Я проснулась от стука в дверь. Спросонья ничего не поняла – в комнате было темно. Нашарив выключатель, включила торшер и посмотрела на часы. Без четверти восемь. Кому я понадобилась в субботнюю рань?

Потом я сообразила, что это может быть вызов в приемный покой. Запутавшись в одеяле, кое-как выбралась из постели, добежала до двери и распахнула ее.

– Зойка! – Нина сгребла меня в охапку и стиснула в объятиях. – Роберт мне предложение сделал!

– Пусти, задушишь! – Я попыталась отцепить ее руки от шеи.

Она ослабила хватку, и я втащила ее в комнату.

– Ты вообще на часы смотрела?

– Успеешь выспаться, суббота длинная. Ты слышала, что я сказала?

– Роберт тебе предложение сде… Что? Ты серьезно?

– Серьезней не бывает! Я только что от него. Он хочет всех друзей и родственников из Таганрога на свадьбу пригласить. В Богучанах решили отмечать, «Улыбка» такое количество гостей не вместит. С моей стороны тоже будет много народу, и родители, и общежитские… Ой, Зойка, я прямо как в лихорадке, сердце из груди выпрыгивает!

– Сядь. Успокойся. Налить воды?

– Ты мне лучше шампанского налей!

– Нет у меня шампанского. Не держу я его в холодильнике.

– Тогда давай воду.

Я протянула Нине кружку. Она жадно выпила и сказала:

– Ты свидетельницей будешь. А свидетелем – друг Роберта, Дима. Кстати, холостой!

– И когда свадьба? – спросила я, проигнорировав Нинин намек.

– Наверно, в конце апреля. В понедельник пойдем заявление подавать. Раньше вряд ли распишут, я ведь не беременна, тьфу-тьфу. Главное, не в мае. Я, конечно, не суеверная, но все-таки.

– Сколько вы знакомы? Месяц или даже меньше?

– Вот всегда ты так! – обиделась Нина. – Вместо того чтобы поздравить…

– Я тебя поздравляю.

– Ага, с таким выражением лица!

– Ну ладно, извини. Я правда за тебя рада. Просто еще не проснулась. Давай кофе выпьем, у меня растворимый остался. Сейчас чайник поставлю. Ты голодная? Могу бутерброды сделать.

Я двигалась по комнате, пытаясь скрыть шок от новости, которой огорошила меня Нина.

С одной стороны, я действительно была за нее рада, с другой – боялась, что она слишком торопится, ведь за месяц нельзя узнать человека настолько хорошо, чтобы создать с ним семью. И было еще кое-что, неожиданно неприятное, чего я от себя не ожидала… противная червоточинка, похожая на зависть, хотя делить нам с Ниной было нечего и завидовать, в общем, тоже было нечему.

Пока я делала бутерброды, Нина эмоционально делилась своей радостью, в подробностях описывая, как именно Роберт сделал ей предложение, как это застало ее врасплох и как она едва не завопила от радости, ведь она так сильно его любит.

– Знаешь, а я тоже замуж выхожу, – неожиданно сказала я.

Нина поперхнулась кофе и закашлялась. Я постучала ее по спине, хотя больше всего мне в этот момент хотелось постучать себя – только по голове.

Ну кто меня за язык тянул?! Ведь я еще ничего не решила.

– Зойка! – ахнула Нина. – Неужели за Вахидова?

Я кивнула и отвернулась, чтобы скрыть досаду и смущение.

– Наконец-то! – Нина подскочила ко мне и снова стиснула в объятиях. – Ну нет, на этот раз не вырвешься. Дай я тебя поцелую! Сегодня двойной праздник получается. Вечером отметим. С шампанским, уже без шуток.

– Нина, хватит меня обнимать, я не твой Роберт.

– Вы почему так долго тянули? Да еще поссорились, с Нового года друг с другом не разговаривали. Или это вы так шифровались? А сами всё это время…

– Мы это потом обсудим. Лучше скажи, где вы будете жить после свадьбы? Роберт, ты говорила, тоже в общежитии живет.

– Ему комнату обещали в семейном, сразу как женится. Эх, не иметь мне, видно, своего угла, век буду по общагам мотаться! – Нина рассмеялась.

Она буквально излучала счастье, чего нельзя было сказать обо мне.

