Когда Сунь Ань рассказывает Чжоу Ханю, что готов вернуться в Китай, тот ему ожидаемо не верит. Хмуро прищуривается и вздыхает.

– И ты правда уверен, что тебе там понравится? Что ты не будешь скучать по Парижу?

– Ты слишком плохого обо мне мнения, – обижается Сунь Ань. – Я там почти половину жизни прожил.

– Мы были детьми, так что это «почти» не считается.

Они сидят у Сунь Аня на кровати, поэтому тот мгновенно кидает в Чжоу Ханя подушку, а тот его за это пинает.

– Господин Эр тоже в Китае почти половину жизни прожил, а так и не прижился, – напоминает Сунь Ань. – Я прекрасно помню, как он радовался, что обратно в Париж вернулся.

Чжоу Хань вздыхает и откидывает голову на назад, чтобы упереться затылком в стену.

– Мне кажется, он чего-то там боялся. Не знаю, чего и почему, но это очень явно видно было, знаешь, будто у него душа болела. А тут он ожил, даже вот в университет подался. И книжку про Китай написал, ты читал ее, кстати? Мрак полнейший.

Они переглядываются.

– Правда?

– Ага, страна варваров и дураков, живущих суевериями. Особенно красочно описывал ту часть сказки про священника, где он попал в деревню с драконами.

Сунь Ань вспоминает: господин Эр правда говорил однажды о чем-то похожем: это была самая жуткая и самая красивая часть истории.

– Знаете, не многие бы смогли пережить то, что случилось с этим священником, – рассказывал господин Эр так, будто сплетничал. – Все же он тогда чуть не погиб.

* * *

Жильберу та деревня не понравилась сразу – большая, богатая, но при этом мрачная. Здесь на него каждый смотрел так, будто мечтал прикопать в ближайшем дворе. Не то чтобы это было совсем уж новостью: Жильберу не были рады нигде, но здесь неприязнь людей достигала каких-то сумасшедших уровней.

– А они меня не убьют? – осторожно интересуется он у Мэя. Тот пожимает плечами.

– В целом не должны.

– Правда, что ли?

Мэй улыбается.

– Не раньше, чем пройдет свадьба. До нее не стоит, а то все благоприятные знаки собьют.

– Спасибо, утешил.

Мэй на этот раз почему-то не прячется: идет рядом, даже подрыгивает от довольства ситуацией. Он даже выглядит более нарядно: переплел косу, чтобы та стала тугой и крепкой, сменил одежды, интересно, а новые-то откуда взял? Из рукава вытащил, что ли?

– А как они могут тебя увидеть? – удивляется Жильбер. – Они же не знают твое имя.

– Это не единственное условие, – ладно, допустим.

– И что мы тут делаем?

– Мы приехали на свадьбу. Обычно они осенью проходят, но ничего.

– Чью? – на это Мэй лишь загадочно улыбается.

Невестой оказывается взрослая, старше тех, кого обычно выдают замуж, женщина. Во Франции такую бы назвали старой девой, как про них говорили в Китае, Жильбер не очень знал. Она скупо и сухо улыбалась, мало разговаривала и совершенно не была похожа на ту, кто вот-вот станет женой. Мэй практически ужом проникает в дом ее семьи, представлется их далеким другом, забалтывает мать девушки, а потом пытается сбежать во внутренний двор.

Невеста, Су Цзяо, легко ловит Мэя за рукав, когда тот пытается перепрыгнуть на крышу. Жильбера это искренне удивляет: все же даже та странная Юй Цин не была настолько бойкой, а уж ему от нее досталось. Интересно, это приходит с возрастом или у Су Цзяо от природы скверный характер? Да и как она вообще смогла заметить Мэя – такого быстрого, явно использующего какое-то свое колдовство?

– Вы куда собрались? – с усмешкой спрашивает она.

– Никуда, – тепло улыбается Мэй. – Я искал вас, мне много о вас рассказывали.

– Правда? Кто?

– Да кто ж не знает красавицу Су Цзяо! – Мэй и Су Цзяо обмениваются взглядами, в которых Жильбер читает лишь желание продолжить ругаться, поэтому спешит вмешаться.

– Мы приехали, чтобы вас поздравить. Даже подарок привезли, – купили на рынке минут двадцать назад, но девушке об этом знать не обязательно.

После этого все идет гладко: Мэй болтает какую-то чушь, девушка вежливо ему кивает, семья девушки лавирует из одной части дома в другую. Гостей разве что нет, но Жильбер решает, что это не проблема: мало ли, может, у этой семьи нет близких?

– А кто ваш муж? – решается спросить он. – Красивый, наверное, человек?

Девушка удивленно на него смотрит.

– Это не человек.

– Что?

– Меня выдают замуж за дракона. Владыку морей, Лун-вана.

Жильбер, должно быть, выглядит настолько шокированным, что девушка против воли мягко улыбается.

– Ну, думаю, дракона не существует, но люди в нашей деревне привыкли отдавать ему в качестве жен женщин: так дракон становится добрее и не топит корабли и лодки, выходящие в море. Сестра моей матери тоже стала его женой. И моя мать тоже.

