Позже в тот день я зашла на почту, чтобы проверить, нет ли писем.

Последнее письмо от Инги я получила перед Новым годом, то есть два с половиной месяца назад, и переживала, почему от нее так долго нет ответа. Все ли с ней в порядке? Не случилось ли чего-то непредвиденного, о чем она или не могла, или не хотела мне сообщить?..

Отсутствие известий от отца тревожило меня не меньше.

После того декабрьского письма, в котором он поздравлял меня с наступающим Новым годом, от него в конце января пришло всего одно, хотя я после этого написала ему дважды. Я знала, что дело не в командировке, отец в них не ездил. Обидеть его я не могла, наоборот, мои письма становились всё более душевными, искренними. Я сообщала отцу обо всех новостях, даже самых незначительных, описывала свои достижения на профессиональном поприще, рассказывала о том, что формирование агитбригады идет полным ходом и, как только с дорог, соединяющих поселки, сойдет снег, а через Ангару откроют долгожданный мост, строительство которого находилось на финальном этапе, медицинскому ликбезу будет дан официальный старт.

Когда работница почты сообщила, что для меня есть письмо, я обрадовалась: отец наконец-то ответил. Каково же было мое удивление (вкупе с облегчением), когда я увидела на конверте штемпель Улан-Батора и знакомую марку с верблюдом. Я не смогла потерпеть до дома: села на коленкоровую скамейку возле кадки с фикусом и вскрыла письмо.

Прости, Зоенька, прости!

Знаю, ты ругаешь меня за молчание, но на то были причины. Сейчас, слава богу, всё хорошо. Не буду вдаваться в подробности, но беременность может преподносить неприятные сюрпризы, когда ты меньше всего их ждешь, а помощь – поспевать не так быстро, как хотелось бы. Главное, что тебе нужно знать, – ребенка удалось сохранить. Я нахожусь в больнице в Даланзагдаде и пока не знаю, когда присоединюсь к экспедиции, которая неделю назад в очередной раз снялась с места, и присоединюсь ли вообще. Миша вынужденно обходится без жены, а моей напарнице прибавилось работы. Остается надеяться, что парни стали более бережно относиться к своей одежде, иначе Нюры на все дырки в портках просто не хватит. Со скуки я дошла до того, что изучаю монгольский по словарю, пытаюсь общаться с медперсоналом и соседками по палате, колоритными монгольскими женщинами, рожающими каждый год по ребенку. На кой ляд мне нужен этот язык, если летом мы возвращаемся в Ленинград, я не знаю, но чем-то надо занять мозг, пока я валяюсь на панцирной койке в восьмиместной палате женского отделения самой затрапезной из всех больниц на Земле. Здесь нет даже гинекологии, только крошечный смотровой кабинет и одна акушерка на всех! Однако это лучше, чем спальный мешок в палатке, да и медсестры здесь более приветливые, чем Аленький Цветочек. Они мне что-то говорят, но я не понимаю. Так смешно лопочут! Правда, я лопочу еще смешней, когда пытаюсь им отвечать. Они прыскают в рукав халата и обращаются со мной как с дитем неразумным. Кормят отвратительно, одно мясо яков чего стоит, я уже не говорю о местном чае с молоком и солью, от одного вида которого у меня начинается ужасный токсикоз. Но мне надо продержаться, без вариантов. Я не представляла, насколько сильно хочу этого ребенка. Я осознала это, лишь когда уверилась в том, что вот-вот его потеряю.

Но хватит о грустном. Не переживай за меня, я в порядке, правда! Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо. Ответ пока не пиши, он вряд ли дойдет. Я и это-то свое письмо смогла отправить всеми правдами и неправдами. Я дам знать, как только наше сообщение вновь станет двухсторонним.

Береги себя, Зоенька! Нет ничего важнее здоровья – теперь я это точно знаю.

На конверте стояла дата: 9 февраля. Оставалось надеяться, что за этот месяц с Ингой больше ничего плохого не случилось. Я восхищалась ее стойкостью после всего, что она пережила. Сдержанные фразы, которые она себе позволила, не могли меня обмануть. Будучи врачом, я понимала, что лишь счастливый случай помог Инге сохранить и ребенка, и жизнь.

Зачем она поехала в эту командировку?! И как Миша мог оказаться настолько безответственным, чтобы позволить жене забеременеть в таких условиях? Его частично извиняло то, что он наверняка места себе не находил из-за тревоги за Ингу. Пусть поволнуется, мстительно подумала я. В следующий раз будет думать, прежде чем подвергать ее жизнь опасности.

Но почему же нет писем от отца?

Я вновь подавила порыв заказать разговор с Ленинградом. Я не понимала, что за внутренний барьер мешает мне продиктовать телефонистке номер, дождаться соединения, зайти в кабинку, снять трубку и сказать: «Папа, здравствуй». Ведь это так просто. Да, просто, но я не могла. «Если письмо и через неделю не придет, позвоню», – решила я.

В общежитии готовили ужин. Привычно пахло котлетами, жареной картошкой, разогретым супом. С недавних пор мы с Ниной ужинали вскладчину: так было и удобнее, и дешевле. Один день она готовила гарнир, а я – основное блюдо, потом мы менялись. Сегодня была моя очередь варить макароны, а Нина обещала поджарить половинку цыпленка, которого она накануне достала в продмаге.

После того собрания в райкоме, когда меня едва не выгнали из комсомола, я отоваривалась исключительно на общих основаниях, как ни убеждала меня Нина, что это глупо: если соблюдать осторожность, никто не узнает. Но я предпочитала обходиться тем, что выбрасывали на прилавки. Поняв, что разубедить меня не удастся, Нина предложила этот трюк с готовкой, смысл которого я разгадала не сразу, а когда разгадала, предпочла промолчать. Таким нехитрым способом Нина подкармливала меня полезными и вкусными продуктами. Это было великодушно с ее стороны, ведь сама я могла предложить ей разве что котлеты из кулинарии, наполовину состоящие из хлеба, и тонкие, словно лист бумаги, шницели в сухарной панировке.

Одна из общежитских новостей последнего месяца заключалась в том, что Нана, к моему большому облегчению, съехала, получив комнату в коммуналке. На ее место заселилась новая рентгенолог, приятная молодая женщина, приехавшая по распределению из Улан-Удэ.

