Меня спасла работа. В среду, через два дня после объяснения с Вахидовым, стартовал ликбез. Я заранее информировала пациентов об изменении в расписании приема; информация была вывешена в регистратуре и на двери моего кабинета (и дверях других врачей, входящих в состав агитбригады). До конца апреля я должна была принимать только по понедельникам и четвергам. Остальные дни отводились под ликбез. Оставался неясным вопрос, как быть с выездами на неврологические случаи и с поступлениями экстренных больных в приемный покой, но мы с Фаиной Кузьминичной договорились, что посмотрим по итогам первой недели: если мое отсутствие негативно отразится на работе стационара, я сокращу поездки с агитбригадой до двух будних дней (плюс один выходной).

Первым пунктом значился Таёжный. Агитбригада в составе терапевта, педиатра, невропатолога, окулиста, хирурга и пульмонолога выступила с двухчасовой лекцией, включающей демонстрацию слайдов на проекторе, в большом актовом зале леспромхоза, на которую были приглашены все желающие, а работники леспромхоза присутствовали в обязательном порядке. В пятницу мы уезжали в Богучаны, в субботу – в поселок Гремучий и в расположенный по соседству с ним поселок Красногорьевский. Поэтому празднование моего дня рождения было запланировано на воскресенье. Днем я планировала организовать чаепитие в общежитской столовой, а вечером отметить повторно, во флигеле, с Фаиной Кузьминичной и Глафирой Петровной, тоже родившейся второго апреля.

Во вторник я виделась со Снежаной. Встреча оказалась не такой радостной, как предыдущая. Точнее, Снежана радовалась как прежде, а вот я только внешне выглядела веселой. Девочка ожидаемо спросила, сколько дней из четырнадцати осталось до того момента, как я ее заберу, и мне пришлось бодро ответить, что всего десять. Я не нашла в себе сил признаться Николаю Александровичу, что вопрос с пропиской зашел в тупик. Совершенно глупым образом я надеялась, что вопрос как-нибудь сам собой решится, хотя оснований для такой надежды не было. Я исчерпала все ресурсы. Даже Фаина Кузьминична, обычно не пасовавшая перед трудностями, признала, что ничем не сможет помочь. Я слишком мало прожила в Таёжном, чтобы рассчитывать на комнату в коммунальной квартире.

Дебютная лекция прошла на удивление успешно. Актовый зал был полон. Вначале люди сидели настороженные, у многих на лицах было скептическое выражение, кто-то откровенно скучал, нашлись и такие, кто, не особо понижая голос, выражал недовольство тем, что их оторвали от работы из-за «какой-то ерунды».

В первых рядах сидело руководство леспромхоза, работники сельсовета, администрация школы; был и Головко со своим заместителем Подгурским.

Когда мои коллеги стали по очереди выходить на трибуну и рассказывать о важности профилактики заболеваний и своевременного лечения, но не сухим казенным языком, а живым и доступным, с примерами из практики, подкрепляя свои слова слайдами и заканчивая выступление непременно на позитивной ноте, слушатели оживились, стали слушать более внимательно, а в конце начали активно задавать вопросы и дискутировать. Вместо заявленных двух лекция продлилась почти три часа.

Мне впервые пришлось выступать перед такой большой аудиторией, но я почти не волновалась. Несомненно, мне было проще, чем коллегам, ведь я сперва написала план ликбеза, а потом методичку, поэтому не только хорошо владела информацией по своему профилю, но и держала в голове основные принципы выступления и взаимодействия со слушателями. Я успешно справилась с многочисленными вопросами и ушла с трибуны, провожаемая аплодисментами.

На следующий день то же повторилось в Богучанах. День прошел в такой суматохе, что я умудрилась забыть про день рождения. Напомнили коллеги: поздравили в салоне «ласточки», куда мы набились вшестером по причине отсутствия другого транспорта (для поездок по отдаленным поселкам сельсовет обещал выделить служебный рафик). Мне подарили плюшевого медведя, открытку, подписанную сотрудниками стационара, и коробку конфет.

Вернувшись из Богучан, я зашла в райком сдать комсомольский билет. К моему облегчению, Дедова на месте не оказалось. Билет приняла комсорг Яна Лучко, не преминувшая сопроводить мой выход из ВЛКСМ и нежелание вступить в партию соответствующими комментариями. Но я не приняла ее слова близко к сердцу, ощущая лишь облегчение, что с этой стороной моей жизни теперь покончено.

В общежитии меня ждала телеграмма.

– Принесли часа три назад, – сказала комендантша, протягивая бланк.

