– Николай Харитонович занят, – сухо сказала Раиса Андреевна. – Вам придется подождать.

Приемная начальника здравотдела, как всегда, была полна посетителей. Хотя мне было назначено на определенное время, я не сомневалась, что прожду не менее получаса; всегда находились те, кто попадал на прием вне очереди, по срочным вопросам. Впрочем, торопиться мне было некуда, я отпросилась у Фаины Кузьминичны на весь день, а часы показывали только четверть одиннадцатого.

Был вторник, 23 марта. С момента моей последней встречи со Снежаной прошло десять дней. Мы виделись в тот день, когда я имела неприятную беседу с доктором Марченко. С тех пор я больше не приходила в интернат.

Все эти дни были наполнены переживаниями.

После беседы с Фаиной Кузьминичной я побывала в районном отделе опеки, где получила подтверждение ее словам: в нынешних жилищных условиях Снежану мне не отдадут.

Я не понимала, с чего начинать, как сдвинуть дело с мертвой точки, но больше всего переживала за состояние девочки: как она там? Не плачет ли, привыкла ли к новой обстановке, не обижают ли ее сверстники?

Я регулярно звонила Дарье Геннадьевне, справлялась о ходе лечения. Свою помощь не предлагала – знала, что получу вежливый, но твердый отказ. Тимофеева хотя и неохотно, но все же отвечала на вопросы. Снежана проходит курс физиотерапии, занимается лечебной физкультурой, получает усиленное питание и витамины, Пётр Вениаминович проводит с ней сеансы терапии, так что девочка уже начала говорить и «вливаться в коллектив».

Я не верила бодрым заверениям Тимофеевой. И хотела бы верить, но не могла, понимая, что за такое короткое время даже самый опытный психиатр не способен настолько продвинуться в работе с эмоционально травмированным ребенком.

Проштудировав пособие по детской психологии, я укрепилась в убеждении, что Снежане не место в коррекционном интернате и ее нужно как можно быстрее оттуда забирать.

В последний раз я виделась с Головко накануне Нового года, когда он предложил мне должность завотделением. Тогда я не нашла в себе смелости лично сообщить ему об отказе и передала ответ через секретаря, и вот теперь, ожидая своей очереди, нервничала и не могла сосредоточиться на том главном, ради чего приехала и о чем собиралась просить.

К тому времени, как я вошла в кабинет, от моей решимости ничего не осталось. Момент, когда я посмотрю в глаза начальнику здравотдела, будет решающим. Как-то он меня встретит?..

– Зоя Евгеньевна! – Головко подошел ко мне, пожал руку и увлек к столу для посетителей. – Давненько вас не было! Мы ведь, кажется, виделись в конце декабря?

Я облегченно выдохнула: вроде не сердится. Скорее наоборот, выглядит обрадованным. Неужели и в самом деле не держит обиды?

– Видел вашу фамилию в составе агитбригады. Стартуете на следующей неделе?

– Да, тридцать первого марта.

– Ну, желаю вам успеха.

– Спасибо.

– Буду следить за вашими передвижениями. То есть, конечно, не за вашими лично, а агитбригады. Отдам распоряжение докладывать мне ежедневно. Только боюсь, как бы работа в амбулатории не пострадала.

– Не пострадает, Николай Харитонович. Фаина Кузьминична перекроила расписание таким образом, что на пациентах это почти не скажется. У нас ведь почти по каждой специализации по двое врачей. Кроме невропатолога и…

– Никак камень в мой огород? – перебил Головко, рассмеявшись. – Не можете смириться, что в стационаре только один невропатолог?

– Нет, я вовсе не…

– Ладно, ладно, пошутил. Я сказал, что рад вас видеть? Память никуда не годится.

– Вам нужно срочно показаться невропатологу, – ответно пошутила я.

– Нужно, да времени нет. Так говорил или нет?

– О чем?

– Что я рад вас видеть.

– Не говорили.

– Тогда говорю. Рад. – Начальник здравотдела улыбнулся. – Честно говоря, ждал, что вы появитесь раньше.

– Простите, Николай Харитонович, я должна была лично сообщить вам о том, что отказываюсь от должности, но…

– А, вы про это? – Он махнул рукой. – Забудьте. Хотя я тогда, конечно, рассердился не на шутку. Может, и хорошо, что вы передали через Раису Андреевну, а то наговорил бы вам всякого… Говорите, зачем пожаловали. Вряд ли вы всего лишь зашли поздороваться, пробегая мимо!

– К вам не так-то просто попасть, особенно для того, чтобы просто поздороваться.

– Когда-то вас это не остановило. Помните нашу первую встречу? Как вы ворвались в этот кабинет? Раиса Андреевна до сих пор мне простить не может, что не отправил вас тогда восвояси. У вас что-то случилось? – Начальник здравотдела внезапно посерьезнел.

Я кивнула, ощущая все большую нерешительность.

– У вас неприятности? Вы, часом, не уволиться решили?

– Нет-нет, что вы!

– Это хорошо. Было бы жаль потерять такого врача. Хотя я, конечно, приложил бы все усилия, чтобы вас переубедить. Тогда в чем дело?

– У меня просьба… личного характера. Дело в том, что я решила взять ребенка из Таёжинского интерната.

– Но там ведь все дети, что называется, проблемные.

– Девочка, о которой идет речь, попала туда по ошибке.

– Зоя Евгеньевна, вряд ли в таком серьезном деле, как определение ребенка в коррекционный интернат, возможны ошибки.

– Речь скорее не об ошибке, а о постановке неправильного диагноза. Снежана не страдает умственной неполноценностью. Она пережила эмоциональную травму, последствия которой…

– Переходите к делу, – перебил Головко. – Чем конкретно я могу помочь?

– Отдел опеки не дает разрешения на удочерение. Я проживаю в общежитии для несемейных и в ближайшей перспективе не могу рассчитывать на отдельное жилье. Меня даже на очередь пока не ставили, я ведь меньше года в стационаре работаю.