Мартынюк тоже съехал, на этот раз навсегда. Они с Людмилой поженились в начале февраля и уехали в Тулу, где жила ее мать; Нина по секрету сообщила, что Людмила была на четвертом месяце беременности. Получается, когда Мартынюк делал мне предложение в новогоднюю ночь, Людмила уже ждала ребенка, но он об этом еще не знал. Так что все оказалось к лучшему: и что я ему отказала (хотя другого варианта быть и не могло), и что они уехали. На место Мартынюка пока никого не нашли, поэтому Денисову приходилось работать за двоих.

Глафира Петровна восстановилась настолько, что могла ходить без посторонней помощи и довольно внятно говорить, но о работе ей, разумеется, пришлось забыть. На место сестры-хозяйки из Богучан прислали довольно неприятную особу, но так как я с ней не контактировала, меня это никоим образом не касалось, к тому же поселилась она не в нашем общежитии, а у родственников, проживающих в поселке.

С той памятной ночи, когда Вахидов оказался невольным свидетелем признания Мартынюка, он перестал со мной общаться, и мои попытки наладить с ним прежние отношения ни к чему не привели. Почему-то он считал меня инициатором этого объяснения, как ни пыталась я убедить его в обратном. Мне было до слез обидно, но поделать я ничего не могла и в конце концов смирилась с тем, что наша дружба закончилась так же внезапно, как началась. Мы продолжали общаться как коллеги, но вне работы Вахидов меня не замечал. Когда Нина сказала, что его видели в кафе с какой-то девушкой, я ощутила щемящую боль в груди, похожую на ревность, но, поскольку для ревности не было оснований, я решила, что во мне, как в любой женщине, взыграло собственническое чувство, которое быстро пройдет. Так в итоге и оказалось.

Я поднялась к себе, чтобы переодеться и захватить пачку макарон, и побежала на кухню, где Нина уже ждала меня с курицей.

После того как на кухне сделали ремонт, находиться здесь было так же приятно, как и в столовой. Вообще общежитие медленно, но верно менялось к лучшему. Клавдия Прокопьевна, излечившись от мигрени, стала выполнять свои обязанности с гораздо большим рвением, да и характер у нее изменился к лучшему.

– Ты где пропадала? – недовольно спросила Нина. – Я уже ножку обглодала, пока ждала.

– Прости, на почту забежала. Сейчас быстренько сварю макароны и сядем ужинать.

– Я воду закипятила, бросай в кастрюлю свои рожки.

Курица, сдобренная чесноком и зажаренная до хрустящей корочки, была неприлично хороша – такую в нашей столовой не готовили. Приходилось признать, что пользование связями имело и положительные стороны.

– Куда это ты днем с работы убегала? – спросила Нина, собирая косточки на тарелку.

– Ничего-то от тебя не скроешь…

– А есть что скрывать?

– Нет. Просто не хотела рассказывать, чтобы не расстраиваться.

– Придется рассказать. Я не отстану, ты же знаешь.

– Тимофеева попросила освидетельствовать по неврологическому профилю одну девочку.

– Ты в первый раз в интернате была?

Я кивнула.

– Тогда понятно. Про него чего только не рассказывают…

– На самом деле там нормально. То есть обстановка, и вообще… Детей, правда, я не видела, кроме этой девочки.

– Тяжелый случай?

– Скорее неоднозначный. Нужно разобраться. Думаю, диагноз не подтвердится. – Я помолчала, задумчиво обводя пальцем узор на цветастой скатерти. – Но дело не в этом.

– А в чем? Не тяни, мне еще белье гладить.

– Эта девочка, Снежана… В общем, она на меня похожа. То есть не просто похожа, а как две капли воды. Словно мы родственницы. Словно… она моя дочь.

Нина смотрела на меня, ожидая продолжения.

Я сбивчиво добавила:

– Наверно, это глупо, и зря я так реагирую, но она меня мамой назвала…

– А где ее настоящая мать?

– Лишена родительских прав. Я фотокарточку видела, действительно на меня похожа, хотя и не так сильно, как Снежана.

– Ну и что?

– Я не могу перестать о ней думать. О том, почему она в интернат попала, и как мамой меня назвала, и как плакала, когда ее Тимофеева уводила…

– Слушай, ты это брось! Серьезно, вот лучше сразу прекрати, иначе хуже будет. Знаешь, сколько таких, как ты, на эту удочку попались? Заходили по какой-то надобности в детдом, а уходили с ребеночком. А что потом с этим ребенком делать, ты не думала? Они там все дефективные, сама ведь сказала – диагноз. Здоровых матерей родительских прав не лишают! А у больных и дети такие же рождаются.

– Ты говоришь, как Бровкин.

– Кто-кто?

– Шофер наш на скорой, Бровкин. Тоже пытался мне евгенику под видом неравнодушия преподнести, когда ознакомительную экскурсию по Таёжному проводил. Ему я тогда возражать не стала, все-таки пожилой человек. А тебе, Нина, так скажу: если не хочешь, чтобы мы всерьез поссорились, такие теории лучше не выдвигай!

– А что я такого сказала? – вскинулась Нина. – В чем я не права?

– Да во всем! Ты врач, человек с высшим образованием, а рассуждаешь как крестьянка неграмотная. Если мать алкоголичка – ребенок непременно дефективный. Если лишена родительских прав – еще хуже, и не важно, за что она их лишена. Если определен в интернат – значит, можно крест ставить. Слышала бы ты себя со стороны!

– Допустим, я слегка погорячилась. Но и ты не слишком-то радужные картинки в голове рисуй. Думаешь, я статистику не знаю? Процент ущербных детей, проживающих в…

– Не называй их ущербными!

За соседними столиками на нас уже не просто с любопытством поглядывали, а внимательно слушали. Понизив голос, я твердо сказала:

– Они не ущербные, они несчастные.

– Ну давай, пожалей их всех, а потом к себе забери.

– Если каждый возьмет хотя бы по одному ребенку, детских домов не останется.

Нина закатила глаза и фыркнула:

– И чем твоя теория лучше моей? Моя хотя бы честная. А твоя… – она пожала плечами, как бы говоря: «Хочешь казаться добренькой – и больше ничего!»

– Ладно, давай на этом закончим.

– Да, а то и в самом деле поссоримся!