Я злилась на себя, на свой язык, который опережал мысли. Нину бесполезно было просить хранить в секрете то, что я имела глупость ей сообщить. Уже сегодня о нашей с Вахидовым помолвке будет знать все общежитие. Надо его предупредить, чтобы расспросы коллег не стали для него неприятной неожиданностью.

А если мне принять его предложение? Как говорится, лучше быть, чем слыть. По крайней мере, не придется объяснять всем любопытствующим, почему свадьба в итоге не состоится.

Но как же неизбежный развод, который фактически поставит крест на моей личной жизни?.. Я совершенно не понимала, что мне делать.

Выпроводив Нину, я привела себя в порядок, спустилась на первый этаж и постучалась к Вахидову. Он не ответил; дверь оказалась заперта. «Наверное, на дежурстве, – решила я. – Пойду в приемный покой». Откладывать разговор до завтра не хотелось, слухи по общежитию распространялись со скоростью пожара.

К тому же мне в любом случае нужно было заглянуть в инфекционный бокс, чтобы проверить состояние больного со среднетяжелой формой менингита.

Однако в стационаре Вахидова не оказалось. Травматолог Виталий Тарасов, занявший место Мартынюка, сказал, что Рустам будет дежурить завтра, а сегодня – его очередь. Убедившись, что за ночь больному не стало хуже, я переоделась и вышла через двери приемного покоя во двор, где обычно стояли машины скорой помощи, но сейчас обе бригады были на вызовах.

Мысль позвонить отцу пришла спонтанно и, как это часто бывает с внезапными мыслями, послужила руководством к действию.

От него по-прежнему не было вестей, хотя он уже должен был не только получить мое письмо, в котором я сообщала о решении удочерить Снежану, но и прислать ответ. Попытка дозвониться две недели назад оказалась неудачной. Тогда тоже была суббота, но поскольку я звонила в полдень (по Москве), неудивительно, что дома никого не оказалось. Сейчас в Ленинграде было восемь утра. Рановато для звонка, но я все равно решила попытаться.

В дверях почты я неожиданно столкнулась с Вахидовым.

– Рустам, нам надо поговорить. Вы будете дома в течение часа?

– Конечно, заходите, – растерянно ответил он и торопливо сбежал по ступенькам.

Когда телефонистка крикнула: «Ленинград, первая кабинка!», я вздрогнула и огляделась, словно кто-то еще, кроме меня, мог заказать переговоры с Ленинградом. Потом поняла, что вызывают меня, и на ватных ногах направилась к кабинке. Сняла трубку, прижала ее к уху и сказала внезапно севшим голосом:

– Алло.

Ответом была тишина, нарушаемая треском и шипением.

– Алло! – повторила я, напрягая голосовые связки.

– Алло, – повторило эхо и добавило голосом девочки-подростка: – Кто это? Вас не слышно.

Я не сразу осознала, что мне действительно ответили, а когда поняла, кто снял трубку, торопливо произнесла:

– Света? Это ведь Света, да? Позови, пожалуйста, Евгения Юрьевича. Он дома?

– Кто это? – повторила девочка. – Кто говорит?

– Зоя. Из Таёжного.

– Кто там, Света? – донесся далекий мужской голос, еще больше, чем голос девочки, искаженный помехами на линии.

– Зоя из Таёжного.

Я услышала, как отец, не выходя из комнаты (телефон стоял в коридоре) резко сказал:

– Повесь трубку!

Раздались короткие гудки.

Я вышла из кабинки и подошла к окошку телефонистки.

– Вера, разговор с Ленинградом прервался!

– Зоя Евгеньевна, там трубку повесили.

– Вы уверены? Может, помехи на линии?

– Разъединение из-за помех по-другому происходит. Вы можете снова заказать разговор.

– Нет… Нет, спасибо.

Я отошла от окошка, ощущая на себе сочувственно-любопытствующий Верин взгляд. Произошедшее не укладывалось в голове.

Отец просто не мог произнести эти слова. Он не мог не захотеть поговорить со мной.

И тем не менее он это сделал.

Я не помнила, как дошла до общежития. Поднялась к себе, села в кресло и, глядя в одну точку, все думала, думала, без конца гоняя в голове одну и ту же мысль.