Я замолчала, собираясь с силами. Просьба, которую я собиралась озвучить, была такой постыдной, что, если бы речь не шла о Снежане, ни за что бы на нее не решилась.

– Николай Харитонович, предлагая мне должность завотделением, вы сказали тогда, что если я переведусь в ЦРБ, то получу отдельную комнату. Может, в больнице есть вакантная должность невропатолога? Или комнаты полагаются только руководящим работникам?

– Так-так. – Головко нахмурился и перевел взгляд на свои руки, словно ему вдруг стало неприятно на меня смотреть. – Правильно ли я понимаю, Зоя Евгеньевна, что вы готовы уйти из стационара, если это поможет решить вопрос с удочерением?

Я еще ниже опустила голову, чувствуя, как полыхают уже не только щеки, но и шея, и уши. В голове метались разрозненные мысли: «Если узнает Фаина Кузьминична… до чего же я докатилась… он сейчас выставит меня вон…».

– Я готова на все, лишь бы мне отдали Снежану, – наконец сказала я ту единственную правду, которую тщетно пыталась удержать в себе.

– Но не настолько же! – Начальник здравотдела вскочил и принялся мерить шагами кабинет, бросая на меня сердитые взгляды. – Вы отказались от перехода на руководящую должность, не желая бросать коллектив и поселок, но не проходит трех месяцев, как вы заявляете, что и на должность обычного невропатолога согласны.

– Тогда я еще не знала, что эта девочка появится в моей жизни.

– Да чем она вас так к себе привязала? – Головко остановился напротив меня и всплеснул руками. – Что в ней такого особенного?

– Снежана очень похожа на меня. Я не хотела вам говорить, Николай Харитонович, это не относится к делу, но раз уж зашла речь… – Я торопливо роняла слова, волнуясь и боясь, что он меня остановит. – Понимаете, она меня вначале за маму приняла, и мы с ее матерью действительно похожи, а сама Снежана – ну просто моя копия в детстве, и она такая несчастная, напуганная, одинокая… У нее после травмы шея кривая и ручка не гнется, непонятно, кто это сделал, а тем, кто работает в интернате, похоже, все равно… Мне даже видеться с ней не дают, доктор Марченко запретил, хотя я ему пыталась объяснить… Я о своих детях не думала, я и с мужем-то развелась потому, что не была к ним готова, а вот увидела Снежану и поняла, что она моя, только моя и больше ничья, не могу я от нее отказаться, понимаете? Не могу!

Спрятав лицо в ладони, я разрыдалась.

– Ну-ну, Зоя Евгеньевна, – растерянно пробормотал товарищ Головко, топчась возле моего стула. – Перестаньте, слышите? Совершенно не выношу женских слез.

Он сунул мне в руку носовой платок и снова стал расхаживать по кабинету.

– Простите… – пробормотала я, промокнув глаза и высморкавшись. – Я не хотела.

– Говорите, у девочки – последствия травмы?

– Да. Их приняли за мышечную дистрофию в больнице, где Снежана на обследовании лежала. Но рентген показал совсем другое.

– Что же, получается, ее били?

– Не знаю. Мать злоупотребляла алкоголем. Меняла сожителей. Само по себе это, конечно, ни о чем не говорит. Но без веской причины родительских прав не лишают.

– Надо бы с этим разобраться, – нахмурившись, сказал Головко. – Нельзя так оставлять.

– Нельзя, Николай Харитонович.

– Ну а сама девочка что говорит по этому поводу?

– Не знаю. Мне не дают ее видеть. Возможно, доктор Марченко знает, он проводит с ней сеансы терапии.

– Хорошо, Зоя Евгеньевна, я разберусь. – Начальник здравотдела вернулся за стол и что-то записал в блокнот. – С жильем помочь не смогу. Даже если бы вы перевелись в ЦРБ. Вы правы, на отдельное жилье могут претендовать только руководящие работники. Да и сгоряча вы это сказали, я уверен. Не бросите вы стационар, особенно после всего, что вы для него сделали. И, пожалуйста, возьмите себя в руки. Невропатолог с расшатанными нервами – это несмешной каламбур.

Проходя через приемную, я старалась прятать лицо, но секретарша все равно заметила мои заплаканные глаза и улыбнулась. Наверно, решила, что Головко хорошенько меня пропесочил.

Я покидала его кабинет в еще более смятенных чувствах, чем входила в него. Начальник здравотдела не только ничем не помог, но даже ни в чем не обнадежил.

Мне предстояло вести битву за Снежану в одиночку, не рассчитывая на чью-то помощь.

Но все оказалось совсем не так, как я предполагала.

Вечером на следующий день я пила чай в своей комнате. Нина снова отсутствовала – ее закружил вихрь нового увлечения, которому она отдалась с присущей ей страстью.

Стук в дверь раздался, когда я наливала себе вторую чашку.

Появление Вахидова оказалось такой неожиданностью, что чайник едва не выпал у меня из рук. В последний раз он был здесь в новогодний вечер, когда уговаривал меня присоединиться к праздничному ужину. С тех пор мы лишь натянуто здоровались при встречах.

– Не помешал? – спросил он будничным тоном, словно ничего не произошло.

– Не помешали, – ответила я, справившись с удивлением. – Хотите чаю?

– Хочу, – ответил Вахидов и сел рядом.

Я налила еще одну чашку, которую всегда держала на столе на случай, если во время чаепития заглянет кто-то из соседок, и поставила перед ним. Придвинула тарелку с печеньем.

– Угощайтесь.

Вахидов взял овсяное печенье, обмакнул в чай и надкусил.

– О, да оно мягкое, совсем свежее! Где вы его достали?

– В булочной. Повезло, обычно оно каменное.

А это не нужно размачивать.