Я не сомневалась, что телеграмма от отца. Он не мог не поздравить меня с днем рождения. Читать в вестибюле я не стала, поднялась к себе, и вот тут-то меня ожидал сюрприз.

«Зоя дорогая днем рождения вернулась Ленинград жду звонка Инга»

Инга вернулась домой! Меня затопила волна радости и облегчения. Я взглянула на часы: 18:15. В Ленинграде на четыре часа меньше.

Схватив кошелек, я побежала на почту.

И снова ожидание, и снова вызов телефонистки: «Ленинград, первая кабинка!»

– Зоя? – сквозь шум помех услышала я голос подруги. – Так и думала, что ты позвонишь сегодня, не утерпишь!

– Инга, как ты? Как малыш? Всё хорошо? Как долетела?

– Сколько вопросов сразу, можно подумать, сто лет не общались! – Она рассмеялась. – Во-первых, еще раз с днем рождения, желаю тебе всего-всего, чего желают в таких случаях. Во-вторых, мы с малышом в порядке. Я только сегодня прилетела и еще не успела дойти до женской консультации. Пойду в понедельник. Чую, упекут меня на сохранение в шестиместную палату с туалетом в конце коридора, поэтому хоть два дня проведу в человеческих условиях, с нормальным душем и питанием. Мама такую гору еды наготовила, что я и за две недели не управлюсь!

– Погоди, скажи главное: ты правда нормально себя чувствуешь? Я очень за тебя волновалась после того письма…

– Я сама за себя волновалась. Мишаня мой, как видно, тоже, потому что он всех на уши поставил, не успокоился, пока не добился моей отправки первым же попутным самолетом. Мне, как ты понимаешь, летать-то не особо полезно. Из монгольской больнички ушла на свой страх и риск, сказала: не могу больше, хоть пешком домой пойду, выписывайте, и точка. Так что кончилась моя экспедиция самым позорным образом.

– Правильно сделала, что вернулась. Если будут класть на сохранение – не сопротивляйся. Это я тебе как врач говорю.

– Да я и сама рада, что дезертировала. Все-таки условия там для беременных не очень. По мужу, конечно, буду скучать, ну ничего, потерплю три месяца.

– Как же я рада тебя слышать! Это лучший подарок на день рождения, честное слово.

– Я тоже рада, Зойка моя ненаглядная. Скажи, как сама? Не заледенела еще в своей Сибири?

– Кто бы говорил со своей пустыней Гоби!

– Нет, правда. – Инга посерьезнела. – Как ты?

– У меня всё хорошо… – я запнулась и продолжила бодрым голосом: – В работу втянулась, друзей завела, к климату привыкла, природу полюбила. В общем, не жалею, что сюда приехала.

– С личной жизнью тоже всё хорошо?

– Ох, Инга…

– Не спрашивать, да?

– Не спрашивай.

– Ладно, давай прощаться, ты там, небось, уже целое состояние проговорила. Напиши, хорошо? Если меня положат на сохранение, мама мне письмо передаст.

Оплатив переговоры, я вышла в промозглый вечер. С неба сыпал мелкий колючий снег. Говорили, что снегопады в этих краях могут продолжаться до конца апреля. Но настоящая – не календарная – весна все равно была близко. Воздух пах по-весеннему, не по-зимнему ярко светило днем солнце, когда его не закрывали тучи.

Я успела забежать в кулинарию за десять минут до закрытия и заказать на завтрашнее двойное отмечание пироги с капустой и с яблоками, корзиночки и песочные полоски. Такие отложенные заказы можно было оформлять за дополнительную стоимость и по предварительной оплате. Мне пообещали, что к двум часам все будет готово. Я планировала чаепитие для коллег в три часа дня, а Фаина Кузьминична и Глафира Петровна ждали меня к шести вечера.

Отец так меня и не поздравил. Ни письмом, ни телеграммой, ни вызовом на переговорный пункт. Я гнала эту мысль прочь, но она возвращалась снова и снова. В какой-то момент меня кольнула тревога, но я от нее отмахнулась. Он был дома, когда я звонила, он велел Свете положить трубку, – значит, с ним всё в порядке. По какой-то причине он решил вычеркнуть меня из своей жизни. Я не собиралась ему навязываться. Отныне моей семьей была Снежана – если мне ее все же отдадут. Мысль, что это может не произойти, что ее переведут в Богучанский детский дом и мы разлучимся, была более болезненной, чем мысль об очередном предательстве отца. А тут еще Рустам возвращается к бывшей жене…

Я подумала о том, придет ли он завтра на мой праздник. Наверное, нет. И к лучшему, что не придет. При нем я не смогу казаться веселой и непринужденной. Мне надоело ломать комедию перед коллегами – то по одному поводу, то по другому. Наши с Рустамом пути разошлись, не успев соединиться по-настоящему. Неужели мне придется уехать из Таёжного, когда вернется Валя? Она наверняка устроится в стационар медсестрой, и каково мне будет каждый день видеть ее, знать, что после смены она возвращается домой к человеку, которого я люблю, который, если бы не она, стал моим мужем?..