Отец не захотел со мной говорить.

Самое ужасное, что это нельзя было списать на недоразумение. Зоя из Таёжного – тут невозможно ошибиться, принять звонившего за кого-то другого. И хотя голос прозвучал издалека, тон я расслышала прекрасно: растерянный… Сердитый.

Самое лучшее, что я могла сделать, – перестать об этом думать. Наверняка была причина, по которой отец не захотел (или не смог) подойти к телефону. Несомненно, он все объяснит в письме. Теперь он просто не может не написать.

Возможно, отец оказался не готов к тому, чтобы услышать мой голос, мы ведь не договаривались, что я позвоню. Возможно, он рассердился на меня за решение взять девочку из коррекционного интерната – решение, которое могло показаться ему безрассудным, необдуманным. Возможно, у него проблемы на работе или он поссорился с женой и мой звонок оказался некстати. Да мало ли причин?..

Вспомнив, что надо зайти к Рустаму, я поднялась с кресла и вышла из комнаты. Если ему требовалось куда-то уйти, нехорошо было заставлять его ждать. Да и вопрос с регистрацией брака следовало решить поскорее, чтобы уложиться в отпущенные директором интерната две недели.

На этот раз дверь оказалась приоткрыта. Я просунула в нее голову и спросила:

– Можно?

– Да, Зоя, заходите, – после небольшой заминки ответил Вахидов.

Выражение его лица было растерянным. Словно он получил известие, выбившее его из колеи. Я хотела спросить, что случилось, когда увидела на столе вскрытый конверт со штемпелем заказного отправления. Вот зачем он ходил на почту.

– Письмо получили?

Проследив за моим взглядом, Вахидов кивнул, взял конверт, скомкал и сунул в карман.

– От отца?

– Нет.

– От родственников из Ташкента?

– Вы, кажется, хотели со мной поговорить?

– Это может подождать. Я могу зайти попозже, когда вы…

– Лучше сейчас! – резко перебил Вахидов. – Говорите.

Меня покоробил его тон. Совсем не так он говорил со мной в среду.

При других обстоятельствах я бы развернулась и ушла, но сейчас поговорить с ним было в моих интересах, поэтому я сделала вид, что не замечаю его настроения.

– Я пришла, чтобы дать ответ на ваше предложение.

– Какое предложение?

Вероятно, на моем лице отразилось изумление, потому что Вахидов поспешно сказал:

– Ах да, конечно… Что вы решили?

– Я согласна.

Я почувствовала, что краснею, и сбивчиво добавила:

– Если бы не обстоятельства, я бы, разумеется, не воспользовалась… У меня есть всего две недели, а потом Снежану переведут в детский дом, и тогда придется начинать заново. С тамошним директором я незнакома, и…

Вахидов молчал, даже не пытаясь прервать поток моих сбивчивых объяснений. Мне это показалось странным, и я тоже умолкла.

Что-то было не так.

«Он передумал», – подсказал внутренний голос.

– Вы передумали? – прямо спросила я.

Лицо Вахидова сморщилось, как от зубной боли.

– Это письмо… – пробормотал он, отвернувшись. – Оно от Вали, моей бывшей жены.

Что-то ухнуло у меня в груди. Ухнуло и упало к ногам.

– Она хочет вернуться? – догадалась я.

– Да. Пишет, что не может забыть… что только сейчас поняла, как сильно меня любит… Спрашивает, по-прежнему ли я один или встретил кого-то. И не можем ли мы начать сначала. Она готова вернуться в Таёжный. Даже не предлагает мне переехать в Ленинград, хотя работает в многопрофильной больнице, где наверняка есть вакансия анестезиолога.

– И что же вы? – тихо спросила я.

– Я не ожидал… Был уверен, что Валя вышла замуж, она писала мне еще в том году, что встретила мужчину… – Вахидов растерянно взъерошил волосы.

– Напишите ей, что тоже ее любите. Вы ведь хотели, чтобы она вернулась, ваше желание исполняется. К тому же вы весьма кстати получили ордер. Будете ждать Валю в новой квартире.

– Да, – растерянно отозвался Вахидов, словно думал о чем-то другом. – Да…

– Разумеется, наша договоренность отменяется. – Я храбро улыбнулась. – Видите, как хорошо, что мы не успели расписаться. Пришлось бы срочно идти разводиться.