Я даже не пыталась угадать, зачем он пришел: версий не было, ни одной. Странно, но никаких эмоций я тоже не испытывала, хотя радость была бы вполне уместна, учитывая, что я весьма болезненно переживала наш разрыв.

Все мои мысли занимала Снежана, на остальные раздражители я не реагировала.

– Зоя, это правда, что вы хотите взять девочку из интерната? – неожиданно спросил Вахидов.

– Правда. Но откуда вы узнали? Я не говорила никому, кроме… Нина! Я ведь просила ее…

– Я не от Нины узнал.

– А от кого?

– Разве это так важно?

– Да, важно! Ничего ни от кого нельзя скрыть. Что за поселок такой? Все друг за другом следят, а потом обсуждают – кто, что и как, словно заняться больше нечем.

– Да вы не особенно и скрывали. Во всяком случае, на консультацию в отдел опеки сходили вполне открыто. А вчера на весь день отпросились с работы, чтобы съездить в здравотдел, хотя вас туда не вызывали. Как видите, я немножко Шерлок Холмс, – анестезиолог улыбнулся.

– Ну хорошо. Я действительно решила взять ребенка из интерната. Что дальше?

Я понимала, что веду себя некрасиво, особенно если Вахидов пришел с целью наладить прежние отношения. Но нервы у меня определенно расшатались; я с трудом концентрировалась даже на работе, не говоря о бытовых вещах. Долго так продолжаться не могло; я боялась, что совершу врачебную ошибку или переругаюсь со всеми, кто решит задать мне вопрос более личный, нежели дежурное «Как дела?».

– Зоя, во-первых, я хочу извиниться за свое поведение, – сказал Вахидов, подтверждая мое предположение о цели его визита. – Я не должен был так реагировать на… – Он запнулся. – На ту сцену… и вести себя, словно вы меня обидели. Кто бы ни был инициатором объяснения, свидетелем которого я стал, это исключительно ваше личное дело. Сам не понимаю, что на меня нашло. Иногда я веду себя очень глупо. Надеюсь, вы меня простите.

– Извинения принимаются.

– Хорошо. Во-вторых, я хочу вам помочь.

– С удочерением? – уточнила я, почему-то подумав, что у него есть связи в органах опеки и именно таким образом он узнал о моем намерении.

– Да. Вы ведь всерьез это решили?

– Еще как всерьез.

Вахидов вгляделся в мое осунувшееся, бледное лицо с темными кругами под глазами (в последнее время я из-за этого избегала смотреться в зеркало) и осторожно заметил:

– Боюсь, вы не осознаете всей масштабности последствий этого решения.

– Возможно. Но одно я знаю точно: пока Снежана не со мной, я не смогу спокойно жить.

Вахидов кивнул, словно мой ответ его удовлетворил.

– Единственная причина, по которой вам будет отказано в удочерении, заключается в жилищных условиях. Претендовать на их улучшение в ближайшей перспективе вы не можете, а значит, шансы забрать Снежану из интерната практически равны нулю.

– Зачем вы говорите то, что я и без вас отлично знаю?

Мой голос дрогнул, в глазах привычно защипало от слез.

– Затем, что я подвожу к главному.

Вахидов достал из кармана сложенный пополам листок и протянул мне.

– Что это?

– Прочтите.

Я развернула листок. В глаза мне бросилось отпечатанное заглавными буквами слово «ОРДЕР». Я пробежала текст глазами и воскликнула:

– Рустам! Вам дают квартиру? Поздравляю!

– Спасибо, – сдержанно ответил Вахидов. – Дом стоит недалеко от станции Карабула, до стационара почти полчаса пешком. Но он совсем новый, строители неделю назад его сдали. И в квартире не одна, а две комнаты – правда, крошечные, зато отдельные. Из окон виден лес, а поездов почти не слышно. Я, честно говоря, не ожидал так быстро ордер получить. Фаина Кузьминична посодействовала.

– Вы заслужили. Я за вас очень рада!

– Спасибо, – повторил Вахидов и пристально на меня посмотрел. – Вы догадываетесь, зачем я показал вам ордер?

– Не… нет… – Я поспешно положила бумагу на стол, словно от нее исходила опасность.

– Я предлагаю вам выйти за меня замуж – фиктивно, конечно, – и прописаться в этой квартире. Таким образом вы получите не только жилплощадь, но и статус замужней женщины и вам гарантированно отдадут девочку.

Я смотрела на Вахидова, потеряв дар речи. Я пыталась осознать смысл его предложения, но у меня не получалось. Мысли скакали в голове, словно каучуковые мячики.

– Зоя, скажите что-нибудь. А то мы так до ночи просидим, – пошутил Вахидов, хотя его лицо было как никогда серьезным.

– Я не знаю, что сказать. Если вы меня разыгрываете…

– Разумеется, нет.

– Но зачем это вам? Брак, к тому же фиктивный… да еще прописывать не только меня, но и ребенка, которого вы в глаза не видели. Если вы делаете это для того, чтобы загладить свою вину…

– Это какая должна быть вина, чтобы заглаживать ее таким масштабным способом?

– Ну тогда я совершенно не понимаю…

– Мотив не важен. Важен только ваш ответ. Согласны вы или нет.

Постепенно до меня начало доходить, что Вахидов предлагает выход, который я безуспешно пыталась найти. Зарегистрировавшись с ним и прописавшись на его жилплощади, я действительно смогу забрать Снежану из интерната.

Фиктивный брак. Словосочетание было неприятным – острым, словно осколок стекла. В самом этом выражении заключалось нечто оскорбительное. Словно женщина, которой предложили подобный союз, не заслуживала большего.

Я отбросила эту мысль как ненужную. Ничего обидного в предложении Вахидова не было. Наоборот, он поступал благородно. Обретая желаемое, я в то же время оставалась свободной.