Нет. Из Таёжного я не уеду. Здесь мой дом, и неважно, что пока это лишь комната в общежитии для несемейных. Я не остановлюсь на достигнутом, мне есть к чему стремиться, для меня здесь открыты все пути. Если мне отдадут Снежану, я горы сверну ради того, чтобы она была со мной счастлива и ни в чем не нуждалась. Если же не отдадут…

Нет, нет! Я не хотела об этом думать. Слишком больно было сознавать, что счастье и в этом обойдет меня стороной, что я не смогу состояться не только как жена, но и как мать. Остановившись напротив общежития, я запрокинула лицо к небу, затянутому рыхлой чернотой туч, и мысленно поклялась себе, что буду счастлива и Снежана останется со мной.

В понедельник, 12 апреля, когда поселок вместе со всей страной отмечал День космонавтики, доктор Тимофеева позвонила во время утреннего приема и сказала, что со мной хочет поговорить Николай Александрович. Не могу ли я подойти к двум часам дня?

Я ждала этого звонка. Знала, что директор интерната в любой момент меня вызовет, чтобы обговорить положение Снежаны. Две недели истекли. Николай Александрович, несомненно, уже связался с опекой и узнал, что мне не удалось решить вопрос с пропиской.

Я практически бегом миновала двор, в котором гуляли дети, чтобы Снежана не успела меня увидеть. Если нам на какое-то время суждено расстаться, будет лучше, если она проведет сегодняшний день спокойно, не тревожа себя очередной бесплодной встречей; к тому же меня пугала перспектива отвечать на ее расспросы, становившиеся всё более настойчивыми.

Николай Александрович поздоровался, предложил садиться и, не тратя время на отвлеченные разговоры, без обиняков спросил:

– Ну что, заглохло ваше начинание, Зоя Евгеньевна?

Я вспыхнула и пробормотала:

– Не заглохло, а… застопорилось.

– Что суть одно и то же. Вы наверняка догадываетесь, зачем я вас позвал. Снежана не может находиться в коррекционном интернате, не имея соответствующего диагноза. Вы получили отказ в опеке по причине отсутствия пригодной к прописке Снежаны жилплощади. По остальным пунктам вы проходите, но вопрос с жильем – существенный, если не сказать ключевой. При всем моем расположении к вам, я больше не могу…

– Пожалуйста, не отнимайте у меня Снежану! – перебила я, умоляюще сложив руки. – Дайте мне еще немного времени. Я что-нибудь придумаю.

– Зоя Евгеньевна, вы здравомыслящая женщина и понимаете, что выхода нет. Ни у вас, ни у меня. – Николай Александрович говорил с сочувствием, но глаза его оставались холодными. – Существует регламент, которому я обязан следовать, если не хочу потерять это место. А я не хочу. Я многое сделал для интерната и еще столько же собираюсь сделать, поэтому не могу поступаться правилами. Да и о девочке надо подумать. Она не должна общаться с детьми, у которых… скажем так… есть определенные проблемы с навыками общения. Оставшиеся без семьи дети копируют поведение тех, с кем ежедневно общаются. Учитывая, что психика Снежаны остается неустойчивой, Пётр Вениаминович настаивает на том, чтобы перевести девочку в обычный детский дом, где она сможет контактировать с такими же детьми, как она сама. Дело не в предвзятом отношении к вам, как вы могли бы подумать. Мы руководствуемся исключительно благополучием ребенка, вверенного нам государством.

– Понимаю, – упавшим голосом сказала я. – Я и сама думала о том, что Снежане здесь не место… Но я не могу от нее отказаться! И вы представьте, каково ей будет, когда нас разлучат.

– Она забудет. Вам неприятно это слышать, но да – она вас забудет со временем. Чем дольше мы тянем, тем тяжелее ей придется. Зачем же мучить ребенка?

– Дайте мне еще неделю. Я решу вопрос с жильем, обещаю.

– Не дам даже одного дня, это бесполезная трата времени. Ключи от квартиры не свалятся вам на голову. Вы не можете рассчитывать на получение даже комнаты, поскольку приехали в Таёжный совсем недавно. Ваши коллеги ждут по два-три года, прежде чем переселяются из ведомственного общежития. Вы могли бы удовлетворить органы опеки, если бы не сегодня-завтра вышли замуж и прописались к мужу. Но насколько я понимаю, вы пока не планируете менять семейное положение.