– Так как же она родила вас? – глупо уточняет Жильбер.

– Ну, это произошло после моего рождения, ее выдали замуж совсем молодой – ей и восемнадцати не было, а я вот дотерпела почти до тридцати, надеялась, что и дальше все хорошо будет, но в последний год штормы участились, значит, пора уже.

Она говорит это спокойно и мягко, будто объясняла ребенку, что зимой нужно носить шапочку и шарф, чтобы не замерзнуть. Кажется, будто это Жильбера хотят скормить дракону, а не ее саму.

– Вас это не тревожит?

– Думаю, что нет. Я всегда знала, что стану его женой. Все женщины моей семьи так делают, а взамен отец сохранит должность управляющего деревни.

Жильбер чувствует на себе взгляд Мэя – насмешливый и лукавый.

Свадьба проходит на следующий день: Су Цзяо доходит до лодки, ложится в нее – как мертвая, и Жильбера передергивает от мысли, что она и правда скоро станет мертвой. На ней алые одежды – никак он не мог привыкнуть, что в Китае так наряжаются в день свадьбы, будто все вокруг в крови, – а лицо кажется бледным-бледным, и алым росчерком на нем выделяются губы. Лодку отталкивают от берега, и почти одновременно он поворачивается к Мэю:

– Мы не можем ее спасти?

– Нет, – Мэй отвечает так сухо и непреклонно, что у Жильбера начинают бегать по коже мурашки.

– Почему?

– Как ты думаешь, тот дракон существует?

– Наверное? Ты же есть, значит, и всякие другие существа тоже должны быть… – Жильбер пожимает плечами, а потом ежится от пронизывающего ветра, который усиливается с каждым мгновением, как лодка отходит все дальше от берега. Мэй косится на него, закатывает глаза, но обхватывает плечо так, что его длинные рукава…. Ему в нос ударяет запах горьких трав, от которого начинает кружиться голова, он неустойчиво переступает на месте, но удерживается и выдыхает.

– Наверное, – запоздало передразнивает Мэй. – Конечно, есть. И девушки правда становятся его женами, в этом и смысл. И он лет на пятьдесят перестает топить все корабли подряд.

– Но их же убивают!

– А иначе умирать будет гораздо больше людей. Разве не этому тебя твой бог учит? Одна жертва, чтобы остальные могли жить спокойно.

Жильбер закрывает рот и удивленно хлопает глазами.

– Но у нас же…

– Тихо ты, – Мэй закрывает ему рот рукой. – Хватит болтать уже, потом договоришь.

И еще несколько минут они так и стоят: Жильбер пытается убрать руку Мэя от своего лица, наступает ему на ногу, а тот непоколебимо стоит с видом, что все нормально, так и задумывалось.

Когда люди начинают расходиться, Мэй его отпускает.

– Да как можно так затыкать! – обрушивается на него Жильбер.

– Ты хотел, чтобы тот дракон услышал, как ты пытаешься лишить его жен? Тебе же еще обратно в Париж плыть, вдруг не доплывешь, – насмешливо отзывается Мэй, а потом отворачивается от берега и тянет его с собой за рукав.

– И что, мы правда пришли сюда, только чтобы посмотреть на свадьбу?

– Ты – да, – кивает Мэй.

– А ты?

– А я уже сходил, куда мне было нужно, – Мэй весело ему подмигивает. – А еще здесь ужасно вкусные рисовые шарики, пошли пробовать.

После чего он аккуратно подбирает полы ханьфу, перешагивает через лежащие на песке камни и идет в сторону деревни.

Весь оставшийся день Мэй таскает его по разным заведениям, заставляет перепробовать половину китайской кухни, много смеется и шутит, а еще – выглядит невероятно встревоженным.

Произойди это в начале их знакомства, Жильбер бы и не заметил, но сейчас он стал немного понимать Мэя: когда ему правда радостно, а когда – нервно, и в данный момент явно было второе. Это проявляется во всем: в том, как тот быстро говорит, в том, как пару раз он чуть не спотыкается, пока носится между лавками, в том, что он цепляется рукавом за край стола и переворачивает его на себя, в том, что он часто отвечает невпопад, и в том, что хмурится.

И, конечно, в том, что мастерски избегает вопросов про случившееся.

– Все нормально же, – Мэй сверкает глазами. – Завтра можем возвращаться.

– Точно? – подозрительно спрашивает Жильбер. Мэй пьет уже третий кувшин с вином и хотя похож на пьяного, говорит еще быстрее, хотя, казалось бы, как это возможно.

– Конечно! – Мэй снова взмахивает своим рукавом, чуть не сносит этот самый кувшин и обворожительно улыбается.

– Тогда почему ты выглядишь так, будто сейчас разревешься?

Мэй удивленно хлопает глазами. Причем удивлен он явно совершенно искренне – Жильбер никогда не видел у него такого выражения лица: широко раскрытые глаза, высоко поднятые брови, приоткрытый рот, – поэтому не удерживается от улыбки.

– Я никогда не плачу.

– Но что-то тебя беспокоит.

– Переживаю за дракона.

– А не за девушку?

– Нет, в данном случае переживать нужно именно за него.

