Я навсегда запомнила этот день: 23 апреля. Впоследствии я вновь и вновь возвращалась к нему, пыталась воссоздать события, начиная с самого утра, когда будильник прозвенел, как обычно, в семь часов. Наверняка интуиция посылала мне сигналы, но, сколько я ни пыталась, так и не смогла их вспомнить.

Все было как обычно.

Агитбригада, объездив весь Богучанский район, временно взяла паузу, чтобы вернуться к полноценной работе в стационаре (амбулаторный прием страдал из-за урезанного расписания, пациенты стали жаловаться, и Головко выпустил соответствующую директиву). Кроме того, передвижение по проселочным дорогам из-за неожиданно вернувшихся снегопадов стало опасным. По ночам температура опускалась до минус десяти, днем возвращался слабый плюс; из-за этих колебаний дороги по утрам превращались в каток. Фаина Кузьминична не могла рисковать своими врачами. Было решено возобновить ликбез после майских праздников.

Мы с Рустамом подали заявление; регистрацию назначили на десятое мая. Отмечать мы не планировали, разве что в кафе, с близкими друзьями. Я не была суеверной, Рустам тоже, а вот коллеги над нами подшучивали, мол, будете маяться всю жизнь. Особенно старалась Нина – упрашивала, чтобы мы перенесли дату на начало июня. Я в шутку отвечала, что не вытерплю так долго. Но в шутке скрывалась изрядная доля правды. Я действительно считала дни. Моя любовь к Рустаму, распрямившись в полный рост, день ото дня становилась все требовательнее. Рустам проявлял внешнее спокойствие, но я знала, что его терзает то же нетерпение. Мы были как влюбленные школьники: обнимались по углам, целовались украдкой – в общем, вели себя глупее не придумаешь.

Была еще одна причина, чтобы расписаться поскорее: Снежана продолжала жить в интернате. Мне пришлось отказаться от ордера на комнату (немало развеселив этим Головко), с тем чтобы сразу прописаться к Рустаму, когда мы поженимся. Поэтому привести Снежану пока было некуда. Она была умницей: все понимала и терпеливо ждала. Я навещала ее каждый день. Снежана вполне свыклась с жизнью в интернате; от общения с неполноценными детьми ее по возможности ограждали, гуляла она только со мной. Рустам периодически меня сопровождал, чтобы девочка к нему привыкла. Я рассказывала ей, как отлично мы заживем втроем, как летом будем ходить в походы, зимой – кататься на лыжах, лепить снеговиков, по выходным печь сладкое печенье и приглашать на чай ее подружек, которые у нее непременно появятся.

Я была бы абсолютно счастлива, если бы не отсутствие известий от отца. Когда мы с Рустамом подали заявление, я снова заказала переговоры с Ленинградом, но к телефону никто не подошел. Я могла бы попросить Ингу съездить к отцу, но она лежала на сохранении, а больше мне не к кому было обратиться. Тете Поле я не звонила: мне было стыдно, к тому же я знала, что ничего, кроме справедливых упреков, от нее не услышу, а оправдываться не хотела. Оглядываясь назад, я понимаю, что поступала с ней жестоко, ведь она любила меня как дочь, переживала за меня, а кроме того, если бы только я ей позвонила…

В тот день я, как обычно, позавтракала и отправилась в амбулаторию. Рустам дежурил на сутках, поэтому перед работой я забежала в приемный покой, чтобы спросить, как у него прошла ночь, и обсудить планы на вечер (была пятница, мы планировали сходить в кино, если получится купить билеты, или в кафе, если удастся договориться с администратором). Заодно я упросила Рустама сходить, наконец, в ателье и заказать себе новый костюм. До Нининой свадьбы оставалась неделя, я хотела, чтобы Рустам выглядел так же эффектно, как я в своем новом голубом, с серебристым отливом, платье в пол. За срочный пошив брались дополнительные деньги, но это того стоило. Настаивая, чтобы Рустам обратился в ателье, я преследовала двойную цель: через десять дней после Нининой свадьбы он сможет надеть этот костюм на нашу регистрацию. То, что продавалось в отделе мужской одежды в универмаге, стыдно было даже примерять.

В десять минут второго, когда я отпустила последнего пациента и собиралась пойти пообедать, в кабинет заглянула регистраторша Арина Петровна.

– Зоя Евгеньевна, вас там спрашивают…

– Кто?

– Какой-то мужчина. – Арина Петровна замялась. – Говорит, приехал из Ленинграда, по личному вопросу. Он уже давно ждет, я сказала, что у вас прием.