Я вернулась в свою комнату с неприятным осадком в душе. Разговор с Ниной обнажил всю глубину разделявшей нас нравственной пропасти. Самое неприятное, она была не одна такая. Ее точку зрения разделяли многие.

Мне не хотелось думать, что Нина, возможно, не так уж неправа в том, что касается здоровья интернатских детей. Не все они были сиротами, многие имели родителей и попали в интернат именно по состоянию здоровья. Что, однако, не давало повод относиться к ним как к людям второго сорта.

Я очень надеялась, что оба диагноза Снежаны – наследственная мышечная дистрофия и умственная неполноценность – не подтвердятся. У меня не было сомнений, что рентген выявит травму, а то и не одну. Это не означало, что девочку били; находясь без присмотра, она могла упасть, стать участницей детской драки или травмироваться иным способом. Против мышечной дистрофии говорили сразу несколько факторов, и тем не менее, учитывая диагноз, который был поставлен Коваленко-старшей, я не испытывала стопроцентной уверенности. Объективное заключение мог дать только генетик, но даже обратись я за содействием к Головко, чиновники от медицины вряд ли санкционировали бы отправку Снежаны в Красноярск или Норильск для проведения генетических тестов.

Заключение относительно умственного развития девочки должен был дать психиатр, состоящий при интернате. Штампы, перечисленные в личном деле Снежаны – замкнутость, отставание в развитии, асоциальность, – на первый взгляд ничем не подтверждались. Она первая пошла на контакт, сделала вывод, что я, хотя и похожа на ее маму, таковой не являюсь, самостоятельно оделась, проявила реакцию на внешний раздражитель (весьма эмоциональную, но, учитывая обстоятельства, в которых она оказалась, это скорее говорило о ее нормальности). Нет, что бы ни говорила Тимофеева, Снежана была нормальным ребенком, хотя и основательно запущенным в медицинском и социальном аспекте.

На следующий день, в четверг, амбулаторного приема у меня не было, поэтому, когда после обеда Тимофеева позвонила и сказала, что снимки готовы, я тут же отправилась в интернат.

На этот раз я пришла после окончания школьных занятий, и двор был усыпан детьми разных возрастов: от первоклашек до подростков. Наиболее активные бегали по дорожкам и игровой площадке, смеясь и перекликаясь на разные голоса, как самые обычные дети. Они были одеты в вещи хотя и не новые, но добротные: клетчатые пальтишки, шапочки-петушки, ботинки. Под навесом в отдалении, кто на скамейке, кто в инвалидных креслах, сидели дети с ДЦП, а с ними – две нянечки, одна из которых читала им вслух.

– Давайте посмотрим.

Я взяла первый из нескольких снимков, вставила в негатоскоп и включила подсветку. Как всегда, при виде столь явного, что называется, «хрестоматийного» диагноза я ощутила невольное удовлетворение и спросила:

– Дарья Геннадьевна, вы видите то же, что и я?

– Вы были правы, – отозвалась Тимофеева, стоя за моей спиной. – Выпадение шейного диска и смещение позвонков. Поэтому она так держит голову.

Мы просмотрели остальные снимки, сделанные в разных проекциях и подтверждавшие первоначальную картину, после чего я перешла к снимкам левой руки.

Если бы не ситуация, наглядно свидетельствующая о том, через что пришлось пройти Снежане, я бы обрадовалась, что и вторая моя догадка оказалась верна. Но, думая прежде всего о ребенке, я не ощущала ничего, кроме холодной ярости, от которой сводило губы и стыло лицо.

– Как такое могли не заметить в больнице, где девочка проходила обследование?! Ей вообще хоть что-то назначали? Где-то можно увидеть те рентгеновские снимки? Хотела бы я пообщаться с врачом, который их описывал!

– Скрытый заднебоковой вращательный вывих локтя, – проигнорировав мой возмущенный монолог, констатировала Тимофеева.

Я помолчала, справляясь с эмоциями, и уже спокойнее добавила:

– И вдобавок застарелая трещина локтевой кости с поражением прилежащего сустава. То, что вы ошибочно приняли за контрактуру.

– Как вы думаете, когда это случилось?

– Судя по стадии костной мозоли, не менее пяти месяцев назад.

– То есть еще когда Снежана жила с матерью.

– Получается так. Но вывих она получила уже позднее.

Я вынула снимок из негатоскопа, повернулась к Тимофеевой и пристально на нее посмотрела.

Она отвела глаза и пробормотала:

– Извините, Зоя Евгеньевна, что вчера я… ну, в общем…

– Ничего. Вы же не знали.

– Но я могла не выдергивать вас с работы, а сразу отправить Снежану на повторный рентген.

– Что толку об этом говорить? Главное, мы выявили причины и можем незамедлительно приступить к реабилитации, которая будет непростой и длительной. Не факт, что подвижность руки удастся восстановить в полной мере. Но будем надеяться. Вы можете привести Снежану? Или она сейчас на прогулке?

Доброжелательный тон Тимофеевой моментально изменился.

– Зачем ее приводить? – настороженно спросила она.

– Перед началом лечения мне нужно еще раз осмотреть девочку. Я могла пропустить…

– Зоя Евгеньевна, вы, вероятно, не так меня поняли. Вчера я попросила вас прийти для консилиума, поскольку сомневалась в диагнозе. Я не имела в виду, что мне потребуется помощь в лечении. С этим я способна справиться сама.

Я была настолько удивлена, что не сразу нашлась с ответом. Судя по выражению лица Тимофеевой и плохо скрываемому нетерпению, она хотела, чтобы я ушла.

– Дарья Геннадьевна, я не оспариваю вашу опытность. Вы отличный специалист, иначе не работали бы невропатологом в коррекционном интернате. Но случай сложный, вы согласны? К тому же с шеей не все однозначно. Возможно, за проявлениями травмы маскируются симптомы дистрофии. Необходимо это исключить. Вы же понимаете, что одного поверхностного осмотра мало. Девочку и так запустили, у нас нет права на ошибку.

Мне пришлось пойти на эту уловку, чтобы сломить сопротивление Тимофеевой.

Я знала, что никакой дистрофии нет. Я просто хотела еще раз увидеть Снежану. Я не понимала причины этого желания, идущего вразрез с логически-холодным голосом рассудка, но не хотела уходить, не повидавшись с девочкой.

– Пётр Вениаминович запретил встречи Снежаны с вами.