Однако было слишком много «если», чтобы я могла вот так, с ходу, принять его предложение.

– Но если вы встретите женщину, на которой захотите жениться уже по-настоящему?

– Тогда мы разведемся. Учитывая отсутствие общих детей – Снежана ведь будет только вашей дочерью, – разведут нас быстро. В любом случае мы заключим брак ненадолго. На год, максимум на два, а потом вы сможете претендовать на собственное жилье. Если, конечно, останетесь в Таёжном, а не решите переехать в Богучаны или в более крупный райцентр.

– Вы всё продумали, да?

– Разумеется. В таких серьезных вопросах мелочей не бывает. Так что, согласны вы или нет?

– Я должна подумать. В любом случае спасибо, что вызвались помочь. Для меня это очень ценно. Особенно если учесть, что желающих помочь не так уж много. Сказать по правде, – я покраснела, – кроме вас никого не нашлось.

– Это потому, что мотивы вашего поступка не совсем понятны. Вас трудно представить в роли матери. Не потому, что вы не замужем, а…

– А потому, что я живу в свое удовольствие и думаю только о себе, да?

– Слишком уж самокритично, но доля правды в ваших словах есть.

– Но вы-то меня понимаете?! – с отчаянием воскликнула я.

– Думаю, да. Вы встретили своего человека. Неважно, что этот человек – маленькая девочка. Любовь с первого взгляда бывает не только между мужчиной и женщиной. Вы увидели, почувствовали и поняли, что не сможете без этого человека жить. Что вы обязаны спасти эту девочку, которая никому не нужна, даже собственной матери. И главное, вы наверняка понимаете, что с ней вас ждет много трудностей, но без нее вам будет еще трудней.

– Да, так и есть.

– Вот поэтому я и хочу вам помочь. А вы, неблагодарная товарищ Завьялова, эту помощь от-вер-га-ете! – Вахидов легонько постучал по моему лбу согнутым пальцем.

– Не отвергаю, а хочу обдумать, – я мягко отвела его руку. – Замужество – это серьезный шаг. Даже фиктивное.

– Да, вот еще что… Если вы согласитесь, никто не должен знать, что это не по-настоящему. Никому не говорите, даже Нине. Особенно – Нине.

– Почему – особенно?

– Потому что она не умеет хранить тайны. Вы сами это знаете, но продолжаете поведывать ей свои секреты.

– Их у меня не так уж много. И они не такие уж важные.

– Как бы то ни было, для всех мы просто женимся. Учитывая, что о нас до Нового года ходили соответствующие слухи, никто не усомнится в искренности наших намерений. Особенно когда мы возьмем ребенка из интерната.

При этих словах у меня защемило сердце. Стало трудно дышать. К глазам вновь подступили слезы. Я не понимала, что со мной. Откуда взялась эта боль. Неужели это была тоска по настоящей, а не придуманной семье, которой у меня, скорее всего, никогда не будет?..

Я встала, подошла к окну и стала смотреть в него, словно на улице происходило нечто любопытное, хотя за стеклом было темно и в тусклом свете фонарей даже стационар почти не просматривался.

– Мне, наверное, лучше уйти? – тихо спросил Вахидов.

Не оборачиваясь, я кивнула. Услышала, как открылась и закрылась дверь, и только тогда позволила себе разрыдаться.

– Садитесь, Зоя Евгеньевна. Вы не заболели? Выглядите неважно.

– Я здорова, Фаина Кузьминична.

– Может, вам взять несколько дней за свой счет?

– Зачем? Чтобы сидеть в четырех стенах и думать об одном и том же? Нет, на работе мне лучше. Тут вокруг хотя бы постоянно люди.

Разговор происходил в четверг, наутро после того, как, отпустив Вахидова, я долго плакала, а потом полночи не могла уснуть. Неудивительно, что Фаина Кузьминична сочла меня заболевшей. Утром я умывалась и чистила зубы, стараясь не смотреть в зеркало над раковиной.

– Не буду ходить вокруг да около, Зоя Евгеньевна. – Главврач посмотрела на меня с такой суровостью, словно собиралась сообщить о моем увольнении. – Я посоветовалась с Глафирой Петровной, она тоже согласна… В общем, предлагаю вам прописаться во флигель.

– В какой флигель?

– В наш с Глафирой Петровной.

– А как же общежитие? – пролепетала я, хотя глупее вопроса было не придумать.

– Вы оттуда выпишитесь.

– А… зачем?

– Но это же очевидно! Чтобы вы могли удочерить Снежану, разумеется. Будете жить в задней комнате, которая примыкает к кухне. Она задумывалась как гостевая, но за все эти годы гости к нам так и не собрались. Комната маленькая, но вам двоим места вполне хватит. И там тепло, вы не волнуйтесь. За стеной – печка.

Ошеломленная, я пыталась переварить услышанное. Поистине, судьба играла со мной в кошки-мышки. Что ни день, то новое предложение о прописке!

Закон парных случаев в действии.

– Так вы согласны?

Меня так и подмывало задать вопрос, который я накануне задала Вахидову: «Зачем вам это нужно?» И следом рвалось признание, что ее опередили, сделали предложение более заманчивое. Но я промолчала.

– Понимаю, для вас это неожиданно, – неверно истолковав мое молчание, сказала Фаина Кузьминична. – Признаться, для меня – тоже. Но я не вижу иного способа вам помочь. А помочь я хочу, хотя бы для того, чтобы вернуть вас в строй и в коллектив. Да и девочку жалко. Если вы правы и диагноз «умственная неполноценность» поставлен ошибочно, ей не место в коррекционном интернате.