– И что же… Значит, всё?

– Боюсь, что так. По крайней мере, на этом этапе. Но вы сможете забрать Снежану из детского дома, когда решите вопрос с жильем.

– Если ее не удочерит кто-то раньше.

– Не могу отрицать такую вероятность. А сейчас, если вы позволите, я вернусь к работе.

– Можно мне с ней попрощаться?

– Ни в коем случае.

Сняв трубку, Николай Александрович набрал внутренний номер и сказал:

– Софья Игнатьевна, зайдите.

Вошла пожилая женщина в расстегнутом белом халате поверх темного шерстяного платья.

– Софья Игнатьевна, проводите нашу посетительницу до калитки. Проследите, чтобы она не подходила к играющим на площадке детям.

– Идемте, – буркнула женщина, с подозрением глядя на меня.

Вот так, под конвоем, меня выпроводили из интерната. Софья Игнатьевна не поленилась закрыть за мной калитку и какое-то время стояла, глядя мне вслед, пока не убедилась, что я действительно ушла, а не притаилась за ближайшим деревом. Бог знает, что она обо мне подумала, но мне, в общем, было все равно. Надежда в моей душе сменилась отчаянием.

Я еще больше, чем прежде, погрузилась в работу. В дни, когда у меня был прием, уходила с отделения последней, но не шла домой, а спускалась в приемный покой и находилась там допоздна, составляя компанию дежурному врачу (если дежурил не Вахидов).

В остальные дни колесила в рафике с агитбригадой по отдаленным поселкам, не жалуясь на усталость, тряскую дорогу, питание всухомятку и хронический недосып. Коллеги поругивали плохую организацию на местах (то помещение нужное не могли предоставить, то стульев не хватало, то сцена ремонтировалась, то директор леспромхоза чинил препятствия, не разрешая работникам отвлекаться от работы ради лекции), но я относилась ко всему с равнодушным спокойствием. Для меня единственно важным было то, мы делали нужное дело, которое помогало на время забыть о действительности.

Куда бы мы ни приезжали, везде было одно и то же: те же актовые залы, те же лица, те же сомнения, те же вопросы, те же аплодисменты в конце. Я затвердила свое выступление настолько, что говорила, почти не вникая в смысл, сосредотачиваясь лишь на вопросах слушателей, которые, в общем, тоже были однотипными. Коллеги удивлялись, как мне удается сохранять спокойствие, оставаться собранной и приветливой, когда больше всего хочется послать все к черту, сесть в машину и уехать. Я не знала, что им ответить. Я не могла сказать, что внутри меня сталкиваются и клубятся бури, какие не снились ни Марсу, ни Сатурну, ни их спутникам.

В пятницу 16 апреля нас ждали в поселке Манзя, расположенном почти в трех часах езды от Таёжного. Выезд планировался на десять утра.

В девять меня вызвали в приемный покой на сочетанную травму. А в девять сорок, когда я просматривала рентгеновские снимки травмированного пациента, позвали к телефону.

– Вам звонят из здравотдела, Зоя Евгеньевна.

На ходу снимая маску и перчатки, я подошла к стойке медсестры и взяла трубку.

– Доброе утро, товарищ Завьялова, – сухо, в своей обычной манере, поздоровалась Раиса Андреевна. – Николай Харитонович просит вас приехать. Срочно.

– Но у меня выезд с агитбригадой на целый день…

– Постарайтесь приехать до одиннадцати. Потом вам придется долго ждать своей очереди.

Секретарь повесила трубку.

Путь в Манзю лежал через Богучаны. Я договорилась с водителем, что он подбросит меня до здравотдела. Дальше агитбригада поехала без меня.

Входя в приемную, я гадала о причине этого срочного вызова. Страха не было (я ни в чем не провинилась), только любопытство. Хотя приемная, по обыкновению, полнилась посетителями, Раиса Андреевна, едва я вошла, сказала, что Николай Харитонович меня ждет. Я прошла в кабинет, провожаемая любопытными взглядами сидящих на стульях и диванчике.

– Зоя Евгеньевна, спасибо, что так быстро приехали. Присаживайтесь.

– Что-то случилось, Николай Харитонович?

– Случилось. – Головко улыбнулся. – Но об этом немного позже. Вначале хочу поздравить вас с успехом вашего начинания. Наслышан об успехе агитбригады. Собираю обратную связь по поселкам, как и обещал. Вас – я имею в виду агитбригаду – хвалят. Приглашают приезжать еще. Особо отмечают полезность и познавательность выступлений невропатолога.