– Кто такой Пётр Вениаминович?

– Наш психиатр.

– Ясно.

– Зоя Евгеньевна, оставьте этот тон. Мы не тюремщики, а дети – не жертвы экспериментов карательной психиатрии. – Тимофеева помолчала. – Я не обязана объяснять, но все же объясню. Вчера, когда вы ушли, Снежана долго не могла успокоиться. Ей даже пришлось сделать укол. Разумеется, я рассказала Петру Вениаминовичу о том, что произошло в этом кабинете. Включая вашу схожесть, из-за которой Снежана вначале приняла вас за мать. Пётр Вениаминович сказал, что психика девочки травмирована, лишние потрясения могут не только отразиться на ее здоровье, но и исказить результаты тестов, назначенных на завтрашнее утро. Я с ним согласна. Вы не понимаете специфики работы этого учреждения. Когда я говорю, что вам незачем встречаться со Снежаной, то руководствуюсь исключительно заботой о ее благополучии. Если не можете этого понять – примите как данность. А сейчас прошу меня простить. У меня много работы.

Покидая интернат, я чувствовала себя нерадивой ученицей, которую отчитала у доски строгая учительница. Я могла бы, конечно, обидеться на Тимофееву, но она всего лишь передала распоряжение психиатра. Умом я понимала, что это распоряжение, в общем-то, вполне обосновано, но сердцем принять не могла.

Снежана запала мне в душу – с первой минуты, как я ее увидела.

Через два дня, в субботу, я собралась по магазинам. Накануне выдали зарплату, нужно было пополнить холодильник. Работу над диссертацией пришлось на время приостановить, потому что читальный зал библиотеки больше не мог мне ничего предложить. Я заказала наложенным платежом из Красноярска несколько новых пособий, но доставка ожидалась только через неделю. Можно было, конечно, поехать в Богучанскую библиотеку, но на это ушел бы целый день, который я решила посвятить накопившимся за неделю бытовым делам. К тому же меня в любой момент могли вызвать в приемный покой: за последние две недели в поселке произошло несколько случаев менингококковой инфекции, преимущественно у детей.

Нина с утра отправилась в Дом быта, как она выразилась, «наводить личный марафет». Она заранее записалась к маникюрше, парикмахерше и портнихе (к последней – чтобы расставить в талии платье, которое стало ей мало). В прошлую субботу Нина познакомилась на танцах с бригадиром вальщиков, недавно переведенным в Таёжный с противоположного берега Ангары. Звали его Роберт. Он пригласил Нину на ужин в «Улыбку», поэтому сегодня она хотела выглядеть, по ее словам, сногсшибательно. Единственное, что мне удалось из нее выудить, это то, что Роберт не женат. Это прибавляло ему очков и вселяло надежду, что на этот раз у Нины все сложится удачно. Я искреннее хотела, чтобы она обрела счастье с достойным человеком.

Путь в магазин проходил мимо интерната. Голоса детей я услышала издалека: как и в прошлый раз, было время послеобеденной прогулки. Поравнявшись с калиткой, я замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, пытаясь разглядеть через узорчатые прорези знакомое лицо.

Взрослых поблизости не было. Это меня неприятно удивило – любой ребенок при желании мог беспрепятственно покинуть территорию интерната, – но в то же время помогло решиться на поступок, который при обычных обстоятельствах я бы не совершила.

Я открыла калитку и направилась к группе младших детей, играющих на площадке.

Снежана сидела в стороне от всех, на деревянном ободке песочницы, и елозила ногами, обутыми в резиновые сапожки, по месиву талого снега.

«Почему на ней резиновые сапоги, а не теплые, как у других детей? – была моя первая мысль. – Она же простудится!» Но в следующую минуту жалость перекрыла остальные чувства, спазмом сжав горло.

– Снежана! – позвала я чужим голосом. – Снежаночка…

Девочка не вскинула голову, как это сделал бы обычный ребенок, а особым образом вывернула шею, словно совершала некий ритуал. Я уже знала, что это вызвано дискомфортом или болью, на которую она или боялась, или не догадывалась пожаловаться. Несколько секунд Снежана смотрела на меня, не узнавая, а потом вскочила, подбежала и обняла мои колени.

Я погладила ее по вязаной шапочке с помпоном, борясь со слезами, пытаясь что-нибудь сказать, но слова застревали в горле.

– Я тебя ждала! – Она запрокинула лицо и посмотрела на меня со смесью наивной радости и осуждения, как могут смотреть только дети. – Почему ты не приходила?

– Так получилось…

– Теперь ты не уйдешь? Останешься со мной?

Я не ответила, продолжая машинально гладить Снежану по голове. Потом присела перед ней на корточки, заглянула в глаза – свои глаза – и спросила:

– Как ты поживаешь?

Она насупилась и отвернулась, словно обидевшись на этот глупый, ненужный вопрос.

– Ты меня заберешь отсюда?

– Снежаночка, я…

– Забери. – Она сдвинула брови. – Или я сама уйду.

– Куда уйдешь?

– Домой. К маме.

– Твоя мама теперь далеко.

– Она уехала?

– Да, – ложь давалась мне нелегко, но выхода не было. – В другой город.

– А тот дядя не так сказал.

– Какой дядя?

– Который вчера заставил рисовать разные картинки и вопросы задавал. Он сказал, мамы больше нет. Все дети, которые здесь, они тоже без мам живут.

– Ясно… – Я помолчала. – Подожди немного, я скоро вернусь.

– Нет. – Снежана вцепилась в мое пальто. – Не уходи!

– Поиграй пока с теми девочками.

– Они меня прогнали. Не захотели со мной играть.

– Ну тогда покачайся на качелях. Умеешь раскачиваться?

– Умею. Но не могу. Ручка болит, – она вытянула вперед левую руку, согнутую в локте.

– Скоро не будет болеть. Ну же, будь хорошей девочкой. Пусти меня.

Торопливо шагая к крыльцу, я то и дело оборачивалась. Снежана стояла на том же месте и смотрела мне вслед. На ее лице застыло выражение растерянности и обиды.

– Где я могу найти Петра Вениаминовича? – спросила я у пожилой женщины, которая мыла пол в вестибюле.

– Доктора Марченко-то? – женщина разогнулась, потирая затекшую поясницу. – Он у себя, я только что у него убирала.