«Отец!» – вспыхнуло в мозгу.

Я вскочила, стянула с головы колпак, лихорадочно пригладила волосы.

– Где он?

– В смотровом боксе.

Я сделала несколько медленных вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Это было так неожиданно, я оказалась совершенно не готова к этой встрече. Пыталась ощутить радость – и не могла. Я представила, как вхожу и вижу отца… Что дальше? Мы обнимемся? Да, наверное. Потом начнем говорить одновременно, торопясь и сбиваясь… Он приехал один? Или с женой и падчерицей? На несколько дней или останется на мою свадьбу?

Прошло не меньше пяти минут, когда я, наконец, вышла из кабинета и направилась к смотровому боксу. У двери помедлила, провела влажными ладонями по лицу, закусила от волнения губу и повернула ручку.

Мужчина, повернувшийся от окна, был мне незнаком.

Я смотрела на него, машинально отмечая детали, которые навсегда врезались в мою память.

Около сорока. Высокий, худощавый, сутуловатый. Каштановые волосы с небольшими залысинами. Тонкие черты удлиненного лица. Очки в роговой оправе. Серый вязаный свитер, черные вельветовые брюки. Крупные кисти рук, на левом запястье – часы «Полет». От него не исходило никакой опасности, но мое сердце тревожно вздрогнуло.

Он первым нарушил молчание.

– Здравствуйте, Зоя Евгеньевна.

Я кивнула, продолжая удивленно на него смотреть, понимая лишь, что этот незнакомый мужчина – не мой отец, и пытаясь связать разрозненные факты, главным из которых оставался тот, что мужчина приехал из Ленинграда.

– Меня зовут Виктор Сергеевич.

– Я вас не знаю.

– На самом деле это не совсем так. Мы действительно ни разу не встречались, но…

– Послушайте, – нетерпеливо перебила я, – вам, наверное, нужна какая-то другая Зоя.

Мужчина покачал головой.

– Даже если бы я не знал вашу фамилию, не знал, где вы работаете… если бы мы просто столкнулись на улице, я все равно бы вас узнал. Я видел ваши фотографии.

– Какие фотографии?

– Ну хотя бы вот эту.

Он вынул из кармана снимок и протянул мне. Я подошла не без некоторой опаски – вдруг он сумасшедший? – и взяла снимок.

Это была фотография, сделанная в новогоднюю ночь во дворе общежития. Я стою на фоне наряженной елки, в съехавшей набок шапке, за час до признания в любви Мартынюка.

Фотография, которую напечатал для меня коллега и которую я отправила отцу.

Внезапно я ощутила безотчетный ужас – предвестник того неотвратимо-страшного, что ждало меня, притаившись, и готовилось напасть. Этот чудовищный монстр явился в лице вежливого мужчины, неизвестно где и каким образом раздобывшего мою фотографию.

– Кто вы? – спросила я внезапно севшим голосом.

– Я же сказал. Меня зовут…

– Мне плевать, как вас зовут! Кто вы такой?

– Я брат Ирины Сергеевны.

– Какой Ирины Сергеевны?

– Жены вашего отца.

– Подождите. – Я отчаянно сопротивлялась, но шестым чувством понимала, что худшее еще впереди и нет никакой возможности его избежать. – Вы приехали с ними? С моим отцом и его женой, вашей сестрой?

– Нет же. Нет!

Его лицо дрогнуло, но тут же приобрело прежнее отстраненное выражение. Должно быть, он долго репетировал перед зеркалом, прежде чем прийти сюда, мелькнула у меня мысль.

– Послушайте, Зоя Евгеньевна…. Зоя… То, что я собираюсь вам сказать…

– Не нужно ничего говорить.

– Но вы должны меня выслушать. Я ради этого и приехал. Вы должны знать…

– Не хочу ничего знать. Я ухожу.

Я распахнула дверь и шагнула в коридор.

– Вернитесь! – последовал резкий приказ.

Я изумленно обернулась. Визитер быстро подошел ко мне, схватил за руку, втянул в кабинет, захлопнул дверь, подвел меня к смотровой кушетке, заставил сесть и сам сел рядом.

– Простите, Зоя. Я не хотел быть грубым. Ваш отец умер, – добавил он без всякого перехода.

– Что? – выдохнула я.

– Он попал в автомобильную аварию. Вместе с моей сестрой.

– Когда?

– Двадцать первого февраля. Ира погибла на месте. Евгения Юрьевича доставили в больницу с многочисленными травмами. Он находился без сознания около двух недель, а когда пришел в себя и узнал о гибели жены, с ним случился инфаркт.