– Спасибо. Мне очень приятно.

– Устаете?

– Немного. Но мы ведь ездим не каждый день. По понедельникам и четвергам работаем в стационаре, как обычно.

– А что же, по-вашему, работа в стационаре легкая? – начальник здравотдела прищурился. – Ну ладно, ладно, я пошутил. А то вы уже вроде собрались оправдываться.

– Жаль, что я пропустила сегодняшнюю поездку в Манзю. Поселок большой, много больных по неврологическому профилю.

– Согласен, да только я вас не по пустяку вызвал. Тут вот какое дело…

Головко открыл ящик стола, вынул из него какой-то документ, помедлил, раздумывая.

– Даже не знаю, с чего начать… А, ладно! Прочтите сами.

И он протянул мне документ, отпечатанный на четвертушке желтоватой бумаги.

Я подумала, что недавно уже видела похожую бумагу, и не просто видела, а держала в руках. В тот момент, когда глаза пробегали по строчкам, а мозг еще не успел обработать информацию, я вспомнила, где и когда видела похожий документ, и в следующую секунду осознала, что держу в руках ордер на заселение.

Глаза зацепились за имя «Завьялова З. Е.» и дату: «01.05.1982». Я посмотрела на Головко. Его ликующий взгляд сказал мне то, что отказывался воспринимать мозг.

– Это… это… мой ордер?

– Да! На комнату в коммунальной квартире в новом доме возле станции Карабула. Там сейчас целый микрорайон достраивается. Заселение первого мая, плюс-минус три дня.

– Но… но как же… я ведь… – От волнения я не могла говорить, горло перехватил спазм.

– Успокойтесь, Зоя Евгеньевна. Вот, выпейте воды.

Начальник здравотдела протянул мне стакан. Я сделала пару глотков и поставила стакан на стол: руки так дрожали, что я едва его не выронила.

– Я ведь не могла претендовать… Вы сами говорили, что…

– Ну мало ли!.. Образовалась возможность вам помочь, я и помогаю. Вы не думайте, это не в ущерб кому-то, просто строители взяли встречный план и сдали на один дом больше, а это, между прочим, сорок восемь квартир! Все, кто стоял на очереди, получили ордера, и еще несколько штук осталось. Вчера распределяли на комиссии по улучшению жилищных условий, в состав которой я вхожу. Когда стали обсуждать, кому дать лишние ордера, я вспомнил про вашу ситуацию, что вам отдельная жилплощадь весьма необходима. Конечно, это в обход правил, но на то я и начальник, чтобы иногда их нарушать. Ну как, Зоя Евгеньевна, вы рады?

Оцепенение прошло, и я наконец осознала всю значимость происходящего.

Я получаю комнату! Мы со Снежаной будем вместе!..

Я принялась горячо благодарить Николая Харитоновича. Он отмахивался, мол, пустое, но явно был доволен моей радостью. Когда первый бурный порыв прошел, я внезапно осознала, что Снежану наверняка перевели в детский дом.

– Что не так, Зоя Евгеньевна? – спросил Головко, уловивший перемену в моем настроении.

Я сбивчиво объяснила, что скорее всего опоздала с удочерением.

– Мы это сейчас выясним. – Начальник здравотдела снял трубку и набрал номер. – Николай Александрович? Головко говорит. У меня к вам вопрос. Относительно вашей подопечной, Снежаны… – Он бросил на меня вопросительный взгляд.

– Коваленко, – поспешно подсказала я.

– Снежаны Коваленко. Ее уже перевели в детский дом? Что? Еще нет? А когда? В понедельник, так-так.

Я ощутила, как к щекам приливает кровь, как она стучит в висках, и испугалась, что от переизбытка эмоций потеряю сознание.

– Ну что вы, Николай Александрович, я ведь не про это, – тем временем говорил Головко. – Наоборот, хорошо, что случилась нестыковка с документами. Тут усыновитель на вашу Коваленко… Точнее, удочерительница. – Он посмотрел на меня и улыбнулся. – Да, она самая… Как это – нет жилплощади? Теперь есть. Да, вот так – не было, а теперь есть. Так вы перевод попридержите недельки две, если что, ссылайтесь на меня. Зоя Евгеньевна только первого мая заселяется. А потом сразу к вам, за девочкой.

Он положил трубку и, посмеиваясь, покачал головой:

– Видно, звезды вам благоволят, товарищ Завьялова. Не успели вашу Снежану в детский дом отправить. Ну, да если б даже и отправили, невелика беда. Забрали бы и оттуда.

– Спасибо. Спасибо вам, Николай Харитонович!