Мэй смотрит на него: пристально, печально, и Жильбер, всмотревшись, осознает, что в его глазах горем стоит синева, собирается волнами на ресницах. Неужели он знал этого дракона? А почему так уверен, что тот может пострадать?

– Как его зовут? – спрашивает Жильбер, на что Мэй только хмыкает.

– Ао Гуан.

Несколько минут они сидят в тишине, только Мэй плещет в чашке вино.

– Думаю, он скоро должен умереть, – шепчет Мэй. – И я так не хочу, чтобы это происходило.

– Тогда почему ты не спасешь его?

Мэй вдруг начинает смеяться, и свет от свечи падает на его лицо, криво отрезая ломтями тени у щек и губ.

– Он сказал, что правда влюбился в эту девчонку. Представляешь, как смешно! Жить тысячи лет, чтобы потом умереть из-за обычного человека, – и поднимает внимательный, печальный взгляд на Жильбера.

– Ты не веришь в любовь?

– Я не верю, что ради нее есть смысл хоть чем-то жертвовать. Другой человек всегда может уйти, а ты у себя будешь всегда.

– Девушки в Китае могут подавать на развод? – удивляется Жильбер, от чего смех Мэя становится еще более жестоким.

– Ты веришь в то, что волшебные существа живут по законам человеческого мира? – Жильбер пытается отодвинуться, наступает на волосы Мэя, и тот недовольно морщится. – Как бык в фарфоровой лавке.

Эти слова неприятно ударяют в голову и прокатываются болью по шее. Некстати вспомнились карикатуры – бык, несущийся на лавку китайского фарфора, «Порт- Артур – зарезервировано для России», Цзяочжоу – для Германии, а для Франции – Даляньвань; довольный седой мужчина и смеющаяся японка с вездесущей Фудзиямой за спиной, что-то по-американски саркастичное про торговлю Англии с Китаем: ему показывала Вирджиния, тогда, давно, кажется, что в прошлой жизни[34].

«Ван Фан[35] был бы не очень-то рад, если бы Джон Булль[36] напросился к нему на чашку чаю; это все равно что бык в китайской лавке, и даже хуже!» Вот и он сейчас, казалось, бил фарфор, резался об острые края, смотрел, как кровь капает на горы, реки и дороги, но уходить не желал.

– Прости.

Мэй качает головой – от этого одна из слез начинает ползти по щекам и закатывается куда-то ему за шиворот.

– Нет, все нормально. В конце концов даже бессмертные однажды умрут. Все мы бессильны перед этой древней, злой землей.

Или, может быть, он все же пьян, раз начал так рассуждать.

– А много таких – владык морей и рек?

У Вэй пожимает плечами.

– Раньше было много: у каждого моря, Ао Цин у Южного, у других не помню, если честно, – он смущенно улыбается, – так давно это было. У Хуанхэ – Хэ-бо, у Янцзы – Гуан Юань, у реки Хань была замечательная хранительница Хэ Гу, мы раньше с ней так часто запускали фонарики по ее течению, а сейчас не знаю, жива ли она. Не чувствую. А потом и Хуанхэ сменила русло[37], когда восстание началось, и… Совсем тяжело стало.

– Что ты планируешь делать дальше?

– Дождусь, когда Ао Гуан тоже умрет.

Жильбер задается вопросом о том, как Мэй это поймет, еще около дня: сначала Мэй долго спит, точнее, скорее крутится на кровати, спихивая на пол все одеяла и подушки, потом ходит по лавкам, выбирая леденцы с каким-то особенным вкусом, потом заставляет самого Жильбера плести ему косы, потом – ворует на постоялом дворе цитру и играет, сидя на крыше. А вечером случается то, что Жильбер будет вспоминать потом много лет. Начинается все с того, что Мэй уходит в лес.

Строго говоря, это даже не лес, так, кучка молодых деревьев рядом с деревней, огибающая берег, и потерять там Мэя сложно, поэтому находит Жильбер его быстро. Тот сидит на земле: волосы, которые Жильбер сам не так давно заплетал, снова распустились, вся одежда в траве, пальцами он зарывается в землю и тяжело дышит.

– Что… – начинает Жильбер, подходя в ближе, и в этот момент Мэй поднимает взгляд.

Его глаза горят злым золотым огнем: взгляд жжется, будто жидкий металл капает на кожу и оставляет дыры. Дыхание Жильбера перехватывает, словно что-то вцепилось в его горло железными щипцами: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мэй кривит губы, потом прикусывает их, и на разрытую землю начинает капать черная кровь, как днем ранее капали слезы.

– Почему ты на земле? – потерянно шепчет Жильбер и делает несколько неуверенных шагов в его сторону, опускается рядом, берет за руки, ледяные, покрытые чешуйками, похожими на ожоги.

Мэй что-то ему отвечает, но Жильбер не может разобрать слов: его голос хрипящий, похожий на треск огня, а собственных знаний языка недостаточно, чтобы что-то разобрать.

– Это из-за Ао Гуана?

Мэй едва кивает, а потом снова опускает голову, вцепляясь рукой в запястье Жильбера. Это оказывается неожиданно больно: сначала Мэй просто сжимает его до боли, а потом впивается в кожу когтями. Крик Жильбера смешивается с его собственным шипением.