– А где его кабинет?

– За угол сверните и сразу увидите дверь.

Кабинет психиатра оказался небольшой комнатой со столом, парой стульев, кушеткой и этажеркой, на которой были разложены пластмассовые машинки, мячики, куклы и раскраски. На окне висели ситцевые занавески и стояли горшки с цветами. Коренастый, с залысинами, мужчина в белом халате поднял голову от журнала, в котором что-то писал, взглянул на меня из-под круглых очков в металлической оправе и сухо спросил:

– С кем имею честь?

– Зоя Евгеньевна Завьялова. Невропатолог Таёжинского стационара.

Я ожидала, что доктор Марченко предложит мне сесть, но он неожиданно нахмурился и неприязненно произнес:

– Так это из-за вас Снежане Коваленко пришлось на днях вкалывать успокоительное.

– Скорее не из-за меня, а из-за ситуации, в которой она оказалась.

– Я сказал Дарье Геннадьевне, что запрещаю контакты Снежаны с вами.

– Я пришла не к Снежане, а к вам.

– И тем не менее первое, что вы сделали, – подошли к ней на площадке.

– Откуда вы узнали?

Я кинула быстрый взгляд на окно. Игровая площадка и калитка отсюда не просматривались. Тонкие губы доктора Марченко тронула улыбка.

– Вы же не думали, что дети предоставлены сами себе и гуляют без присмотра?

– Я присяду, можно?

Он пожал плечами, как бы говоря: «Садитесь, если хотите».

Я села и спросила со всем дружелюбием, на какое была способна, учитывая мгновенно возникшую между нами неприязнь:

– Пётр Вениаминович, вы уже проверяли когнитивные способности Снежаны?

– Если вы пришли, чтобы узнать результаты тестов, я вас разочарую. Это конфиденциальная информация, не подлежащая разглашению.

– Я и не прошу ее разглашать. Дело в другом. Мы с Дарьей Геннадьевной практически не сомневаемся, что Снежана, до того как попасть в детский приемник, подвергалась грубому физическому воздействию. Характер ее травм…

– Доктор Тимофеева показала мне рентгеновские снимки и рассказала о ваших предположениях.

– Это не предположения! – вспыхнув, возразила я. – На снимках четко видны последствия травм, скорее всего нанесенных кем-то взрослым.

– Возможно, девочку избивала мать.

– Соседи Зинаиды Коваленко отрицают, что она наказывала дочь.

Доктор Марченко вздохнул, сцепил пальцы в замок и спросил, глядя мне в глаза:

– Чего вы хотите, доктор Завьялова?

– Я хочу, чтобы вы узнали у Снежаны, кто это сделал.

– Зачем?

– А вы считаете, подобные вещи нужно оставлять без внимания?

– Ну хорошо, – психиатр снял очки, протер их платком и нацепил обратно, – допустим, я это узнал. Хотя девочка неконтактна, неразвита для своего возраста и… Да, так вот, если мы узнаем, кто это сделал, это поможет ее вылечить?

– Нет, но в этом случае необходимо сообщить в органы опеки, подать заявление в милицию по месту жительства Коваленко…

– Зоя Евгеньевна, у вас есть хобби?

– Что? – Я моргнула от неожиданности.

– Вы не знаете, что такое хобби?

– Разумеется, знаю! Но при чем тут…

– Наверняка у вас есть увлечение, которому вы посвящаете свободное время, – перебил Марченко. – У меня оно тоже есть. Я изучаю русские пословицы и поговорки. Нахожу редкие, записываю в тетрадку. Вы не представляете, какое многообразие пословиц было придумано на Руси. Буквально по каждому поводу.

К нашему разговору уместна, пожалуй, эта: «Не лезь со свиным рылом в калашный ряд».

– Что? – растерялась я.

– А то, что вы, доктор Завьялова, вмешиваетесь не в свое дело! Вас пригласили для консилиума, вы помогли с уточнением диагноза, ну так остановитесь на этом. При всем моем уважении, вряд ли у вас есть опыт работы с умственно отсталыми детьми, многие из которых, до того как сюда попасть, воспитывались в неблагополучных семьях. Я работаю в интернате с момента его открытия, и до сегодняшнего дня вполне справлялся со своими обязанностями. Но тут приходите вы и начинаете учить меня, как работать с этими детьми. Какие вопросы им задавать и что делать с полученной информацией.

– Доктор Марченко, я вовсе не…

– Вы зачем сегодня пришли?

– Чтобы увидеть Снежану.

– Разве доктор Тимофеева не сказала вам…

– Сказала! – не выдержала я. – Но здесь не тюрьма, а вы не надзиратель! Девочка ждала моего прихода, она мне обрадовалась, ей тут даже поговорить не с кем, с ней никто не играет…

– Давайте по порядку, – намеренно спокойно, чтобы подчеркнуть мою несдержанность, произнес психиатр. – Вы правы, это не тюрьма. Это – коррекционный интернат восьмого типа, спецучреждение с весьма жесткими правилами. Все, что вы видите вокруг – низкий забор, отсутствие решеток на окнах, цветы в кадках и рисунки на стенах, – вас, как врача, не должно обмануть. Каждый, кто здесь работает, включая учителей и нянечек, имеет необходимую квалификацию, четко выполняет инструкции и знает, что делать в той или иной ситуации. Наша задача – помочь воспитанникам адаптироваться к условиям, в которые их поставила жизнь, чтобы по достижении совершеннолетия они могли худо-бедно о себе позаботиться, независимо от наличия родителей или опекунов. Все эти дети имеют умственную отсталость с необратимыми последствиями. Их нельзя вылечить. Им можно лишь помочь социализироваться в той мере, в которой им это доступно.

– Тогда почему Снежану поместили в коррекционный интернат? Не разобравшись прежде, действительно ли девочка имеет умственную отсталость, или это последствия длительного стресса, в котором она находилась, живя с матерью-алкоголичкой. Оба диагноза в сопроводительных документах имеют пометку «неуточненный», и первый уже не подтвердился, для чего понадобился всего один осмотр и грамотно проведенный рентген. Я понимаю, что у сотрудников спецприемника нет ни времени, ни желания разбираться, почему ребенок забился в угол и молчит, или плачет, или ведет себя агрессивно, но вы, как психиатр, должны знать, что это не что иное, как способ выражения дискомфорта или страха, ведь дети, особенно маленькие, не умеют передавать ощущения словами, не могут связно объяснить, что их беспокоит, они способны лишь плакать, молчать или отбиваться от тех, кого считают страшными или злыми. Вот я и спрашиваю вас, должна ли Снежана здесь находиться? Или можно надеяться, что после обследования диагноз «умственная неполноценность» так же не подтвердится и ее переведут в обычный детский дом?