– Спасибо, Фаина Кузьминична. Это очень великодушно с вашей стороны. Я не ожидала…

– Я сама от себя не ожидала. Привыкла к комфорту, к тому, что после работы прихожу в дом, где тишина, чистота, всё на своих местах… Но пора перестать жить только для себя. Хотя бы на старости лет нужно помочь тому, кто нуждается в помощи. Знаете, Глафира Петровна горячо меня поддержала. Вот ведь как бывает: вы с ней вроде как на ножах, терпеть друг друга не можете, а она готова и комнату свою уступить, и с девочкой сидеть, пока мы с вами на работе. Ну, мы-то с вами, конечно, понимаем, что она не сможет по здоровью, но не надо ей об этом говорить, а то еще обидится.

Я снова расплакалась. Это было ужасно. Я не предполагала, что в организме может скопиться такое количество слез. Мне совершенно точно требовался курс успокоительного. Лучше всего – в болючих уколах, чтобы впредь неповадно было так распускаться.

Фаина Кузьминична поднялась, налила в стакан воды, протянула мне. Подождала, пока я успокоюсь и приведу себя в порядок. И после этого сказала:

– Согласитесь, это действительно никуда не годится. Вопрос нужно решать безотлагательно, иначе вы доведете себя до нервного расстройства. Придется отправлять вас в санаторий. Сейчас позвоню Николаю Александровичу, скажу, что на Снежану Коваленко есть усыновитель. Попрошу, чтобы он разрешил вам встречу. И, не откладывая, начнем решать вопрос с пропиской и подачей заявления в опеку.

Фаина Кузьминична сняла трубку и набрала номер.

– Коля, здравствуй. Не отвлекаю тебя? Хорошо, перезвоню через полчаса.

Повесив трубку, она сказала:

– Николай Александрович занят. Идите работать, Зоя Евгеньевна. И возьмите наконец себя в руки. Этого я как главврач требую.

На следующий день я заканчивала утренний прием, когда зазвонил телефон.

– Зоя Евгеньевна, это доктор Тимофеева.

– Слушаю, Дарья Геннадьевна, – поспешно сказала я, кивком отпустив пациента.

– Это насчет Снежаны Коваленко.

– Да? – Я сжала трубку, почти перестав дышать.

– Вы можете подойти сюда, к нам, к двум часам дня?

– Что-то случилось? Лечение требует корректировки? Наступило ухудшение?

– Лечение идет по плану, с девочкой всё в порядке. Вам разрешили с ней увидеться.

– Кто разрешил? Доктор Марченко?

– Приходите к двум, дети как раз будут на прогулке. В крайнем случае к трем, но не позже, потом у них тихий час.

– Я приду к двум, – поспешно сказала я. – Спасибо!

Оставшийся до конца приема час я работала на автомате. Говорила с больными, осматривала их, назначала лечение, продлевала бюллетени (пару дней спустя я взяла в регистратуре медкарты пациентов, которых принимала в пятницу, и внимательно изучила записи и назначения на предмет возможных ошибок, коих, к счастью, не обнаружилось).

На обед я, разумеется, не пошла. Поднявшись на отделение, предупредила Беллу Моисеевну, что задержусь на час. Завотделением уже привыкла к моим отлучкам, поэтому не задавала вопросов. По дороге в интернат я хотела зайти в универмаг и купить Снежане куклу или мягкую игрушку, но потом передумала. Там будут другие дети, они тоже захотят игрушку и, чего доброго, отнимут ее у Снежаны, когда я уйду. Лучше купить конфет, которыми я смогу угостить всю младшую группу.

Я успела в продмаг за десять минут до обеденного перерыва. Как всегда в будний день, народу было немного: только пенсионеры и молодая мама, чей малыш спал в коляске у входа в магазин. В бакалейном отделе из конфет обнаружились только развесные мятые подушечки и слипшиеся карамельки без обертки. Не было даже ирисок.

– Зоя Евгеньевна, вы меня слышите? Зоя Евгеньевна!

Очнувшись от раздумий, что все-таки лучше – подушечки или карамельки, – я перевела взгляд с витрины на Катю, которая вот уже несколько минут пыталась привлечь мое внимание.

– А, Катя, здравствуйте.

– Вам нужно что-то особенное? – смущенно спросила она.

Ни я, ни она не забыли тот злополучный день в райкоме.

– Да, конфеты. Но то, что здесь, это… – Я не договорила и поспешно добавила: – Ладно, зайду в другой раз.

– Подождите! – Катя огляделась по сторонам и торопливо прошептала: – Есть «Буревестник» в фантиках. Свежие. Утром привезли.

– А почему они не на прилавке? – резко спросила я.

Продавщица вспыхнула.

– Выкладкой товара не я распоряжаюсь, а зав. магазином.

– Простите, Катя. Я не должна была спрашивать.

– Так возьмете?

– Возьму, – без колебаний ответила я.

В Катиных глазах мелькнула радость, словно я сделала для нее что-то приятное.

– Сколько?

– Килограмм можно?

– Сделаю. Подождите во дворе. Сейчас на обед закроемся, и я вынесу. У вас будет без сдачи три пятьдесят?

– Да, будет.

Через четверть часа я вошла во двор интерната с сумкой, из которой выглядывал объемный кулек конфет. Хотя я зареклась отовариваться с черного хода, сегодня не испытывала угрызений совести. Конфеты были не для меня, а для детей, которым из сладкого было доступно только яблочное повидло с творожной запеканкой или оладьями.

Младшие дети играли на том же месте, где я в прошлый раз разговаривала со Снежаной, но сегодня ее там не оказалось. Вглядываясь в лица девочек, одетых в одинаковые пальтишки и шапочки, я прошлась по двору; за мной внимательно наблюдали нянечки, сидевшие под навесом с неходячими детьми. Когда одна из них, не сводя с меня глаз, поднялась с явным намерением подойти, я развернулась и направилась к центральному входу.

В вестибюле меня встретила доктор Тимофеева.

– Что это у вас? – Она кивнула на сумку.