Когда перед глазами перестает мигать крошечными рыжими огоньками, Жильбер еще раз осматривает все вокруг: молодые деревца, сгоревшую траву, самого Мэя, лежащего на земле, с криво, остро обломанными рогами.

– Так ты тоже дракон? – шепчет Жильбер и видит, как Мэй жмурится, отчего на его руки снова начинают капать слезы, прожигают кожу, обнажая белые кости. – Тебе же больно!

– Ничего, – выдыхает Мэй, сцепив зубы.

– Да как же?..

– Ничего!

Мэй поднимает голову и в этот момент Жильбер слышит крик. Он не смог бы описать его, если бы кто-то спросил, но раз за разом тот возвращался в его сны – пронзительный, впивающийся иглами в виски, взвившийся острием в небеса, перетряхнувший все облака и оборвавший с ветвей листья. Кажется, будто это рыдает сама земля – дыбами поднимается вверх, вырывает с корнями деревья, крошит далекие горы в пыль. Будто все вокруг: небо, море, трава – претерпевают глубокое горе, которое невозможно выразить словами и есть лишь ужасающая боль и усталость, протянувшаяся через века.

Жильбер приходит в себя на следующее утро и обнаруживает, что Мэй по-прежнему без сознания, разве что что рогов нет, только стертые в кровь босые ноги и чешуйки пропали, остались только начавшие затягиваться корочкой раны на руках. Он берет его на руки и чувствует, как от его волос пахнет гарью, а затем несет обратно в деревню.

– Вы слышали? – обращается к нему владелец постоялого двора. – Вчера такой ветер был, у нас кровли сорвало с домов.

– Слышал, – сухо отзывается Жильбер.

– А что случилось с господином?

– Упал вчера, ветра испугался.

– Да, бывает, – сочувственно говорит тот. – Вы там аккуратнее.

Они задерживаются в деревне еще на неделю: Мэй приходит в себя на вечер, но двигаться отказывается. Он лежит на кровати, завернувшись в два одеяла: свое и отобранное у Жильбера, не разговаривает и лишь пустым взглядом смотрит в потолок. Глаза у него совсем серые, будто вчера он выревел весь их цвет в землю.

– Ты дракон? – повторяет свой вопрос Жильбер, когда садится рядом.

– Да, – сухо отвечает тот.

– Почему ты не говорил раньше?

– Не видел смысла.

– Ладно. Если что, я не обижаюсь, мне просто интересно.

– Мне все равно. Можешь и обидеться.

Ну, теперь Жильбер точно обижаться не будет – просто из принципа.

– Я не боюсь тебя, правда. И… не уйду. Только скажи, а почему ты… Ну…

– Что?

– Говорят же, что у драконов голова верблюда, шея змеи, когти орла, лапы тигра, уши быка, а рога оленя, – Жильбер приставляет раскрытые ладони к макушке, показывая наглядно, как Мэй должен был выглядеть.

Мэй хмыкает и утыкается носом в одеяло.

– Уйди, а? Хотя бы в соседнюю комнату, ты же не планируешь тут до конца жизни сидеть?

Жильбер ойкает и отползает дальше, больно уколовшись ракушкой, которая почему-то валяется на кровати, а потом долго смотрит, как кровь по капле падает на ткань: и из его ранки, и из ранки Мэя.

С того дня Мэй почему-то начинает хромать.

* * *

В детстве Сунь Ань очень боялся этой части истории и часто плакал, когда ее слышал.

– И чего ты ревешь? – все удивлялся Чжоу Хань.

– Дракончика жалко-о-о-о, – бормотал Сунь Ань, впрочем, не уточняя, кого именно из них. Казалось, он переживал за всех – и за неизвестного мертвого, и Мэя, и даже за священника. Просто потому, что им всем было плохо – а Сунь Ань не хотел этого допустить.

Сейчас же Сунь Ань думает – неужели господин Эр верил в эти сказки? Неужели он тоже сталкивался с чем-то, что его так напугало? Может быть, такая деревня правда существовала? Без дракона, может быть, но с погибающими в море девушками?

Или, может быть, это господина Эра кто-то хотел там убить?

– Не хочешь спросить у него? – спрашивает он у Чжоу Ханя. – Мне кажется, нам все равно нужно вернуться в Париж, или отсюда удобнее до Китая добираться?

– Я проверю завтра, хорошо? – Чжоу Хань кутается в одеяло и отворачивается к стене. – Я всю ночь искал в библиотеке Елены книги по истории Англии. Совершенно неблагодарное дело, у нее их сотни.

– И как, нашел? – смеется Сунь Ань. Сцена сейчас очень напоминает случаи из детства – иногда Чжоу Хань тревожился без причины и возился половину ночи, не в силах заснуть, а Сунь Ань садился рядом с ним, забирал подушку, обнимал ее и начинал рассказывать всякие небылицы, под которые Чжоу Хань быстро засыпал. Работало всегда, даже когда они уже выросли. Чжоу Хань полюбил историю так же, как ее любил господин Эр, пошел в университет, стал гувернером и сейчас вел себя, будто аристократ, чьи предки ежеутренне присутствовали при пробуждении Людовика XIV. Хотя, наверное, озвучь Сунь Ань такое сравнение вслух, Чжоу Хань ужасно бы расстроился – он не хотел быть похожим на француза, а вел себя так просто потому, что считал: все люди должны работать над собой. Забавно, что подружился он в итоге с Сунь Анем – самым безалаберным человеком в мире.