– Инфаркт? Но у него всегда было здоровое сердце…

– Несколько операций, длительный наркоз, возраст, шок от известия о смерти жены… Вашему отцу смогли помочь, он ведь находился в больнице. Но лечащий врач предупредил, что рецидив острого инфаркта, вероятность которого была велика, может стать для него фатальным.

– Почему мне не сообщили об аварии?

– Евгений Юрьевич запретил. Он не хотел, чтобы вы волновались. Учитывая обстоятельства вашего отъезда из Ленинграда и то, как далеко вы находились… Он хотел сообщить вам после выписки, когда все уже будет позади. Ваша тетя возражала, она считала, что вы должны знать. Но я убедил ее, что Евгений Юрьевич прав, не нужно вам раньше времени срываться с места. Я ведь не знал… не знал, что все так закончится.

– Как закончится? – машинально спросила я.

За время нашего короткого общения я каким-то непостижимым образом успела забыть о том, что визитер сказал в самом начале: что мой отец умер. Даже авария и инфаркт не укладывались в моей голове. Ее словно набили ватой, лишив меня возможности хоть сколько-нибудь соображать.

– Евгения Юрьевича выписали двадцать шестого марта, накануне того дня, когда вы позвонили. Это, если не ошибаюсь, была суббота. Да, суббота, потому что выписки обычно по пятницам… Ваш отец спал. Я растерялся и велел Свете повесить трубку. Потом спохватился, подбежал к телефону, но было уже поздно.

– Так это… это был ваш голос?

– Я жил вместе с ними, временно перебрался из Гатчины. Нужно было присматривать за Светой – она, как вы понимаете, была в шоке после смерти матери, носить передачи в больницу, ухаживать за вашим отцом… Евгений Юрьевич собирался написать вам письмо, но первые несколько дней не мог себя заставить сесть за пишущую машинку. Повторял, словно уговаривая сам себя: «Я должен собраться с мыслями, должен ей всё объяснить…» Он понимал, что вы переживаете из-за того, что ваша переписка неожиданно прервалась, к тому же от вас за это время пришло несколько писем, включая то, где вы рассказали о своем желании взять девочку из интерната. Евгений Юрьевич очень разволновался, я даже пожалел, что передал ему письма, предварительно их не прочитав. У меня, разумеется, нет привычки читать чужие письма, но…

– Дальше. Что было дальше?

– Второго апреля Евгений Юрьевич попросил меня позвонить в общежитие, он хотел не только поздравить вас с днем рождения, но и объяснить причину столь длительного молчания. Телефонную книгу Таёжного негде было взять, но мне все же удалось раздобыть номер. Я звонил несколько раз, и каждый раз мне отвечали, что вы уехали с агитбригадой и еще не вернулись. Тогда, уже под вечер, Евгений Юрьевич, несмотря на слабость и плохое самочувствие, сел за машинку и стал печатать письмо.

– Почему я его не получила?

– Потому что ваш отец его не закончил. – Виктор Сергеевич вынул из кармана сложенный пополам лист бумаги и протянул мне. – Вот оно.

Я развернула лист и увидела знакомые машинописные строчки – их невозможно было спутать ни с какими другими. Глаза выхватили строчку: «С днем рождения, солнышко!..», а потом я стала читать с самого начала.

Здравствуй, Зоя!

Прости за то, что пропал так надолго. Но кое-что случилось… нечто очень плохое… Если кратко: я снова вдовец. Ира, моя любимая Ира, погибла.

И виноват в ее смерти я.

Мы возвращались от друзей, с их дачи под Тосно. Света осталась дома – готовилась к контрольной. Авария случилась на въезде в город. Лобовое столкновение с КамАЗом. Я должен был его пропустить, но дорога была скользкая, и светофор… Ну вот, я пытаюсь оправдываться. На самом деле дорога ни при чем – я просто отвлекся. Услышал Ирин крик, крутанул руль… но было поздно. Этот крик до сих пор стоит в моих ушах. Я никогда его не забуду.

Не следовало мне жениться на Ире. Я приношу своим женам смерть. В том, что твоя мама погибла, тоже ведь я виноват, и ты об этом знаешь. Я должен был встретить Марину в тот вечер, но тоже отвлекся. Мне позвонил приятель, и, вместо того чтобы поскорее закончить разговор, я из вежливости этого не сделал, и ведь болтали-то мы о каких-то пустяках… впрочем, что толку об этом теперь говорить. Достаточно того, что из-за меня Света осталась круглой сиротой. Виктор, Ирин брат, оформляет опеку, и как только бумаги будут готовы, увезет Свету обратно в Гатчину.