– Вы уже благодарили, не начинайте снова. Ну идите, Зоя Евгеньевна. У меня дел полно. И ордер не забудьте, что вы его на столе-то оставили?

Я схватила заветный документ, еще раз поблагодарила и вышла, ощущая вибрирующую радость, от которой перехватывало дыхание и звенела внутри тонкая натянутая струна. Мне хотелось делиться своей радостью с каждым, кого я встречала по пути: в коридоре, на лестнице, в вестибюле, и потом – на улице, на остановке, в автобусе…

Я не помнила, как добралась от автостанции до стационара. Должно быть, я шла очень быстро, потому что запыхалась и взмокла в своем теплом пальто. Взбежала на третий этаж, без стука ворвалась в кабинет Фаины Кузьминичны и, плача от счастья, показала ей ордер, рассказала о том, что Снежана по-прежнему в интернате и вопрос с удочерением решен.

Главврач обняла меня, поцеловала и поздравила. Ее голос дрожал от сдерживаемых слез, дрожала и улыбка, а глаза лучились радостью и облегчением.

– Вы это заслужили, Зоя Евгеньевна! – с чувством сказала она. – Ваши добрые дела, ваша самоотдача, ваша деятельность во благо медицины сотворили чудо. Я очень, очень за вас рада! Раз уж вы сегодня не уехали с бригадой, можете быть свободны. Идите к девочке, вы две недели не виделись, идите и обрадуйте ее.

И я побежала в интернат. Показала Николаю Александровичу ордер, хотя у него не было оснований не верить начальнику здравотдела. Повидалась со Снежаной, заверила ее, что теперь уже скоро, как только наш новый дом будет готов нас принять, заберу ее к себе. Потом, не чувствуя усталости, побежала в опеку.

Лишь когда на улице стало темнеть, я почувствовала, что очень устала. Осознала, что с самого утра ничего не ела, что уже несколько часов не хожу, а бегаю, что завтра мне снова ехать с агитбригадой и если я немедленно не остановлюсь, то заработаю упадок сил и, чего доброго, заболею. Мне требовались горячий чай и ужин, который еще нужно было приготовить.

Но когда я вошла в общежитие, то поняла, что просто не могу прямо сейчас не поделиться новостью с Ниной. Она сегодня работала в первую смену, поэтому должна была быть дома. Расскажу ей, а потом займусь ужином, решила я и, перескакивая через две ступеньки, побежала на второй этаж. Ворвавшись в Нинину комнату, я с порога крикнула:

– Нина, мне комнату дали!

Нина стояла возле шкафа и перебирала платья, развешанные на плечиках. От неожиданности она едва не подскочила и сердито воскликнула:

– Ты так до инфаркта меня доведешь! Чего кричишь, как потерпевшая?

– Мне комнату дали!

– Ну так и мне дали. Подумаешь, событие! – фыркнула Нина.

– Серьезно? – Я скинула пальто, подбежала к ней, обняла и закружила по комнате. – Ты когда ордер получила? Сегодня?

– Сегодня. – Нина рассмеялась. – А ты?

– Тоже. Поверить не могу! Я ведь даже на очереди не стояла. Теперь я смогу удочерить Снежану, понимаешь?

– Да, здорово, – согласилась Нина. – А тебе в каком доме дали? Может, мы в одной квартире будем жить, в соседних комнатах?

Мы изучили наши ордера. Дом действительно был один и тот же, только квартиры разные: моя – за номером 27, а Нинина – за номером 18.

– В соседних подъездах. Ну, все равно рядом. Будем друг к другу в гости ходить.

– Слушай, а как же вы с Робертом-то? – спохватилась я. – Ему ведь комнату в семейном дают.

– Значит, он от нее откажется. И пропишется в моей, дом-то новый, там условия лучше.

– У вас двойной праздник получится: двадцать девятого свадьба, а первого мая – новоселье.

– Ох и погуляем, подруга! – воскликнула Нина. – Ты платье заказала? Мы ведь фотографа приглашаем из Богучан. Будет делать… как это называется… Художественные фотоснимки, вот.

– Заказала, не волнуйся. В воскресенье примерка.

– А кстати, почему ты не уехала с агитбригадой?

– Дел много, надо было всё успеть. Здравотдел, интернат, опека… Я еще даже не обедала.

– А я еще не ужинала! Давай вместе приготовим?

– Давай.

– Я цыпленка достала. Можно поджарить с чесноком.

– Тогда за мной гарнир.

– Как обычно, – добродушно рассмеялась Нина.