Или, может быть, он бы перестал с ним дружить, останься они в Китае – нашел бы друзей, которые больше вписывались в его представления о мире?

Эта мысль неожиданно тревожит.

– Можно спросить?

– Что? – бормочет Чжоу Хань.

– Как ты думаешь, в других условиях мы с тобой смогли бы дружить так долго?

– Каких других? – Чжоу Хань так удивляется, что резко поднимает голову и ударяется макушкой о подбородок Сунь Аня.

– Ну, например, если бы мы остались в Китае. Ты не думаешь, что мы общаемся сейчас только потому, что больше просто нет никого рядом, вот мы и тянемся друг к другу? И что если бы мы остались там, то не стали бы так близки?

Чжоу Хань смотрит на него внимательно и мягко, и Сунь Ань замечает едва заметную улыбку у него на губах.

– А уехать с тобой я согласился просто потому, что попутешествовать захотел? – уточняет он.

– Ну, ты же был маленький, мало ли что…

– Ты такой дурак, – решает Чжоу Хань. – Знаешь, со сколькими людьми я познакомился, пока учился? С массой самых разных! И что, я стал проводить с ними больше времени, чем с тобой? Нет.

– Разве это не потому, что они не из Китая, и ты не хочешь с ними общаться?

– Ну, это тоже, но не главное.

– Они точно умнее и интереснее меня.

Чжоу Хань закатывает глаза.

– Зачем мне кто-то лучше тебя, если у меня есть ты и этого достаточно? Я дружу с тобой потому, что ты – это ты. Назойливый, болтливый, проливший вчера на пол весь мой чай и затопивший бумаги.

– Я же извинился и даже все убрал, – обиженно напоминает Сунь Ань, вызывая этим у Чжоу Ханя смех.

– Вот видишь! Так что прекращай вот это все. Я схожу завтра узнаю насчет билетов, соберем вещи и съездим домой, а дальше решим, что будем делать.

– Вместе?

– Конечно, куда ты от меня денешься.

Удивительно, но его слова успокаивают Сунь Аня. Возможно, для того, чтобы чувствовать себя лучше, ему просто нужно, чтобы кто-то взял его за шкирку и хорошенько встряхнул. Или, может быть, ему правда было важно услышать, что его не бросят.

Он вспоминает слова Морганы о том, что это она убила своего мужа. Неужели это правда так? Какую боль должен принести человек, чтобы захотеть сделать с ним такое? Сунь Ань крутит в голове этот вопрос, а потом представляет себя, убивающего Чжоу Ханя: как бы он это сделал, почему? Ему почти мгновенно дурнеет, и хочется бежать, пока не стошнило, в ванную.

Да разве же он способен на такое? Разве может сделать больно Чжоу Ханю? Тому, к которому они привык за годы, который всегда поддерживал просто своим присутствием?

Будет так тяжело привыкнуть жить без него – как бы ни рвалось его сердце к Парижу и другой, сложной, яркой жизни, призванной создать новый мир, – все же они столько лет провели вместе.

Сунь Ань вспоминает все моменты их прошлого: как Чжоу Хань сидит допоздна с работами, а потом просыпается рано утром и гремит на кухне всеми чашками на свете, как засыпает днем за столом, а потом пытается оттереть чернила от щеки, как постоянно переставляет вещи в их шкафах, чтобы выглядело красивее, ссорится с чайником и часто роняет во сне одеяло.

Чжоу Хань не заслужил ни единой проблемы в своей жизни, а Сунь Ань и так постоянно их ему подкидывал. Да как же он может добровольно захотеть сделать ему больно?

– Знаешь, не нужно проверять, можно ли уехать отсюда, – решает Сунь Ань.

– Почему?

– Я хочу навестить господина Эра и спросить у него, почему он так сильно хотел уехать из Китая.

Чжоу Хань пожимает плечами.

– Ладно.

Уезжают они еще через два дня: Моргана долго обнимает его на перроне и целует на прощание в щеку.

– Я буду скучать. Очень, – тихо говорит она.

– Может быть, мы вернемся.

– Тогда буду ждать, – Моргана ему улыбается. Иногда Сунь Ань думает о том, что произошло бы, если бы они решили остаться вместе: как быстро они бы поссорились? Они оба знали, что из их влюбленности не выйдет ничего путного, но им нравилось это острое ощущение эйфории, которое возникало, когда они были вместе. Вероятно, Моргане даже не нужен был возлюбленный – она просто хотела почувствовать этот огонь. А теперь им обоим нужна тишина.

Когда поезд трогается, Чжоу Хань спрашивает его:

– Вы что, правда насовсем решили расстаться?

– Да мы и не были никогда парой, – пожимает плечами Сунь Ань. – Просто нам нравилось быть вместе.