– Конфеты. Вы сказали, Снежана будет во дворе, я хотела угостить ее и остальных детей…

– Пётр Вениаминович сказал, вам лучше увидеться в помещении. Давайте конфеты. Вообще-то у нас запрещены передачи от посторонних, но я распоряжусь, чтобы их раздали детям после ужина.

Я отдала сверток, предварительно вынув из него две конфеты, оставила пальто в гардеробе и следом за Тимофеевой направилась в игровую комнату, куда воспитательница должна была привести Снежану. От волнения сердце колотилось в груди, ладони взмокли. Сейчас я ее увижу!..

Игровая оказалась просторной, в три окна, комнатой, оклеенной цветастыми обоями и заставленной вдоль стен стеллажами с игрушками. Я присела на низкий коленкоровый диванчик, разрисованный фломастерами, и приготовилась ждать.

Дверь открылась. Я вскочила, нервно сжимая и разжимая руки, приковав взгляд к двери, словно боялась, что она захлопнется до того, как войдет Снежана.

Мне показалось, она немного подросла. На ней было платье в крупную красную и бежевую клетку, коричневые колготки и зеленые войлочные тапочки на липучке. Волосы заплетены в косичку с красной капроновой лентой. Все это я рассмотрела за доли секунды, а в следующую секунду мы уже обнимались, словно встретились после многолетней разлуки. Стоя перед Снежаной на коленях, я прижимала к себе ее худенькое тельце, слышала стук ее сердца, созвучный с моим, и из последних сил пыталась сдержать слезы облегчения и радости.

– Как ты? – бормотала я, вглядываясь в ее лицо. – Тебя не обижают? Всё хорошо?

– Где ты была? – вторила она моим вопросам. – Почему так долго не приходила?

– Я не могла, Снежаночка, я очень хотела, но не могла…

– Ты болела?

– Да… Да, болела.

– Я тоже болела. Но доктор тетя Даша меня вылечила. Смотри.

Снежана продемонстрировала мне левую руку, которая теперь почти свободно разгибалась в локтевом суставе.

– Замечательно! – Я снова привлекла девочку к себе и поцеловала в пахнущие детским мылом волосы. – А шея? – спохватилась я и отстранила ее от себя, чтобы разглядеть получше.

Запрокидывание головы осталось, но видимых изменений и нельзя было ожидать за такой короткий срок. Однако было очевидно, что боли Снежана больше не испытывает или же ее удалось купировать настолько, что она не доставляет такого дискомфорта, как раньше. Надо отдать должное Дарье Геннадьевне, она действительно была хорошим врачом и ответственно относилась к своим обязанностям.

– Кто это сделал, Снежана? Кто тебя ударил? Это случилось, когда ты еще жила дома?

Вопросы вырвались сами собой; я не собиралась их задавать, зная, что, во-первых, это бесполезно, а во-вторых, расстроит девочку, напомнив ей о прошлой жизни. Я уже хотела заговорить о другом, чтобы переключить ее внимание, но Снежана неожиданно сказала:

– Дядя Рома.

– Какой дядя Рома?

– Он у нас жил. Спал на мамином диване. А меня прогонял в мою кроватку.

– Он тебя ударил? – осторожно спросила я.

Девочка, насупившись, кивнула.

– За руку схватил, потом толкнул. Сильно. Я об стенку ударилась и заплакала.

– А где была мама?

– В магазин ушла. Я хотела мультики посмотреть, а дядя Рома рассердился и ударил меня. Потом толкнул. Когда мама вернулась, я сказала, что у меня вот тут и тут сильно болит. – Снежана дотронулась до шеи и до левой руки.

– А мама что?

– Сказала, чтобы я ложилась спать.

– Больше тебя никто не обидит! – глотая слезы, пообещала я.

– А ты мне что-нибудь принесла? Когда к другим девочкам приходят, им всегда приносят.

– Да! – Я спохватилась. – Вот, держи.

Я дала Снежане конфеты. Она схватила их, развернула и сразу обе положила в рот. Принялась жевать, жмурясь от удовольствия. Чувство жалости стало невыносимым. Я отвернулась, чтобы дать девочке спокойно доесть.

– Ты меня заберешь? – спросила она, вытирая рукавом испачканные шоколадом губы.

Я растерялась. Рано было ее обнадеживать. Я не успела сходить в отдел опеки, чтобы сообщить, что вопрос с жильем будет в скором времени решен, и взять список необходимых для удочерения документов. Все происходило настолько быстро, что я еще даже не решила, чье предложение приму – Вахидова или Фаины Кузьминичны. Мне вообще казалось, что я сплю и вижу затянувшийся сон, в котором события сменяют друг друга словно в калейдоскопе.

Ответить я не успела: дверь открылась, вошел доктор Марченко.

Я поспешно поднялась с колен и привлекла к себе Снежану, словно боялась, что он ее отнимет. Мы схлестнулись взглядами. Вероятно, выражение моего лица было настолько красноречивым, что Марченко сказал:

– Не волнуйтесь, Зоя Евгеньевна, я здесь не затем, чтобы забрать Снежану. Я пришел, чтобы отвести вас к Николаю Александровичу. Он хочет с вами поговорить.

– Снежана пойдет со мной.

– Снежана останется здесь, – спокойно возразил психиатр. – Она поиграет, а потом вы сюда вернетесь. Разговор не займет много времени. Поверьте, это в ваших же интересах.

Я заставила себя оторваться от девочки и направилась к двери.

– Не уходи! – пискнула Снежана.

– Тетя Зоя скоро вернется, – сказал Марченко. – Поиграй пока в куклы. Скоро другие девочки придут с прогулки, и тогда придется с ними делиться.

А так можешь выбирать любую.

Снежана бросила на меня отчаянный взгляд, потом перевела его на стеллаж, где сидели в ряд куклы, и после недолгих раздумий направилась туда.

– Вот вам и детская преданность, – заметил психиатр, позволив себе намек на улыбку.