– А вам-то что до этого, Зоя Евгеньевна? Вас-то, лично, почему ее судьба так волнует? Только не говорите, что дело в вашем внешнем сходстве.

– Я действительно чувствую связь с этой девочкой. Не только потому, что мы похожи. И не потому, что вначале она приняла меня за мать. Я не знаю, как это объяснить…

– Вы прежде бывали в детских домах или интернатах?

– Нет.

– Тогда ясно.

– Что вам ясно?

Пётр Вениаминович поднялся и сухо произнес:

– Извините, доктор Завьялова, меня ждет работа. Вынужден просить вас уйти.

Я тоже поднялась и, заранее зная ответ, спросила:

– Можно мне снова увидеться со Снежаной?

– Ни в коем случае! Если вы снова появитесь в интернате, я это просто так не оставлю.

– Можно хотя бы с ней попрощаться? Я обещала…

– Вот вам первый и главный урок: ничего не обещайте этим детям! Обещание свое вы не сможете выполнить. Дети уже ушли с прогулки. У них начался тихий час.

Когда я вышла во двор, он и в самом деле оказался пуст.

Глотая слезы, я шла по дорожке, чувствуя, что за мной наблюдают, и не понимая, откуда ведется это наблюдение. Моя мать была психотерапевтом, но после общения с ней я не ощущала себя так, словно у меня одновременно развились паранойя, комплекс вины и паническая атака. Я не сомневалась, что доктор Марченко является грамотным специалистом, иначе его не назначили бы на эту должность, однако меня не покидало ощущение, что он не только не поможет, но и навредит Снежане, если она останется здесь.

Выйдя за калитку, я свернула обратно к общежитию. Мне было не до покупок.

Решение просить совета у Фаины Кузьминичны пришло интуитивно, и в ту же минуту я поняла, что это лучшее, что мне следует сделать. Я могла рассчитывать не только на ее опытность и здравый смысл, но и на сочувствие и понимание.

С тех пор, как Глафира Петровна вернулась домой, я несколько раз в неделю забегала во флигель в промежутках между работой, чтобы проверить, как у нее восстанавливаются рефлексы, двигательные и речевые навыки. Глафира Петровна при моем появлении начинала брюзжать, демонстрируя недовольство, причиной которого был, в том числе, строгий запрет на курение. Она считала именно меня виновной в том, что ей пришлось бросить многолетнюю привычку, являвшуюся неотъемлемой частью ее жизни, как ни пыталась Фаина Кузьминична объяснить подруге, что я тут ни при чем и курить запрещено всем, кто перенес инсульт.

Я заходила в основном на буднях, поэтому, когда, раздевшись в прихожей, вошла в гостиную, главврач удивленно спросила:

– Зоя Евгеньевна, что-то случилось?

Она говорила приглушенным голосом; вероятно, Глафира Петровна спала.

– Мне нужно с вами поговорить, – так же тихо ответила я. – Вы не очень заняты?

Главврач сидела за столом и что-то записывала в толстую, похожую на гроссбух, тетрадь, которую при моем появлении захлопнула и перевернула обложкой вниз.

– Не занята. – Она смутилась, проследив за моим взглядом. – Никак не могу избавиться от давней привычки: продолжаю вести дневник.

– Я несколько раз начинала, но потом бросала. Терпения не хватало.

– Так что у вас случилось?

Сев на диван, я рассказала, начиная с того момента, как мне позвонила Тимофеева, и заканчивая прощанием с доктором Марченко в вестибюле (он вызвался проводить меня до выхода, демонстрируя запоздало проснувшееся дружелюбие, но я не сомневалась, что таким образом он хотел убедиться, что я не пойду разыскивать Снежану).

Рассказывая об унижении, которое мне пришлось пережить, я пыталась не расплакаться, поэтому говорила сдавленным голосом и сбивалась; главврач, надо отдать ей должное, слушала молча, ни разу не предложив мне остановиться и успокоиться.

– Да, неприятная история, – задумчиво произнесла она, когда я закончила. – Видите ли, Зоя Евгеньевна, в последнее время я не касаюсь интернатских дел. Хотя, когда интернат только открылся, я бывала там почти ежедневно – помогала налаживать работу, в том числе административную. Так случилось, что и директор, Николай Александрович, и дефектолог Любовь Ивановна, основавшая методический центр, мои давние знакомые. Нам и работать вместе доводилось, и на конференциях и симпозиумах регулярно встречались. Именно я шесть лет назад порекомендовала Николая Александровича и Любовь Ивановну товарищу Головко, когда он искал специалистов в планировавшийся к открытию интернат. Я помогала им на первых порах, а затем намеренно самоустранилась, чтобы не создавать впечатления, будто вмешиваюсь не в свое дело. Да и стационар требовал полной отдачи, я не могла разрываться между двумя учреждениями. – Фаина Кузьминична помолчала. – Я вам так скажу, Зоя Евгеньевна. Воспитанники интерната требуют постоянного, если не сказать, ежеминутного внимания. Многие из них не только не имеют родителей, но и не могут самостоятельно себя обслуживать. Чувство жалости, вполне естественное при виде этих детей, и профессионализм, требующий от работников интерната собранности и хладнокровности, практически несовместимы. Человек непосвященный может принять эту хладнокровность за равнодушие или черствость. Я незнакома с доктором Марченко, но думаю, его запрет на встречи Снежаны с вами полностью оправдан.

– Фаина Кузьминична, но ведь…

– Позвольте мне закончить. Ваши чувства можно понять, но при всем при этом вы – человек разумный, способный прислушиваться к аргументам. – Главврач смотрела на меня с пониманием, которого я от нее ждала, но которое было не совсем таким, на какое я рассчитывала. – Мне кажется, вы слишком торопите события. Не все способны с такой быстротой и уверенностью ставить диагнозы. Позвольте доктору Марченко самостоятельно прийти к выводам, к которым вы его сегодня подталкивали, находясь не на своей территории. На что он вам прямо указал, пусть и не совсем корректно. В конце концов, он ведь не приходит в ваш кабинет и не указывает, как ставить диагнозы неврологическим пациентам. Так почему это можете делать вы?