Чжоу Хань хмыкает, но больше ничего не говорит, только сжимает его руку.

В Париже Сунь Ань включается в работу только активнее: оббегает всех работников и работниц типографии, собирает отчеты за последние месяцы, отправляет в печать в два раза больше выпусков, чем обычно. Чжоу Хань все жалуется, что того невозможно выловить, но не просит остановиться: они оба прекрасно знают, что Сунь Ань просто пытается заглушить переживания от поездки – и кучей дел, и тем, что возвращается за полночь, сразу засыпает, просыпается раньше всех и снова начинает работать, раскидывает по квартире вещи, создавая видимость сборов и тихо-тихо плачет, уткнувшись носом в плечо Чжоу Ханя в дни, когда тот заходит к нему в типографию.

– Ты же знаешь, что не сможешь прыгнуть выше головы, – шепчет Чжоу Хань.

– Я могу попробовать, – откликается Сунь Ань.

В один из дней Сунь Ань все же забегает к господину Эру. Не домой – тот сам не очень любит там появляться, торчит в своем университете до победного, поэтому приходится дождаться, пока его перестанут осаждать студенты, и протиснуться в аудиторию.

В детстве Сунь Ань обожал господина Эра – тот казался ему мудрым, взрослым, точно знающим все на свете. Он любил его, доверял ему и хотел как можно чаще быть рядом. Когда Сунь Аню исполнилось семнадцать, он как-то неуловимо и отчаянно понял одну вещь: на самом деле все это время господин Эр притворялся. Он ничего не знал и тоже многого боялся. Он казался взрослым и понимающим, потому что они с Чжоу Ханем были маленькими и кто-то должен был их защитить.

Произошло это почти случайно: в тот день он сильно подрался с какими-то хулиганами, которые задирали Чжоу Ханя, сидел в их тогда еще общем доме на ступеньках и вытирал кровь с разбитых губ рукой. Господин Эр сел рядом и вздохнул, а потом спросил самую глупую на свете вещь:

– Неужели ты думаешь, что этим можно что-то решить?

Сунь Ань сразу же нахохлился.

– Нужно было позволить им обижать А-Ханя дальше?

– Чжоу Ханя, – он все пытался приучить их говорить собственные имена на французский манер.

– Неважно. Так что?

– Ты мог сказать кому-то и попросить помощи. Не нужно лезть в то, что ты не понимаешь.

– Что я не понимаю? Что они гады, которые могли сделать ему больно?

– Не надо так выражаться!

Сунь Ань вскочил с лестницы, кинулся к выходу, голова закружилась, и он непременно упал бы вниз, если бы из кухни на их крики не пришел сам Чжоу Хань и не поймал бы его. Сунь Ань стоял так еще несколько минут: в полной тишине, крепко держа Чжоу Ханя за плечи. Он чувствовал запах вишневого пирога, который доносился с кухни, видел хмурящегося господина Эра, голова все кружилась, и пол уходил из-под ног. Во всем мире была только одна опора – Чжоу Хань, который не отпускал его ни на минуту, и в тот момент Сунь Ань осознал это со всей ясностью.

После того случая они с господином Эром стали ругаться чаще: из-за типографии, из-за университета Чжоу Ханя, из-за квартиры, которую Сунь Ань через месяц нашел в не очень благополучном районе и в кратчайшие сроки перевез туда все вещи, потому что не хотел больше жить с этим человеком. Чжоу Хань потом еще месяц же ворчал, что Сунь Ань перепутал все его бумажки, но вернуться не предложил.

– Тебя давно не было.

– Был занят, – сухо отзывается Сунь Ань, залезая на парту.

– Чжоу Хань рассказывал, ты все пытаешься работать со своими газетами. И девушку себе нашел, – скупо улыбается господин Эр.

– Она не моя девушка. И мы больше не увидимся, скорее всего.

– Решила, что ей в жизни нужен кто-то более надежный?

Сунь Ань хмурится.

– Нет, все было не так. И не «пытаюсь работать», у меня все получается.

– Как скажешь.

Сунь Ань сжимает руками столешницу и закусывает губу.

– Мы с Чжоу Ханем хотим вернуться домой.

Эти слова почти пугают господина Эра: тот резко поднимает голову и чуть не врезается в шкафчик на стене затылком.

– Зачем?

– Ты правда его боишься, – восхищенно произносит Сунь Ань.

– Кого?

– Китая. Поднебесной.

– Это не так.

– Я много думал об этом и вспомнил, что ты говорил об этом в своей сказке. Там много всякого было: и истории с водяными духами, и с лисичками, и призраками, но только после одной из сказок уже не происходило ничего. Ты ведь о себе тогда говорил?

– Это сказка, я не мог говорить о себе, – неловко улыбается господин Эр. Сунь Ань внимательно на него смотрит: он ведь не был старым, совсем нет. Около пятидесяти, кажется, сейчас сорок шесть, но казалось, что сейчас волнение накинуло ему еще лет десять, как вдовы накидывают на голову вуаль. В уголках его глаз собираются морщинки, руки неловко перебирают книги на столе, волосы с седыми прядями, почти незаметными оттого, что те всегда и были светлыми, падают на нахмуренный лоб.