– Да… – повторил Вахидов, не глядя на меня.

– Поздравляю, Рустам. Вы заслужили счастье.

Я открыла дверь и вышла в коридор.

– Зоя! – крикнул Вахидов. – Зоя, подождите.

Я помотала головой, словно он мог меня видеть, и ненадолго зажмурилась, удерживая рвущиеся наружу слезы, а потом, стараясь не сорваться на бег, быстро направилась к вестибюлю.

Клавдии Прокопьевны за конторкой не было. Повинуясь импульсу, я подошла к телефону и набрала домашний номер Фаины Кузьминичны, который помнила наизусть.

Она ответила после первого гудка.

– Доктор Тобольская слушает.

– Фаина Кузьминична, добрый день.

– Здравствуйте, Зоя Евгеньевна! Вот только сейчас о вас вспоминала. Что с вашим голосом? Вы чем-то расстроены?

– Всё в порядке. Я звоню сказать, что согласна прописаться во флигель.

– Замечательно. В понедельник с утра схожу в сельсовет, чтобы решить вопрос с вашей пропиской. Зайдете к нам на чай? Или можем вместе поужинать.

– Спасибо, Фаина Кузьминична, не сегодня. Сегодня я… у меня… в общем, не смогу.

– Тогда завтра?

– Да, хорошо… Я еще позвоню.

Я дала отбой, испугавшись, что разрыдаюсь прямо в трубку.

В ту минуту, когда Рустам сообщил о возвращении Вали, я наконец осознала, что люблю его. Что все это время я обманывала себя, выдавая истинное, глубокое чувство за дружбу – безопасную, удобную, ни к чему не обязывающую. Нина неоднократно советовала, чтобы я не упустила Рустама, потому что он замечательный и идеально мне подходит, и даже Фаина Кузьминична прямо сказала об этом в тот день, когда я пришла сообщить ей о предложении Головко назначить меня завотделением. Но я была слепа и глуха; я не видела очевидного и не слышала голос разума, потому что все это время боялась нового чувства, бежала от него, зажмурив глаза и заткнув уши.

Я не ответила согласием на предложение Рустама о фиктивном браке не из-за уязвленной гордости, а из страха, что, если мы будем жить вместе, я не смогу устоять перед искушением новой любви. Я понимала, что нравлюсь ему, видела выражение его глаз, которое невозможно было принять за что-то другое… Он, как и я, стоял на пороге большого чувства, требовалась лишь искра, чтобы это чувство вспыхнуло огнем.

Валино письмо было подобно ведру холодной воды, выплеснутому на разгорающееся пламя.

Закрывшись в своей комнате, я предалась отчаянию, плача в подушку, чтобы никто не услышал. Устав от рыданий, забылась сном, но и во сне меня преследовал образ Рустама, который становился все меньше, пока, наконец, не исчез совсем.

В понедельник после обеда я отправилась в опеку подавать заявление на удочерение.

Накануне мы со Снежаной виделись. Каким бальзамом на душу стала для меня эта встреча! После обиды, нанесенной отцом, после известия, что Рустам возвращается к бывшей жене, как отрадно было обнять малышку, которая вскоре станет называть меня мамой!

Около часа мы провели в игровой, а потом гуляли во дворе, болтая обо всем на свете, привыкая к тому, что скоро постоянно будем вместе. Снежана оказалась разговорчивым и любознательным ребенком, доверчивым и ласковым. Ее рука, благодаря лечебной гимнастике и физиотерапии, быстро восстанавливалась. С шеей дело шло медленнее, но я не сомневалась, что рано или поздно мы справимся и с этим недугом. Когда пришло время мне уходить, Снежана заплакала, но я заверила ее, что приду снова, что больше ее не оставлю. Когда ее уводили от калитки, у меня сердце разрывалось от боли. Она оборачивалась, искала меня глазами, так что в конце концов воспитательница крикнула мне, чтобы я уходила. Я повиновалась, но ноги сами вернули меня к калитке; я увидела, лишь как мелькнуло на крыльце Снежанино пальтишко, а потом дверь захлопнулась.