– Да, вы правы, – с неохотой признала я.

– Что касается травм девочки, с этим, несомненно, нужно разобраться, чтобы наказать виновного и не допустить, чтобы он продолжил наносить вред детям. Но вряд ли этого человека сможет назвать сама девочка. А даже если назовет, ее словам вряд ли можно доверять. Дети склонны фантазировать, принимать желаемое за действительное, путать события или из чувства мести, которое, кстати сказать, у детей развито не меньше, чем у взрослых, приписывать поступки не тем людям, которые на самом деле их совершили.

– Но как-то же надо выяснить, кто это сделал!

– Я позвоню Николаю Александровичу и попрошу разобраться в ситуации. Однако будьте готовы к тому, что он поинтересуется, откуда мне стало об этом известно, и тогда мне придется раскрыть карты. Боюсь, после этого ваше появление в интернате окажется под запретом.

– Мне и так уже запрещено там появляться.

– Строго говоря, психиатр не уполномочен отдавать такие распоряжения. Он может лишь довести ситуацию до сведения руководства. Повторюсь, я готова позвонить Николаю Александровичу, но готовы ли вы к тому, что за этим последует?

Я растерянно молчала. Фаина Кузьминична фактически поставила меня перед неприятным выбором: или директор интерната лично занимается делом Снежаны, или я продолжу видеться с девочкой (правда, не совсем понятно, каким образом).

Главврач помогла мне принять решение, задав единственно верный вопрос.

– Зоя Евгеньевна, чего вы на самом деле хотите?

– Удочерить Снежану.

Этот неожиданный, возникший в недрах моего подсознания ответ одинаково ошеломил и Фаину Кузьминичну, и меня.

– И когда вы это решили?

– Осознанно – только что. А подсознательно, наверное, в ту минуту, когда ее увидела.

– Вы уверены, что это осознанное решение? Не спешите с ответом. Подумайте.

И снова я замолчала, отдавшись во власть хаотичных мыслей. Ничто не нарушало тишины, поэтому, когда неожиданно раздалось громкое «Гхх-мм!», я вздрогнула от неожиданности.

Глафира Петровна стояла в проеме спальни, придерживая трясущейся рукой отведенную в сторону занавеску.

Фаина Кузьминична вскочила, засуетилась:

– Зачем ты встала, Глаша? Позвала бы меня!

– Я, по-твоему, совсем развалюха? – огрызнулась бывшая сестра-хозяйка и, оттолкнув норовившую поддержать ее Фаину Кузьминичну, направилась к дивану, подволакивая ногу и тряся головой: зрелище жалкое, но я приучила себя не обращать внимания на это проявление старческой немощи, тем более тон и выражение лица Глафиры Петровны оставались прежними.

– Я не ослышалась? – насмешливо спросила она, сильнее, чем прежде, пришептывая слова и глотая окончания. – Зоя Евгеньевна собралась хомут себе на шею повесить?

– Ребенок – не хомут! – возразила я.

– Еще какой. Похлеще чем муж, с мужем хотя бы развестись можно. К тому же девчонка – дефективная. Это, считай, уже не хомут, а полная упряжка.

– Глаша! – укоризненно воскликнула главврач. – Выбирай выражения.

– Снежана не дефективная, – тихо, с расстановкой, произнесла я. – Если вы, Глафира Петровна, еще раз позволите себе подобное высказывание, я здесь больше не появлюсь.

– И слава богу! Хоть курить опять начну.

– Глаша, у нас серьезный разговор. Не мешай нам, пожалуйста. Или молчи, или иди к себе.

– Нет уж, я останусь – послушаю, до чего вы тут договоритесь.

– Тогда не вмешивайся. – Главврач бросила на подругу сердитый взгляд и переключила внимание на меня. – Зоя Евгеньевна, я не утверждаю, что ваше желание удочерить Снежану неосуществимо. Теоретически вы можете это сделать, но, несомненно, возникнут сложности.

– Какие?

– Прежде всего с вопросом жилья. Вы прописаны в общежитии для одиноких. И на эту жилплощадь прописать ребенка не можете.

– Но после удочерения я могу претендовать на комнату в коммуналке.

– К сожалению, все с точностью до наоборот. Вначале вы должны обзавестись своей жилплощадью, и только после этого комиссия по усыновлению рассмотрит обращение.

– Вы это точно знаете?

– Да. Моя двоюродная племянница из Волгограда три года назад усыновила мальчика из детдома. Она, как и вы, была не замужем и проживала в ведомственном общежитии. Это сейчас она уже и замужем, и своего ребенка родить успела. Но тогда Катерине пришлось пороги пооббивать, чтобы ей ребенка отдали.

Дело решилось только после того, как она выписалась из общежития и прописалась обратно к матери, моей двоюродной сестре.

– Значит, незамужний статус не будет помехой?

– Советское законодательство разрешает усыновление гражданам, не состоящим в браке. Основных требований, насколько я помню, три: быть здоровым, иметь стабильный заработок и жилплощадь, достаточную по квадратным метрам для проживания с ребенком. И если с первыми двумя требованиями проблем не возникнет, то третий… – Фаина Кузьминична покачала головой.

Похоже, она всерьез восприняла мое заявление о желании удочерить Снежану. Я была ей за это благодарна, поскольку тем самым она вселила в меня уверенность, что мое намерение – не глупая прихоть, а взвешенное, серьезное решение.

– А пусть она замуж выйдет! – неожиданно встряла Глафира Петровна, говоря обо мне так, словно меня тут не было. – За кого-нибудь с квартирой. Вот хоть за этого… как его? Дедушкин, что ли? Который секретарь райкома.

– Дедов, – машинально поправила Фаина Кузьминична.

– Он вроде за ней ухлестывал, а она ему от ворот поворот дала.

– Вот именно, Глафира Петровна, поворот! – резко сказала я. – Так что этот вариант отпадает.

– Ну не он, так другой. Все равно ей замуж пора. Не век же в разведенках куковать.

Это заявление окончательно вывело меня из себя. Я процедила:

– Вот вы, Глафира Петровна, замуж так и не вышли, и ничего – кукуете.