И я останусь совсем один.

Пожалуйста, не подумай, что я прошу тебя вернуться! Я знаю, что у тебя своя жизнь, ты занимаешься интересным и любимым делом, обрела новых друзей, а теперь вот решила стать приемной мамой девочке, которая, как ты говоришь, очень на тебя похожа. Узнав об этом, я вначале расстроился. Даже не столько расстроился, сколько испугался за тебя, сумеешь ли ты справиться с такой ответственностью, ведь это очень серьезно – ребенок из интерната, но, судя по всему, ты приняла твердое решение, а значит, так тому и быть. Получается, я скоро стану приемным дедушкой.

Чуть не забыл о главном. От лекарств мысли путаются и память подводит…

С днем рождения, солнышко!

Как бы я хотел обнять тебя в этот день, пожелать тебе всего наилучшего, подарить розы – я ведь всегда в этот день дарил тебе розы, хотя их и нелегко достать в Ленинграде в это время года. Надеюсь снова это сделать, если на свой следующий день рождения ты вместе с девочкой приле…

На этом письмо обрывалось.

Я подняла вопросительный взгляд на Виктора Сергеевича, и он кивнул:

– Он не успел дописать – потерял сознание.

Я был в соседней комнате, помогал Свете с уроками. Услышал грохот падающего тела… Случилось то, о чем перед выпиской предупреждал врач – повторный инфаркт. Евгений Юрьевич впал в кому и умер через пять дней, седьмого апреля.

– Но сегодня двадцать третье. Почему вы мне не сообщили? Почему не позвонили сюда? У вас ведь был телефон, я могла успеть, могла попрощаться с ним, пока он был жив!

– Вас не пустили бы в реанимацию. И фактически он уже не был жив, кома – это…

– Но я могла, по крайней мере, успеть на его похороны!

В этот момент я наконец начала плакать.

Шлюзы прорвало – слезы хлынули потоком. Меня не столько потрясла смерть отца, сколько осознание того, что в тот день, когда его хоронили, я предавалась счастливым мечтам о скорой свадьбе, целовалась с Рустамом, обсуждала с портнихой фасон платья, гуляла со Снежаной, смеялась с Ниной… Отца опускали в могилу, а я ни о чем не подозревала, не было ни дурных предчувствий, ни предзнаменований, притом что от него уже три месяца не было писем, а я так и не взяла на себя труд выяснить, в чем дело.

Ненависть к себе, своему легкомыслию и эгоизму, требовала выхода. И я возненавидела человека, который сидел рядом и пытался всунуть мне в руку носовой платок, возненавидела так сильно, что оттолкнула его руку, вскочила и выкрикнула:

– Почему, черт возьми, вы не сообщили раньше?!

– Тише, Зоя. Пожалуйста, успокойтесь. Понимаю, в каком вы состоянии, и…

– Это вряд ли.

– Вам придется поверить, что я понимаю. Во-первых, мы с Ирой рано потеряли обоих родителей, во-вторых, я психотерапевт по профессии и знаю, что вы сейчас испытываете: боль, шок, злость на себя и на…

– Ответьте на мой вопрос.

– В том-то и дело, что однозначного ответа нет. Вы снова не поверите, если я скажу, что просто не смог себя заставить. Позвонить вам и сообщить по телефону… Пока Евгений Юрьевич находился в коме, оставалась надежда, что он выкарабкается, хотя шансы были ничтожны. А когда он умер… – Виктор Сергеевич провел ладонями по лицу, словно снимал невидимую паутину. – Знаете, Зоя, я на тот момент впал в такую чудовищную апатию, так устал от всего… у меня внутри словно лампочку выключили, я погрузился в беспроглядную тьму. Единственный человек, о котором я еще был способен думать, – это Света. Я всерьез опасался за ее психику. Она могла не выдержать этого очередного удара. Если уж меня все это подкосило, представляете, каково было девочке-подростку? Первые несколько дней после похорон я практически не помню. Я что-то делал, безусловно, все эти дни был занят, но, если спросите – чем именно, не смогу ответить. Только к концу недели я вспомнил про вас. И почему-то подумал, что ваша тетя вам уже сообщила. А когда выяснилось, что вы по-прежнему ничего не знаете, решил сам сюда приехать. Такие вещи не сообщают телеграммой или по телефону. Точнее, сообщают, но только чужим, и это должно быть ужасно для получателя, я сам в свое время получил такую телеграмму о смерти мамы, когда находился на практике в другом городе, поэтому я знаю, что говорю, Зоя.

