне кажется, сестры, ведь кто, как не мы, можем понять друг друга. Гораздо лучше, чем мужчины, которые нас окружают.

У меня был старший брат – я никому об этом не говорила, так что теперь это будет наш секрет. Он умер на войне, но это не важно, я не хочу об этом говорить.

А рассказать хочу о другом. Помню, в день, когда у меня только начались месячные, я лежала на кровати и плакала, я так боялась, что я умру! А он узнал и посмеялся.

У него была возлюбленная – дочь врача из соседнего дома, очень красивая девушка, она учила меня вышивать и играть на фортепиано, мне очень нравилось проводить с ней время. Она, кстати, дарила мне свою косметику и рассказывала о том, откуда берутся дети и о том, как мужчины обычно ведут себя после брака. Она была старше меня лет на семь, но этого почти не ощущалось – мне казалось, что она моя подруга и сестра, и я была рада, что, если она станет женой моего брата, мы начнем общаться еще чаще.

Но после того случая я подумала – и что? Неужели такая умная, смелая девушка должна стать женой человека, который высмеивает собственную сестру? Я пошла и рассказала ей все – я не хотела ябедничать, вовсе нет, я просто хотела, чтобы она знала и сама сделала выбор.

И она ему отказала, когда он пришел свататься. Сказала, что больше не хочет быть его женой, что у нее появился кто-то еще. Думаю, у нее никто не появился, но так всегда проще – сказать мужчине, что ты уже «занята», потому что простое «не хочу» они не понимают, им проще осознать авторитет другого мужчины, другого «владельца» в их сознании, чем принять желание женщины. Как если бы люди не стали воровать мебель из дома, потому что у нее есть хозяин.

В тот момент я так сильно обрадовалась, что сказала ей об этом сейчас, а не потом, ведь то, как повел себя брат, напугало меня до ужаса. Он пришел домой, кричал, бил посуду, даже проделал дыру в стене. Он называл все девушек продажными, говорил, что мы одинаковые, говорил, что лично проследит, чтобы я не бросила своего мужа. А я сидела на лестнице, слушала и плакала.

Брат в итоге умер, а я убила своего мужа.

Мой муж не был плохим. Впрочем, может быть, я просто плохо его знала. Он был красивым, но довольно скучным. Говорил одно и то же по сто раз, делая вид, что совершает открытие, достойное, чтобы встать на уровень с Ковалевской или Виже-Лебрен. Но…

Не знаю. Я видела его с друзьями – каким злым он был, когда пил, как ругался на девушек-официанток, как иногда, заговорившись, называл нас, женщин, дурами и предательницами. Однажды он ударил меня, а потом, не встретив сопротивления, еще раз. Я попросила развод, а он запер меня в доме на трое суток. Это было…

В тот момент я просто ждала его, произойди со мной такой сейчас – я бы разбила окна и сбежала.

Он не хотел меня отпускать, хотя я и не понимала, зачем я ему нужна. Может быть, ему просто нравилось говорить, что у него есть невеста и жена. Новый статус, новое уважение от других мужчин, и я была медалью, которую он с гордостью повесил себе на грудь.

Убить его не было сложно. В женских магазинах до сих пор продается косметика с высоким содержанием ртути и других опасных веществ, нет ничего невозможного в том, чтобы подмешивать их в мыло, воду, стирать в них его одежду. Он умирал медленно, но не особо мучительно. Сначала кашлял, а я отстирывала кровь с его рубашек, потом стал редко подниматься с кровати.

Плохо только то, что это повлияло и на меня, и ребенок, которого он захотел зачать, не родился. Может быть, подсознательно я этого и хотела – мне до сих пор больно вспоминать о том, как зло, жестоко он вжимался в меня в тот день. Мы много раз занимались сексом, но в тот раз он вернулся домой злой и пьяный, схватил меня за руки так, что синяки не сходили еще неделю. Я плакала – и с тех пор боюсь спать на спине, оказывается, в слезах правда можно захлебнуться. И с того вечера запиралась в комнате раньше, чем он возвращался. Обойдется.

Да, полагаю, я его все же ненавидела.

Просто это сложно – одно дело не любить абстрактных мужчин, которые делают мою жизнь хуже, а другое – сказать, что кто-то близкий сделал тебе больно.

Сунь Ань оказался лучше. Я не буду говорить «другим», потому что это означало бы, что есть какие-то дефектные мужчины, а есть нормальные, но это не так. Боль причиняют тоже обычные мужчины, и мы видим их на улице каждый день. Просто Сунь Ань… Я так глупо влюбилась, представляешь? Он был смешным, он был милым, он целовал меня так, будто я была его сокровищем, шутил глупые шутки, ворчал на все подряд, и мне правда-правда было рядом с ним хорошо.

Жаль только, что мы слишком разные, чтобы быть вместе. Я уверена в этом – даже если бы мы нашли способ пожениться, то наш брак быстро бы развалился. Это факт, потому что влюбленность на то и влюбленность, чтобы ни к чему не обязывать.

Надеюсь, что после его отъезда я найду, чем могла бы заниматься сама и только сама. Я хочу бороться за женщин – чтобы они могли говорить, могли выбирать, могли решать, чего хотят именно они. Я хочу, чтобы каждая женщина чувствовала себя защищенной и услышанной.

И я очень надеюсь, что смогу этим заняться. Потому что разве не в этом суть? Женщина должна бороться за женщину.

Я совсем не знаю тебя лично, но почему-то чувствую, что ты бы меня поняла. Это такое странное ощущение – мы в разных частях земли, но мне кажется, я знаю тебя так, будто мы всю жизнь прожили вместе. И это сложнее, глубже того, что мы говорим на разных языках и носим разную одежду. Я просто чувствую, что ты бы меня поняла, как девушка может понять другую девушку.

Я очень хотела бы однажды с тобой поговорить, может быть, однажды эта мечта осуществится.

У меня не так много близких подруг – с кем-то я перестала общаться, когда уехала из Лондона, с кем-то – когда из Парижа. Мое желание постоянно менять место жительства плохо влияет на укрепление связей, как понимаешь, но зато я познакомилась с Еленой. Она замечательная! И преподавательница истории, представляешь? Хотя несмотря на то, что она так стремится пробить себе дорогу, она довольно… Спокойно относящаяся ко всему вокруг? Редко ругается, редко возмущается. Обычно возмущаюсь я, так уж сложилось.

Мне нравится ее слушать, мне нравится с ней разговаривать, кажется, будто я – лодочка, которая спустя годы штормов наконец-то нашла тихую бухту. Мне нравится говорить с ней – и об истории, и о детстве, и о том, что выросли цены на хлеб. Она смешно шутит и очень красиво смеется, когда она приходит ко мне в гости, потому что с ней никогда не бывает плохо или скучно. Мне кажется, я могла бы провести всю жизнь, общаясь только с ней, потому что она знает все на свете, и больше ничьи советы и слова мне будут не нужны.

Я чувствую, что меня понимают, а этого у меня уже так давно не было. Надеюсь, у тебя есть человек, который вызывает похожие чувства.

Не знаю, смогу ли я написать тебе еще раз, в голове я, конечно, часто-часто обращаюсь к тебе, но, может быть, когда ты прочтешь это письмо, ты не захочешь видеть новые. Посмотрим, как все пойдет. Одно я могу обещать точно – я буду продолжать бороться столько, на сколько у меня хватит сил. И если буду умирать, то моими последними словами будет обещание, что однажды все женщины будут свободны.

И для Сунь Аня: только попробуй не перевести хоть какую-то часть!»