Я была записана на 15:30, но, как это часто бывает, очередь после обеда задержалась, так что я попала в кабинет инспектора по усыновлению в начале пятого. Все шло хорошо, пока инспектор не протянула мне список документов, обязательных к предоставлению.

В списке, помимо справок от терапевта, психиатра и нарколога, справки о доходах, справки о месте проживания и характеристики с места работы, значилась характеристика из райкома.

– А пункт семь обязателен?

– Здесь все обязательно. Вы же состоите в ВЛКСМ?

– Да, но только до пятницы. Второго апреля мне исполняется двадцать восемь.

– Но ведь еще не исполнилось! – резонно заметила инспектор. – В любом случае, если гражданин на момент подачи заявления об усыновлении не вступил в партию, характеристика предоставляется в течение года с момента его выхода из рядов ВЛКСМ.

– Понятно…

– Да что в этом сложного? Райком в этом же здании. Идите прямо сейчас и возьмите характеристику.

Если бы это было так просто! Если бы инспектор знала…

После заседания, на котором мне пришлось оправдываться перед комсомольским активом, мы с Дедовым больше не виделись. Удовлетворившись моим публичным унижением, он потерял ко мне интерес. Я знала, что нам в любом случае придется встретиться, когда я приду сдавать комсомольский билет. Но одно дело – сдать билет, и совсем другое – запросить характеристику, от которой будет зависеть, отдадут мне Снежану или нет.

Выйдя из сельсовета, я завернула за угол, прошла несколько метров и вошла в вестибюль райкома. Сдала верхнюю одежду в гардероб и направилась к кабинету Дедова. У двери замедлила шаг, постояла немного, а потом заставила себя повернуть дверную ручку.

Дедов сидел за столом и разговаривал с коренастым, коротко стриженным парнем в расстегнутой болоньевой куртке. Увидев меня, секретарь сбился, нахмурился и сердито закончил:

– Имейте в виду, Румянцев: еще раз выступите зачинщиком драки – положите билет на стол!

– Больше не повторится, товарищ Дедов.

– У нас принято стучать, товарищ Завьялова, – холодно сказал Дедов, когда за Румянцевым закрылась дверь. – Зачем вы пришли?

Я отметила, что он не поздоровался и не предложил сесть – значит, по-прежнему на меня злился. Не самое обнадеживающее начало. Я приготовилась к борьбе и решительно сказала:

– Товарищ Дедов, мне нужна характеристика по месту требования.

– Откуда запрос? – холодно уточнил он.

– Из органа опеки и попечительства.

– С какой целью?

– Я хочу удочерить ребенка.

Дедов выпрямился на стуле и устремил на меня удивленный взгляд.

– Что-что вы хотите сделать?

– Удочерить ребенка, – твердо повторила я. – Девочку из нашего интерната.

– Умственно отсталую?

Я не ответила. Этот вопрос не имел отношения к написанию характеристики.

– Товарищ Завьялова, вы, по-видимому, сами недалеко ушли от подопечной интерната, если явились сюда с таким заявлением.

– Что не так с моим заявлением?

– Присядьте, – снизошел Дедов.

Я села, продолжая спокойно смотреть на него, хотя внутри меня бурлила ненависть.

– Вот список документов на удочерение. Если не верите, позвоните инспектору Савиной.

Дедов скользнул взглядом по списку, который я положила перед ним на стол, и спросил:

– Зачем вам это нужно?

– Вы имеете в виду, почему я хочу взять ребенка из интерната?

– Да, товарищ Завьялова, именно это я имел в виду! Незачем перефразировать мои вопросы, если их смысл вам понятен.

– Я увидела эту девочку, когда приходила ее лечить, и поняла, что мы должны быть вместе.

– И вы хотите, чтобы я поверил в эту чушь?

– Я не прошу вас мне верить. Я прошу выдать характеристику.

– Вы либо отчаянно смелы, либо до крайности самоуверенны, полагая, что характеристика за моей подписью удовлетворит органы опеки.

– По вашим словам, я плохая комсомолка? Тот случай в декабре – мой единственный проступок. Разве с тех пор я нарушала Устав ВЛКСМ? Если да – объясните, в чем именно состоит нарушение. В противном случае у вас нет оснований для составления плохой характеристики.