Из-за стола нам навстречу поднялся представительный мужчина лет шестидесяти с зачесанными назад седыми волосами, открывающими высокий лоб, с орденом Отечественной войны и медалью «За боевые заслуги» на лацкане пиджака. Он поздоровался со мной за руку и пригласил садиться. Я надеялась, что Марченко уйдет, но он остался.

– Да, вы действительно похожи, – констатировал Николай Александрович, изучив мое лицо. – Я запросил фотокарточку Зинаиды Коваленко из личного дела Снежаны, и могу вам сказать, что впервые сталкиваюсь с таким сходством. Теперь понятно, почему девочка приняла вас за мать.

– Она приняла меня за мать только в первую секунду. Потом поняла, что ошиблась.

– Не трудитесь доказывать, что Снежана умственно полноценна. Мы в этом уже убедились.

Я посмотрела на доктора Марченко.

– Да, – кивнул он, – вынужден признать, что с девочкой всё в порядке.

– Вынуждены? – возмущенно воскликнула я. – Вы предпочли бы, чтобы Снежана оказалась неполноценной, лишь бы считать себя правым?

– Тише, товарищ Завьялова, тише! – директор нахмурился. – Держите себя в руках.

– Извините, – пробормотала я.

– Пётр Вениаминович не так выразился. Конечно, он рад, что Снежана здорова. Между прочим, ему пришлось постараться, чтобы это выяснить. Девочка совершенно не хотела идти на контакт. Ее удалось разговорить только недавно. Но мы так и не узнали, каким образом она получила травмы, последствия которых были ошибочно приняты за симптомы дистрофии.

– Уже знаем, Николай Александрович.

– Вот как? – директор повернулся к доктору Марченко. – Снежана вам все-таки сказала?

– Не мне, – психиатр кашлянул. – Зое Евгеньевне.

Меня вновь охватило возмущение. Значит, Марченко специально распорядился о нашей встрече в игровой, чтобы, оставаясь невидимым, наблюдать за нами? Возможно, такую проверку проходили все потенциальные усыновители, но я почувствовала себя оскорбленной, словно за мной подглядывали в замочную скважину. Усилием воли я сдержалась – промолчала, понимая, что новая вспышка раздражения не сыграет мне на руку.

– В самом деле? – Николай Александрович перевел взгляд на меня. – И кто это сделал?

– Некто дядя Рома. Сожитель Зинаиды Коваленко.

– Надо выяснить, кто он такой. Позвоню в Богучанский отдел милиции. Что же, Зоя Евгеньевна, получается, товарищ Тобольская оказалась права: между вами и Снежаной установилась глубокая связь, иначе она не доверилась бы вам, не сказала того, что мы безуспешно пытались от нее узнать. Хочу вам сказать, если бы не вчерашний звонок Фаины Кузьминичны, вас бы сегодня здесь не было. Товарищ Тобольская много сделала для становления интерната, поэтому я не смог отказать ей в просьбе дать вам возможность увидеться со Снежаной, а заодно выяснить серьезность ваших намерений.

Николай Александрович сверлил меня цепким взглядом.

– Скажите, почему вы хотите удочерить Снежану? Одного внешнего сходства недостаточно для принятия такого важного решения. Вы не замужем, а растить ребенка из неблагополучной семьи в одиночку непросто. Не слишком ли вы торопитесь? Создадите семью, родятся свои дети…

– Снежана уже мой ребенок. Мы должны быть вместе. Разве так не бывает, когда с первого взгляда понимаешь: это твой человек?

– Бывает, – согласился Николай Александрович. – Пётр Вениаминович, вы сегодня наблюдали за Зоей Евгеньевной и Снежаной, когда они встретились. Что вы думаете? Не ошибается ли она в своей оценке ситуации, в своих ожиданиях?

– Между товарищем Завьяловой и Снежаной определенно установился контакт, – признал психиатр. – Встреча получилась весьма трогательной. Девочка явно к ней привязалась. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов их сходство. Посторонние не будут догадываться, что Снежана – не родная дочь Зои Евгеньевны.

– Насколько я знаю, для удочерения существует одно препятствие, – после паузы произнес Николай Александрович. – Зоя Евгеньевна проживает в ведомственном общежитии.

– Эта проблема уже решена. – Я покраснела. – То есть почти решена. Самое позднее через месяц у меня будет полноценная прописка.

– Да хорошо бы пораньше, чем через месяц. Поскольку установлено, что Снежана психически здорова, она не может содержаться в коррекционном интернате, а должна быть переведена в детский дом. Я могу потянуть время, назначив дополнительные сеансы психологической реабилитации, но не больше двух недель. Потом вам придется начинать все сначала, уже в Богучанах.

– Уложусь в две недели, – твердо сказала я.

– Хорошо. – Николай Александрович поднялся. – Можете вернуться к Снежане. Только ненадолго, скоро тихий час.

– Спасибо! А можно ей сказать, что скоро я ее заберу?

За директора ответил Марченко:

– Можно. Только ведите себя сдержанно, без экзальтированности, которую вы проявили при встрече. Снежане совершенно ни к чему новые переживания. Дети чутко считывают настроение взрослых и любят, что называется, «зеркалить» поведение.

Когда мы шли по коридору, психиатр замедлил шаг и спросил:

– Вы ведь поняли, Зоя Евгеньевна, что прошли проверку?

– Какую проверку?

– Адекватности вашего поведения, реакции на неприятные раздражители, умения держать себя в руках. Простите, но без этого – никак. Вы ведь не щенка из собачьего приюта забираете, а ребенка. Николаю Александровичу важно убедиться, что Снежана попадет в хорошие руки. И не будет возвращена обратно через какое-то время. К сожалению, такое иногда случается.

– А бывает, что кто-то не проходит проверку?

– Конечно. По статистике отсеивается каждый третий потенциальный усыновитель. Но вам переживать нечего. Решите вопрос с пропиской – и можете оформлять документы.