Я на минутку зашла к себе, чтобы переодеться и захватить пачку риса, и мы отправились на кухню готовить ужин. Уровень эндорфина в моей крови по-прежнему зашкаливал. Мне казалось, я могу свернуть горы. Я совершенно по-глупому улыбалась. Хотелось петь, но меня сдерживало отсутствие голоса и присутствие соседок. Когда я чуть не ошпарилась, откидывая рис, Нина решительно отодвинула меня от плиты и велела идти ждать в столовой:

– Не хватало еще тащить тебя в нашу травму!

После ужина мы вернулись в Нинину комнату и выпили по бокалу красного вина, которое подарила ей пациентка. Вино оказалось неплохим – настолько, что мы налили по второму бокалу и не заметили, как выпили всю бутылку.

– Нинка, по-моему, я опьянела… – пробормотала я, пытаясь сфокусировать взгляд на растопыренных пальцах вытянутой руки.

Пальцы двоились и расплывались.

– Ерунда! Чтобы опьянеть, нам надо вы… ой… выпить… две таких бутылки.

– Мне вставать в восемь утра. И ехать на ликбез.

– Ну и поедешь. Еще даже десяти нет. Время детское!

В дверь постучали.

– Вой… войдите! – крикнула Нина.

Увидев Вахидова, я вспыхнула и отвернулась, словно он застал меня за чем-то постыдным. Я совершенно забыла, что мы раз и навсегда выяснили отношения и разошлись в разные стороны; в памяти жила лишь любовь к нему – сильная, болезненно-острая, горькая.

– Ого! – удивленно воскликнул Вахидов. – Да у вас праздник, девчата?

– Праздник, – подтвердила Нина. – Я бы предложила тебе бокальчик, но, во-первых, мы с Зойкой всё выпили, а во-вторых, ты не пьешь.

– Да я вижу, что ничего не осталось.

В голосе Вахидова звучала улыбка. Я с интересом разглядывала много раз виденный календарь с Валерием Леонтьевым на стене.

– Отмечаете пятницу?

– Обмываем ордера на заселение. Я неожиданно комнату получила, – охотно пояснила Нина. – И Зойка тоже. Будем жить в одном доме!

– Поздравляю, – после небольшой паузы ровным голосом сказал Вахидов.

– А ты чего пришел-то? Просто так или дело есть?

– Можно мне с Зоей поговорить?

– Да можно, наверное, – растерянно отозвалась Нина. – Если, конечно, она не против. Зоя!

– Что? – буркнула я.

– Рустам с тобой поговорить хочет.

– Не о чем нам говорить.

– Вот она говорит, Рустам, не о чем вам с ней говорить, – зачем-то перевела Нина.

– Зоя, можно вас на минутку? – тем же ровным голосом произнес Вахидов.

– Иди, он ведь не отстанет, – пихнула меня в бок Нина.

Я направилась к двери, стараясь держать равновесие и не задевать мебель. Рустам пропустил меня вперед и следом за мной вошел в мою комнату.

Я включила свет, села в кресло (ноги предательски дрожали) и, держа дикцию, спросила:

– Что вам угодно?

Вахидов рассмеялся.

– Чего смешного? – обиделась я.

– Да просто вы говорите, как Наташа Ростова. Или Анна Каренина.

– Спасибо, – язвительно поблагодарила я. – Так что вы хотите, Рустам Тахирович?

Вахидов замешкался с ответом. Я видела, что он внутренне взволнован, но пытается это скрыть. Он прошелся по комнате, снял с этажерки фарфоровую собачку, повертел в руках, вернул на место. Взял стул, поставил напротив кресла, сел, потом снова встал. Я молча ждала, из-под прикрытых век наблюдая за его хаотичными перемещениями. Сердце бешено колотилось, но я, как и он, проявляла внешнее спокойствие.

– Вообще-то я зашел к Нине, чтобы просить ее содействовать… – Вахидов запнулся, помолчал и продолжил: – Но неожиданно узнал, что вы получили ордер на квартиру.

– На комнату в коммуналке.

– Неважно. Главное, у вас будет отдельная жилплощадь.

– Да, и что?

– Хочу вас поздравить.

– Спасибо. Это всё?

– И вы теперь сможете удочерить ту девочку? – уточнил Вахидов, игнорируя мой враждебный тон.

– Ту девочку зовут Снежана. Да, она станет моей дочерью. Но вам-то до этого какое дело?

– Зоя, я рад, что вы получаете комнату, – решительно произнес Вахидов. – Но не только потому, что вы сможете удочерить Снежану. Прежде всего – потому, что теперь мы с вами на равных. Выходите за меня! Не из-за прописки. Я люблю вас и хочу, чтобы вы стали моей женой. Настоящей, а не фиктивной.