Некоторое время Дедов молча изучал мое лицо, о чем-то размышляя, что-то прикидывая. Пауза затягивалась, но я не собиралась нарушать ее первой. Следующий ход был за ним.

– Вы правы, – наконец произнес секретарь райкома, – оснований для плохой характеристики у меня нет. Ни в чем плохом вы с того дня действительно не были замечены. – Он сделал секундную паузу. – Как и в хорошем.

Я ждала, догадываясь, что он собирается сказать дальше.

– Вы живете в Таёжном почти год, и за это время ничего не сделали на благо комсомольской ячейки. Не посетили ни одного собрания, не участвовали ни в одном субботнике, не выполняли общественных поручений, не занимались агитацией среди молодежи…

– На самом деле, товарищ Дедов, я участвовала во всех субботниках, только не с комсомольцами, а со своими коллегами. Что касается общественных поручений, сложно найти в стационаре более активного и деятельного сотрудника, чем я. Возможно, вы не в курсе, что я написала методичку по медицинскому ликбезу для населения, которая по решению здравотдела была выпущена дополнительным тиражом и распространена по всему Богучанскому району. А послезавтра стартует движение агитбригады по медликбезу, в котором я планирую принять самое активное участие. Агитацией молодежи я действительно не занималась, по причине ненормированной рабочей недели, но ведь это, если не ошибаюсь, зона ответственности комсомольского актива. Вы вправе написать характеристику, какую сочтете нужным, но тогда мне придется обратиться в обком комсомола. – Я помолчала и добавила с плохо скрываемым торжеством: – Я не прошу вас петь мне дифирамбы, товарищ Дедов. Меня вполне устроит стандартная характеристика, которая пишется в таких случаях.

Во время моего монолога секретарь райкома то бледнел, то краснел, то порывался что-то сказать, то поджимал губы. Когда я замолчала, он взглянул на меня, как мне показалось, с восхищением и медленно произнес:

– М-да, товарищ Завьялова… Вы далеко пойдете.

– Пусть этим занимаются более целеустремленные. Так вы дадите мне характеристику?

Дедов вынул из ящика бланк, взял ручку и стал писать. Поставив дату и подпись, он протянул мне характеристику. Я внимательно ее прочла и искренне сказала:

– Спасибо, Сергей Иванович.

– В эту пятницу вы будете автоматически исключены из ВЛКСМ. Я должен вас спросить…

– Можете не спрашивать. Я не собираюсь вступать в партию.

– Когда вы становились на комсомольский учет, то утверждали обратное.

– С тех пор кое-что изменилось.

– Не думайте, что главврач оставит вас в покое по этому вопросу. Есть разнарядка на стационар по количеству партийных, и эта разнарядка на данный момент не выполнена.

Я аккуратно сложила характеристику, убрала в сумочку и поднялась.

– Всего хорошего, товарищ Дедов. Я приду в пятницу, чтобы сдать билет.

В семь часов, закончив работу на отделении, я поднялась к Фаине Кузьминичне, чтобы узнать, удачно ли она сходила в сельсовет по поводу прописки.

– Присаживайтесь, Зоя Евгеньевна. Вынуждена сообщить вам не самую приятную новость. Снежану не получится прописать во флигеле. Как оказалось, флигель тоже ведомственный, то есть имеет тот же статус, что и общежитие.

Я ошеломленно молчала.

– За одиннадцать лет, что я там живу, ни разу не озаботилась этим вопросом, – главврач сокрушенно покачала головой. – Да и зачем, собственно? У меня и у Глафиры Петровны есть прописка и дом со всеми удобствами, а что еще нам нужно?.. Мне несколько раз предлагали отдельную квартиру, но я отказывалась, нам не дали бы общую на двоих, мы ведь не родственницы, а тесниться в однокомнатной, после флигеля, сами понимаете…

– Понимаю, – машинально сказала я, не особо вникая в смысл ее слов.

– Разумеется, сами вы можете к нам прописаться, но имеет ли это смысл без Снежаны?

– Не имеет.

– Не расстраивайтесь, Зоя Евгеньевна. Мы что-нибудь придумаем. Найдем выход.

– Да, найдем.

– Мне очень жаль, что я вас расстроила. Я, признаться, тянула с самого утра, не знала, как вам сообщить…

– Ничего. Спасибо, Фаина Кузьминична.