Я возвращалась в игровую совсем с другими чувствами, чем полчаса назад. В душе вибрировала радость, я ликовала при мысли о том, что теперь на вопрос Снежаны, заберу ли я ее, смогу ответить, не обманывая и не лукавя, что в один прекрасный день мы уйдем отсюда вместе.

О переезде из общежития я думала, как о деле решенном. Точнее, я вообще о нем не думала. Мне это казалось чем-то отвлеченным, чем-то, что как-нибудь само устроится. Сразу два предложения прописать меня и Снежану – это гораздо более обнадеживающе, чем ни одного.

Снежана баюкала куклу, сидя на диванчике. Увидев меня, она вскочила, подбежала ко мне и обняла одной рукой, другой прижимая к себе куклу. Я посмотрела на Марченко. Он вышел.

– Снежаночка, помнишь, ты спрашивала, смогу ли я тебя забрать?

– Помню. – Она доверчиво смотрела на меня снизу вверх.

– Так вот, я смогу тебя забрать!

– Сегодня? – Ее глаза вспыхнули надеждой.

– Нет. Через четырнадцать дней.

– Четырнадцать? – Снежана наморщила лоб. – Это много. Хочу сегодня!

Ее губы задрожали.

Я ощутила полнейшую беспомощность – первую в бесконечной череде беспомощностей, поджидающих меня на нелегком пути материнства. У меня совершенно не было опыта общения с маленькими детьми.

Я могла аргументированно излагать, спорить и что-то доказывать лишь взрослым оппонентам. Бесхитростные детские просьбы ставили меня в тупик.

Отвернувшись от требовательного Снежаниного взгляда, я пыталась сформулировать отказ в форме одновременно мягкой и категоричной. Пока я подбирала слова, Снежана вздохнула и неожиданно сказала:

– Ладно, подожду четырнадцать дней. Но ты будешь меня навещать?

– Конечно, буду! – Я обняла и поцеловала девочку, испытывая невероятное облегчение.

– Ты станешь моей новой мамой?

– Да, Снежаночка. Ты не против?

– Не против. Ты хорошая. И похожа на мою первую маму.

Вошла нянечка и сказала, что Снежане пора на тихий час. Мы попрощались, и девочка ушла. Я подняла с пола куклу, положила на диванчик и вышла из игровой.

По коридору парами шли дети в сопровождении воспитательницы. На их невыразительных, словно смазанных личиках застыла печать врожденного недуга. Один мальчик что-то невнятно бормотал; второй гудел на низкой ноте: «Уууууу…». Я подумала о том, что было бы со Снежаной, останься она здесь. Мысль была настолько неприятной, что я поспешно ее отбросила.

После интерната я забежала в отдел опеки, располагающийся в здании сельсовета, и записалась на прием на понедельник.

Вечером, поужинав, я заперлась в своей комнате, чтобы все хорошенько обдумать и решить, чье предложение принять: Вахидова или Фаины Кузьминичны.

Выйдя за Рустама, я получала статус замужней женщины, что увеличивало шансы на удочерение Снежаны, а главное – давало ей возможность воспитываться в полной семье, а не с очередной матерью-одиночкой. Снежана еще мала, она не поймет разницы между обычным браком и фиктивным. Неважно, что Рустам не станет ей отцом. Я не сомневалась, что он будет принимать посильное участие в ее воспитании. А мужское воспитание важно не только для мальчика, но и для девочки. Кроме того, квартира имела неоспоримые преимущества перед флигелем из-за наличия водопровода и центрального отопления. Я не была большой любительницей топить печь, греть воду на плите, мыться в тазу и пользоваться уличным туалетом.

Но этот вариант имел существенный минус. Рано или поздно нам придется развестись. И хорошо, если мы договоримся об этом заранее, чтобы я могла найти жилье и подготовить Снежану к тому, что мы с ней станем жить вдвоем. А если Вахидов влюбится? Он и так столько времени был один, что над его монашеством уже подшучивали. Поэтому скорее рано, чем поздно у него появится девушка. Ему некуда будет ее привести, и я буду чувствовать себя приживалкой, которую не выселяют из вежливости или из жалости.

К такому унижению я не была готова. Как и ко второму штампу о разводе в паспорте. Если когда-нибудь я соберусь снова выйти замуж, у будущего мужа наверняка возникнут вопросы относительно моего «богатого» прошлого. Не все мужчины готовы связать свою жизнь с женщиной, разведенной не один раз, а дважды.

Оставался вариант прописаться во флигеле. Однако, при детальном рассмотрении, и он не выглядел заманчивым. Помимо бытовых неудобств, возникал вопрос моего статуса по отношению к проживающим во флигеле женщинам. Они хотя бы приходились друг другу подругами; но кем прихожусь им я? В том-то и дело, что никем.

Мое переселение в дом главврача взбудоражит весь поселок. Пойдут кривотолки, коллеги станут шептаться за моей спиной. Моя репутация и без того не была безупречной, а теперь станут говорить, что я подхалимством добилась расположения Фаины Кузьминичны, втерлась в доверие и претендую на ее жилплощадь, да еще и ребенка приемного прописала, чтоб уж наверняка.

К тому же жить под одной крышей с Глафирой Петровной – сомнительное удовольствие. Я представила ее недовольное брюзжание, ядовитые комментарии и уничижительные замечания, и все это на глазах у Снежаны, изо дня в день, без возможности отстоять свою точку зрения…

Нет, это никуда не годилось.

Я так расстроилась, что поневоле задумалась над каким-нибудь альтернативным вариантом. Но так ничего и не смогла придумать. От умственного напряжения и волнений этого долгого дня у меня разболелась голова. Выпив таблетку цитрамона, я легла спать, посчитав, что утро вечера мудренее и завтра мне придется, так или иначе, принять решение.