Как ни хотелось мне внушить себе обратное, я не сомневалась, что этот человек говорит правду. Дело было не только в выражении его лица – теперь оно было не отстраненным, а виноватым, расстроенным, сочувствующим. Я поймала его взгляд, всего лишь один взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы ненависть, которая жгла меня изнутри, прошла так же внезапно, как появилась.

Я поняла, что в том, что сделал Виктор Сергеевич, как ни парадоксально, нет его вины. Есть лишь цепочка обстоятельств – ужасных, нелепых, обидных, не зависящих от нас обстоятельств.

– Подъезжая к станции Карабула, я боялся, что мы с вами могли разминуться. Что когда я летел из Ленинграда в Красноярск, вы в этот момент летели в обратном направлении. Вдруг ваша тетя вам все-таки позвонила? Или предчувствие заставило вас купить билет?.. Я приехал сегодня рано утром, еще не было шести. Три часа провел в зале ожидания. В девять утра стоял напротив вашего общежития. Вы прошли мимо и не обратили на меня внимания. Потом я долго гулял по поселку. Пытался заставить себя войти в стационар и попросить позвать вас. В тот момент, когда я услышал ваши шаги в коридоре, первым моим порывом было выбраться через окно – видите, я даже успел его открыть – и убежать, потому что я все-таки трус, Зоя, самый обычный трус.

– Где он похоронен?

В глазах Виктора Сергеевича мелькнуло… нет, не облегчение. Но что-то близкое к нему. Словно до этого он боялся, что я не смогу взять себя в руки и ему придется вести себя со мной как доктору с пациентом, но после моего вопроса понял, что с этой минуты мы можем общаться без криков, упреков и слез.

– На Богословском кладбище.

– Там же, где и мама…

– Ваши родители лежат рядом, таково было желание Евгения Юрьевича, оно было прописано в завещании, которое он составил, когда вышел из больницы. Иру я похоронил в Гатчине, рядом с могилой ее первого мужа. Кстати, Евгений Юрьевич завещал всё вам: и имущество, и права на интеллектуальную собственность. Я приехал в том числе затем, чтобы…

– Не надо! Пожалуйста, не надо сейчас об этом говорить.

– Извините, Зоя, вы правы.

– Когда вы возвращаетесь в Ленинград?

– У меня билет из Красноярска на послезавтра.

– Я полечу с вами.

– Тогда нам нужно выехать завтра, чтобы приехать в Красноярск заранее и успеть купить вам билет на тот же рейс. Вы сможете договориться на работе?

– Да. Смогу.

– Тогда встречаемся завтра утром на станции Карабула. – Виктор Сергеевич подошел ко мне, взял за руку и слегка сжал. – Вы мужественный человек, Зоя. Я восхищаюсь вашей выдержкой.

Он ушел, и я осталась один на один со своим горем. Оно не было всепоглощающим – я вполне отдавала себе в этом отчет. Оно было ужасным в своей неожиданности и необратимости, но не всепоглощающим. Я могла мыслить, дышать и двигаться, а значит, не страдала так сильно, как должна была бы страдать.

Настоящее, осознанное горе пришло позже: в тот момент, когда я прикоснулась к могильной плите своего отца.

Мне многое пришлось успеть сделать за остаток этого дня: выплакаться на груди Рустама, написать заявление на отпуск по личным обстоятельствам, увидеться со Снежаной, поговорить с Николаем Александровичем, объясниться с Ниной. Она заявила, что не выйдет замуж, пока я не вернусь. Всерьез вознамерилась перенести дату свадьбы на май (подумаешь, примета!), но я велела ей не глупить и просто найти новую свидетельницу, а какой красивой невестой она была, я увижу на фотографиях, когда вернусь.

Рустам предлагал меня сопровождать, но я отказалась. Мне проще было проделать весь этот путь одной. Рустам все понял и не обиделся. Он не спросил, успею ли я вернуться к нашей свадьбе – это был бы ненужный, неуместный вопрос. И я была ему за это благодарна.

Сидя в купе рядом с Виктором Сергеевичем и ожидая отправления поезда, я вглядывалась в лица людей, стоявших на платформе и махавших мне на прощание.

Рустам, Снежана, Нина, Фаина Кузьминична, Глафира Петровна…

Я любила их, любила всем сердцем.

Я возвращалась в город, который отпустил меня так легко, словно ничуть во мне не нуждался. Я возвращалась, чтобы отдать дань памяти двум самым близким мне людям и после этого снова вернуться – теперь уже насовсем.

Вернуться домой.