Я вышла из кабинета с ощущением полнейшего опустошения. У меня не осталось сил бороться. Кто-то наверху очень не хотел, чтобы Снежана стала моей дочерью. Хотя я не верила в бога, меня настолько потрясло это последнее препятствие, возникшее на ровном месте, что я восприняла его как знак свыше, как прямое указание не перекраивать свою и чужую судьбу. Меня только одно огорчало: если бы Фаина Кузьминична не тянула до вечера, а рассказала сразу, мне не пришлось бы идти к Дедову.

Я не сразу пошла домой – отправилась бродить по поселку. Ходила по улицам, мимо закрывшихся до утра магазинов и присутственных мест, мимо домов, в окнах которых горел свет; за занавесками мелькали силуэты людей, пришедших с работы, собиравшихся за столом, чтобы поужинать. Эти люди не подозревали, насколько они счастливы. Счастливы уже одним тем, что имеют возможность видеть друг друга каждый день, целовать своих детей перед сном, вместе проводить выходные и праздники…

Неужели мне суждено остаться одной? Все, кого я любила, уходили. Мама, Матвей, отец… а теперь – Рустам и Снежана. При мысли о Рустаме сердце сжала боль. Я потеряла его по-глупому, упустила свой шанс. Но если его было не вернуть, то за Снежану я вознамерилась бороться до конца. Решение оставить как есть, не идти против судьбы было всего лишь минутной слабостью. Я поняла, что не откажусь от девочки и добьюсь разрешения на ее удочерение.

Когда я вошла в общежитие, часы показывали половину десятого. Я устала, замерзла и проголодалась, но на готовку ужина не было ни сил, ни желания.

С кухни вкусно пахло котлетами. Я торопливо поднялась по лестнице и вошла в комнату. Сегодня она выглядела как-то по-особенному неуютно. Я уходила отсюда утром, будучи уверенной, что вскоре сменю казенное жилище на настоящий дом, а вернулась совершенно в другом настроении, поэтому неудивительно, что комната вызвала такие эмоции, хотя на самом-то деле тут было не так уж плохо, особенно после того, как я обставила ее по своему вкусу и украсила безделушками.

Стук в дверь заставил меня досадливо поморщиться. Если это Нина, с очередными излияниями по поводу своей свадьбы, придется ей зайти в другой раз. Да и ни с кем другим у меня не было желания разговаривать.

Стук повторился, и голос Рустама произнес:

– Зоя, откройте. Я знаю, что вы там. Видел, как вы поднимались по лестнице.

Я встала, открыла дверь и вернулась в кресло, не взглянув на Рустама. Судя по звуку, он отодвинул от стола стул, поставил его поближе к креслу и тоже сел.

– Зоя, я узнал, что Фаина Кузьминична хотела прописать вас с девочкой в своем флигеле, но получила отказ. И я пришел сказать, что мое предложение остается в силе.

Меня словно по лицу хлестнули. Повернувшись к нему, я воскликнула:

– Зачем вы это говорите? Из жалости? Из благородства?

На лице Вахидова вспыхнули недоумение и обида.

– При чем тут благородство? Я действительно хочу…

– Уходите.

– Зоя, позвольте объяснить…

– Рустам, послушайте. – Я сжала подлокотники кресла, словно это могло придать мне решимости. – Вы много для меня сделали. Пожалуй, даже слишком много. И за это я вам буду всегда благодарна. Но вы не можете вечно быть моим спасителем. Вам нужно устраивать свою жизнь. К вам возвращается Валя – это именно то, чего вы хотели и на что надеялись. Воспользуйтесь этим шансом, не упустите его, иначе потом будете жалеть о том, что могли сделать, но не сделали.

– Это всё? – помолчав, уточнил Вахидов.

Я кивнула.

Он встал и вышел, прикрыв за собой дверь.

Мне хотелось вскочить, бежать за ним, просить вернуться, признаться ему в любви, но я лишь сильнее, до боли в пальцах, стиснула подлокотники и сидела так долго, давясь слезами, вновь и вновь мысленно вопрошая, почему я такая дура.

Вместе с Рустамом ушло то единственно возможное, что могло сделать меня по-настоящему счастливой, а я не смогла, не захотела его удержать.