Бывшая сестра-хозяйка мелко захихикала.

– Так ведь я…

– Ну хватит, Глаша! – рассердилась главврач. – Мы договорились, что ты будешь молчать.

– А мы не договаривались. О чем вообще с вами можно договориться, с двумя дурами?

Мы с Фаиной Кузьминичной переглянулись, и она, с видимым усилием проигнорировав выпад подруги, предложила:

– Давайте отложим разговор до понедельника. Я подумаю, что можно предпринять и как обсудить ситуацию с Николаем Александровичем, не обозначив вашей причастности.

Я попрощалась и направилась к выходу, не взглянув на Глафиру Петровну. Я понимала, что обижаться на нее глупо, что она – пожилой человек с когнитивными нарушениями, и все равно испытывала раздражение и неприязнь, которые не могло пересилить даже чувство жалости.

Теперь, когда решение мое вполне оформилось, я ощущала непоколебимую решимость довести дело до конца. Меня не пугали трудности, озвученные Фаиной Кузьминичной; я видела в них лишь досадные помехи на пути к намеченной цели, требующие времени и усилий, но разрешимые. Проблема жилья стояла наиболее остро, но в моей голове зрел некий план, пока еще смутный, только начинавший формироваться. Разумеется, я не собиралась следовать совету Глафиры Петровны и выходить замуж за первого встречного с жилплощадью. Строго говоря, даже рассматривай я такую возможность, она бы вряд ли осуществилась, ибо женихов на горизонте не наблюдалось – не потому, что мной не интересовались, а потому, что я отвергала любые попытки ухаживаний. Признание Мартынюка окончательно отбило у меня желание общаться с противоположным полом, а поведение Вахидова, разорвавшего нашу дружбу на основании ложных умозаключений, лишь укрепило намерение и дальше оставаться одной.

Энергия, кипевшая внутри, требовала выхода; я не могла спокойно вернуться в общежитие и заняться повседневными делами. Поделиться тем новым, пугающе-большим, неведомым и важным, что зрело внутри, было не с кем; хотелось рассказать о нем каждому встречному, кричать, словно глашатаю, на каждом углу – вот в таком я находилась состоянии.

Ноги сами привели меня на почту. Отстояв небольшую очередь, я попросила телефонистку соединить меня с Ленинградом.

– Кишинев, вторая кабинка!

– Мариуполь, третья кабинка!

Время шло, Ленинград не вызывали, я начала нервничать, то и дело смотря на часы.

– Ленин…

Я вскочила.

– …акан, первая кабинка!

Я подошла к стойке, заглянула в окошечко и требовательно спросила:

– Вера, вы про меня не забыли?

– Не забыла, Зоя Евгеньевна. Ленинград не отвечает.

– Почему не отвечает?

– Ну откуда же мне знать? Наверное, дома никого нет.

В Ленинграде сейчас было двенадцать часов дня: самое время, чтобы в субботу отправиться за город, или по магазинам, или в кино на дневной сеанс. Глупо было надеяться, что отец или кто-то из домашних окажется дома. Я даже испытала облегчение, осознав, что на звонок могла ответить Ирина Сергеевна или ее дочь. И тогда – что? Я бы просто повесила трубку? Или попросила передать отцу, что собираюсь взять ребенка из коррекционного интерната?..

Ничего не оставалось, как вернуться в общежитие. Из-за всех этих треволнений я порядком проголодалась, но, только открыв дверцу холодильника, в котором не было ничего, кроме баночки томатной пасты и пары сморщенных морковин, вспомнила, что так и не сходила в магазин.

Сев за стол, я положила перед собой лист бумаги, задумчиво погрызла ручку и стала писать.

Здравствуй, папа!

От тебя давно нет известий. Надеюсь, всё хорошо? Все здоровы? Как продвигается твоя монография? Когда планируешь сдать рукопись в печать?

У меня всё замечательно. Ликбез стартует через две недели. Я в основной бригаде. Буду ездить в те дни, когда нет амбулаторного приема, и по субботам тоже. У меня останется всего один выходной, но это того стоит. Мы будем делать по-настоящему важное и нужное дело. Кто-то не верит в наше начинание, заранее критикует. Главврач советует не обращать внимания. Завистники и скептики существовали во все времена, говорит она. Но чтобы не дать им повод сказать, что они были правы, мы, члены агитбригады, должны выполнять свою работу не просто хорошо, а отлично. Впрочем, по-другому и быть не может, ведь мы должны думать прежде всего о тех, кто будет приходить на наши лекции и следовать нашим рекомендациям.

Папа, я решила удочерить девочку.

Ей семь лет, зовут Снежана. Мать лишили родительских прав, и Снежана попала в наш Таёжинский интернат. Она – удивительная! Но самое удивительное то, что девочка как две капли воды похожа на меня. В следующий раз я пришлю тебе ее фотографию – убедишься сам. Между нами сразу возникло притяжение, и мне очень грустно, что пришлось на время перестать с ней видеться: возникли некоторые, не зависящие от меня обстоятельства, которые вскоре разрешатся.

Возможно, ты решишь, что я пишу эти строки под влиянием импульса, но уверяю тебя – мое решение серьезно, и я не передумаю. Я уже считаю Снежану своей дочерью. То, что мы пока не вместе, лишь вопрос времени. Я осознаю всю ответственность этого шага. Если по какой-то причине (мне даже думать об этом не хочется!) задуманное не осуществится, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

В следующем письме надеюсь сообщить новые подробности. Буду ждать твоего ответа, мне важно знать, что ты об этом думаешь.

Я отнесла письмо на почту, перекусила в кулинарии, купила в отделе полуфабрикатов порядком надоевшие пожарские котлеты, а в продмаге напротив – кулек риса и салат из морской капусты в жестяной банке. Рассчитывать на Нину сегодня не приходилось – она ужинала в «Улыбке» с Робертом.

Я представила Нинину реакцию на новость, когда она о ней узнает, и моя радость несколько померкла. Я осознала, что такая же реакция будет у всех, с кем я знакома: у коллег, соседок по общежитию, пациентов…

На миг – краткий, длящейся меньше секунды – я заколебалась.

Но в следующую минуту, испытав презрение к собственной слабости, обрела решимость еще большую, которую теперь, с этого момента, ничто не могло поколебать.