– Ну, думаю, дракона там правда не было, – кивает Сунь Ань. – Но ведь драконы всегда были символом Китая, так почему бы тебе не придумать сказку о том, что ты испугался чего-то там и решил уехать?

– И чего я мог там испугаться?

– Самосуда? Новых законов против иностранцев? Каких-то особо не приветливых жителей? Мы ведь уезжали после восстания, вы тоже в нем участвовали?

Господин Эр качает головой.

– Не нужно додумывать.

– Так участвовали или нет?

– Конечно, – он поднимает на него взгляд. Печальный, уставший, потерянный. Некстати думается о том, что Сунь Ань уже видел такой – у своего же отражения в зеркале.

– Так вы боялись, что вас будут преследовать? Или это началось еще раньше?

– Китай всегда меня пугал, – тихо отзывается господин Эр. – Я приехал туда совсем молодым, хотел рассказывать о своей вере…

– Вы когда-то верили? Я за столько лет ни разу не видел, чтобы вы ходили в церковь, – хмыкает Сунь Ань.

– Я был священником.

Сунь Ань удивленно хлопает глазами.

– Правда?

– Да. И приехал туда, чтобы поддерживать христианство. Было очень тяжело – я не знал язык, я не понимал, по каким правилам живут иностранцы, нас все ненавидели.

Видимо, и священник из сказки – это сам господин Эр.

– А что случилось потом?

– А потом я встретил одного человека, – господин Эр улыбается – мягко и задумчиво, как он всегда улыбался в дни, когда рассказывал сказки. – Он был сложным, но с ним стало полегче, мы много путешествовали, он постоянно ругался на мою веру, но не мешал мне ее исповедовать. А потом мы поссорились – у него погиб друг, а я не смог понять, как сильно ему нужна была моя помощь. Или, может быть, наоборот, мне нужно было вообще исчезнуть еще тогда и не помогать совсем. Может быть, мы поссорились из-за того, что я слишком часто лез не в свое дело.

– И он захотел тебя убить?

– Да. Поэтому у меня и имени не осталось – я отказался от него, чтобы он не смог меня найти.

– Неужели такие методы могли сработать?

– В нашем случае да, – кивает господин Эр.

– Почему ты не уехал сразу?

– Я не мог – начались волнения, перепроверки документов, потом восстание, а потом твоя мать попросила меня приглядеть за тобой.

Сунь Ань закатывает глаза и вздыхает.

– И это все? Больше ничего не случилось?

– Это и так было очень тяжело. И не нужно тебе туда возвращаться.

– Там мой дом.

– Твой дом давно уже не там, прекрати себя обманывать.

– Для Чжоу Ханя это важно.

– Ты его погубишь.

Сунь Ань поднимает на него взгляд.

– Вы не можете этого знать. Вы столько лет ругали меня за то, что я все делаю неправильно: неправильно выбираю, чем заниматься, неправильно поддерживаю Чжоу Ханя, неправильно живу и неправильно выражаю свою мнение. Почему вы так сильно меня не любите? Почему считаете, что это я во всем виноват?

Господин Эр вздыхает.

– Ты себе это придумал. Я никогда не осуждал тебя.

– Вы делаете это постоянно. Почему Чжоу Хань оправдал ваши надежды, а я нет?

Голос начинает чуть дрожать, губы кривятся, и конец фразы выходит смазанными: ему и так всегда с трудом давались французские слова, а во время плача он никогда не мог их выговорить. И когда пил. Бедный Чжоу Хань, который выслушивал его болтовню, когда он напивался после очередной ссоры с господином Эром.

– Это не так.

– Мы уезжаем через неделю. Удачи вам в вашем побеге от своего прошлого, – Сунь Ань слезает с парты и хлопает дверью так, что на нее летит побелка.

Дома он громко топает ногами по лестнице, стучит шкафчиками в закутке-кухне, словно хочет, чтобы все узнали – он тут, он живой, он тоже что-то чувствует. Роняет на пол чашку, тянется за ней, врезается затылком в столешницу, чашка снова падает и разбивается.

– Ты чего расшумелся? – на этот шум из комнаты возникает заспанный Чжоу Хань. Он кажется совсем далеким от случившегося с самим Сунь Анем – сонный, теплый, с растрепанными волосами. Сунь Ань вспоминает, что тот хотел прийти пораньше и выспаться, потому что бегал по делам два дня подряд, и вина удушливой горькой волной захлестывает его.

– Прости, – шепчет Сунь Ань, начинает дрожащими руками собирать осколки и больно режется о них.

– А ну прекращай, – вздыхает Чжоу Хань и садится рядом, а потом обнимает его. Это действует безотказно, как и всегда – в душе мгновенно успокаиваются все волны, перестает хотеться кричать, голова больше не звенит. Сунь Ань медленно выдыхает. – Вы снова поссорились?

– Ага.

– Хочешь рассказать?

– Не думаю.

– Он не прав в любом случае.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я знаю. Господин Эр много всякого говорит, но это не значит, что это всегда правда. Иногда он тоже может быть расстроен и обижен.

– И что, поэтому ему можно?