– Что? – пролепетала я.

Вахидов улыбнулся, присел перед креслом на корточки и взял мои ладони в свои.

– Вы пьяны, Зоя, – прошептал он. – Боюсь, наутро вы не вспомните об этом разговоре.

Он поднес мою ладонь к губам и поцеловал.

От прикосновения его губ меня пронзило током. По коже побежали мурашки. Голова закружилась. Она и так кружилась от вина, а теперь меня словно на карусели раскрутили. Его темные глаза были прикованы к моему лицу. В них застыло ожидание, а еще в них была…

Нет, это лишь плод моего опьяненного воображения. Попытка выдать желаемое за действительное.

Я выдернула руку и вжалась в спинку кресла, словно это могло спасти меня от неминуемого финала, которого я одинаково боялась и жаждала всей душой.

– Ответьте что-нибудь, Зоя. Я все-таки в любви вам признался. Молчать невежливо.

– Я не знаю, что ответить, Рустам… Тахирович.

– Перестаньте величать меня по отчеству! Вы еще перейдите на товарища Вахидова… Слушайте, Зоя, мне это надоело. Говорите немедленно, принимаете вы мое предложение или нет.

– А как же Валя? – внезапно протрезвев, задала я тот единственно важный вопрос, от которого зависел мой ответ.

Рустам помолчал, все так же пристально глядя мне в глаза, потом ответил:

– Я написал ей на следующий день после того, как получил от нее письмо.

– И что вы написали?

– Что у меня есть другая женщина и мы собираемся пожениться. Я, разумеется, имел в виду вас, Зоя.

Я ведь давно вас люблю. Еще с прошлого года.

Я ничего не понимала. Мысли путались. Зачем, зачем я пила?! Сейчас, по крайней мере, не таращила бы на него глаза, как дура. Вопросы рождались с трудом, приходилось делать между ними паузы, чтобы правильно их формулировать.

– Но почему же тогда вы предложили мне не настоящий, а фиктивный брак?

– Я сомневался, что вы ответите на мои чувства. Вокруг вас вилось столько мужчин… Мартынюк, Дедов, возможно, были и другие, о которых я не знал…

Я придумал эту историю с фиктивным браком, чтобы хоть как-то связать вас со мной. Я надеялся со временем внушить вам те же чувства, которые испытываю сам. Я тогда не понимал, что оскорблю вас этим предложением. И когда я его озвучил, увидел по вашим глазам, что вы не согласитесь.

– Но в тот день, когда вы получили письмо от Вали, я пришла и сказала, что согласна.

– Меня это неприятно удивило. Мне бы обрадоваться, а я разозлился. Особенно когда вы сказали, что делаете это из-за прописки.

– На самом деле я использовала тот же повод, чтобы быть с вами. В тот момент я это не сознавала. Поняла, лишь когда узнала, что Валя хочет вернуться.

– Какой же я дурак! Я должен был сразу вам сказать, что больше не люблю Валю. Почему я не признался в своих чувствах, зачем позволил вам уйти?!

– А я жалею, что позволила тебе уйти в тот вечер, когда ты пришел, чтобы сделать еще одну попытку.

Ты не представляешь, как я страдала… – прошептала я, возвращая свои ладони в его горячие руки и склоняясь к нему.

Рустам стянул меня с кресла и стал целовать.

Я прижималась к его груди, слышала оглушительный стук его сердца, лихорадочно отвечала на поцелуи. Время остановилось. Мне хотелось раствориться в этом испепеляющем потоке, в этой лаве, от которой вскипала кровь. Я не понимала, как могла так долго ждать, быть слепой, глухой, быть такой дурой. В мозгу ликующе стучало: он любит меня! Он меня любит!

Когда мы наконец оторвались друг от друга, огонь никуда не делся, наоборот, стал жарче. Но мы не могли нарушать приличия, да я и не хотела, чтобы все произошло вот так: наспех, в замутненном сознании.

Я гладила смуглое лицо Рустама, любуясь его точеными чертами, чувственным изгибом губ, маленькой родинкой возле глаза, которую раньше не замечала, потому что никогда еще не была от него так близко.

– Подожди, я не понял главного, – прошептал он, перехватывая мою ладонь и прижимая ее к своей разгоряченной щеке. – Ты согласна?

– Да, да, согласна! – сквозь слезы радости и облегчения ответила я.

– Но только жить мы будем в моей квартире. В ней все-таки две комнаты.

– Вот зачем ты это сказал? – сердито воскликнула я и, не выдержав, рассмеялась.

Рустам подхватил мой смех, а потом мы скрепили наше соглашение очередным поцелуем.