– Нет. Нельзя. И ты можешь обижаться на него сколько захочешь.

– И откуда ты такой добрый взялся, – вздыхает Сунь Ань. – Ты своих детей таким же способом успокаиваешь?

– Почти, – отвечает Чжоу Хань, и Сунь Ань слышит в его голосе улыбку.

Они сидят в тишине еще несколько минут – Сунь Ань разглядывает Чжоу Ханя и все крутит в голове разговор с господином Эром.

– Он сказал, что я сделаю тебе больно, а что, если он прав? И ты можешь умереть из-за меня?

Чжоу Хань пожимает плечами.

– Значит, сделаешь, что в этом такого?

– Как что? Неужели ты бы хотел, чтобы тебе стало плохо?

Чжоу Хань качает головой.

– Я уверен, что ты никогда не навредишь мне, но если это все же однажды произойдет, я все равно буду знать, что ты этого не хотел на самом деле.

* * *

– Он так и сказал, – тихо говорит Сунь Ань уже там, в поезде, когда время набегает и собирается у ног скомканной траурной тканью, и поднимает взгляд на Ван Сун. Та сидит напротив него и напоминает одну из греческих богинь – легенды о них Сунь Ань читал, пока Чжоу Хань готовился к своим вступительным экзаменам. Суровая, с идеально прямой спиной, зло сверкающими глазами. Волосы у нее чуть растрепались, а нос покраснел от холода, но Ван Сун едва ли это замечает.

– Ну и что? Чжоу Хань не был предсказателем, он мог думать что угодно.

– Но он верил мне, почему же ты не веришь?

Ван Сун пожимает плечами.

– Потому что ты мужчина. Потому что дурак. Потому что ничего не понимаешь о стране, в которую вернулся.

– А ты понимаешь лучше? – ощетинивается Сунь Ань.

– Ну разумеется. Ты такой же, как этот твой господин Эр – веришь в воздушные замки, которых на самом деле не существует.

– При чем тут господин Эр?

– Как много он тебе рассказал? О том, что с ним здесь произошло.

– Ну, просто то, что он тут с кем-то поссорился.

– Он тебе наврал. Прошло столько лет, а он до сих пор боится правды, – Ван Сун усмехается и откидывается на спинку сидения. – Он думал, что спасает вас, но в итоге сделал только хуже.

– Может быть, ему тоже было больно, – Сунь Ань рефлекторно начинает защищать господина Эра, а потом одергивает себя – почему он вообще должен? Сам он никогда господину Эру не нравился, наверное, тот обрадуется, узнав, что в итоге он правда все испортил. Да, так и скажет: «А я говорил».

– Ну конечно, – хмыкает Ван Сун. – Только ему и было. Главный страдающий.

– О чем ты?

– Знаешь, сколько девушек из-за него тут умерло? Из-за него одна вышла на поле и умерла от солнечного удара, еще одна стала женой не по собственной воле и пострадала от этого. И столько других случаев – одна девушка уже никогда не вернулась из леса, другую обвинили в убийстве мужа, а еще одна потеряла своего ребенка. Я была в тех местах, я знаю.

Что она может знать, что она видела? Таких событий просто не могло произойти в настоящем – они насквозь состояли из колдовства, а потому в настоящем такого просто и быть не могло.

– Это сказки, – так он ей и говорит.

– Какие сказки? – Ван Сун прищуривает глаза, и в них вспыхивает что-то горькое и отчаянное. Наверное, это свет ламп. – Это правда.

– Он рассказывал нам истории об этом: о девушке, в которую влюбился водяной дух и она сбежала в с ним в лес, о той, кто вышла замуж хули-цзина и убила его, узнав правду, и о той, кто отдал даосу своего ребенка, потому что тот обещал ей вырастить из него такого же даоса, но это же сказки, такого в жизни не может быть, – качает головой Сунь Ань.

Ван Сун приподнимает голову, и Сунь Ань понимает, что блеск в ее глазах, который он приписывал лампам, возник совсем не из-за них – он горячий, золотой, опасный и прямо сейчас стекает слезами по щекам.

– Какой же ты дурак, – шепчет она. – Сказки всегда были реальностью.

Кто-то в коридоре открывает створку окна, и ветер с неудержимым свистом врывается в вагон, пересчитывает все двери, карабкается в щели под ними, студеным стеклом рассыпается в легких. Ветер почти кричит, но Сунь Ань не может разобрать ни слова, только продолжает смотреть в глаза Ван Сун – яростные, отчаянные, те, в которых золото трещинами расползается по черному.

– И тебе придется это понять, если ты еще хочешь спасти Чжоу Ханя.

Сунь Ань смеется. Это смех его пугает – он выходит злым, отчаянным – и приходится прикрыть лицо руками, чтобы заглушить его. Может быть, во всем виноват ветер, который все еще колет что-то внутри легких и оседает корочкой на искусанных губах.

– Он мертв.

– Только в том случае, если ты не веришь в сказки.

Уже после, когда Ван Сун уходит, Сунь Ань утыкается лбом в согнутые колени и просит во второй раз:

– Чжоу Хань, пожалуйста, вернись.

Только бы не пришлось просить в третий[38] – но едва ли это возможно.