Я еще из коридора услышала, как в кабинете звонит телефон. Звонок оборвался и тут же возобновился. Отперев дверь, я подошла к столу и сняла трубку.

– Зоя Евгеньевна, это доктор Тимофеева.

– Добрый день, Дарья Геннадьевна.

– Да, добрый. Простите, сразу не поздоровалась, тут просто голова кру'гом…

– Что случилось?

– Нужна ваша консультация. Сможете подойти, когда освободитесь?

Прием начинался через десять минут. Очередь в коридоре была пока небольшая, но я знала, что ближе к вечеру, когда пациенты начнут отпрашиваться с работы для визита к врачу, народу сильно прибавится. А по окончании приема мне нужно было вернуться в инфекционный бокс, чтобы посмотреть в динамике пациента с подозрением на менингит.

– Дарья Геннадьевна, можем перенести на завтра?

– Нет-нет. Я должна сегодня же отправить отчет в облздрав. Ребенок накануне поступил из приемника, а у них с отчетностью по таким детям все строго. Предварительный диагноз: наследственное поражение нервной системы. Это ведь, кажется, по профилю вашей диссертации?

– Буду через пятнадцать минут.

Я жила в Таёжном почти восемь месяцев, но еще ни разу не была в школе-интернате и теперь подходила к зданию, стоящему на углу Строителей и Кирова, со смешанными чувствами. С одной стороны, я не могла избавиться от нездорового любопытства, с другой – заранее страшилась того, что увижу. Интернатские дети представлялись мне не только больными, но и бесправными, несчастными. Такое представление сложилось из-за того, что в бытность мою школьницей о детских домах шла дурная слава. Попасть в детдом считалось позорным и необратимым, а в коррекционный интернат, которым пугали двоечников и хулиганов, – тем более.

Погода для первой декады марта стояла отличная. Накануне началась оттепель; вдоль тротуаров бежали ручейки. Ярко светило солнце, напоминая о скором наступлении долгожданного лета. Я истосковалась по теплу, солнцу, но больше всего – по фруктам и овощам, которые не завозились в продмаг с октября. Чтобы пополнять запасы витамина С, я всю зиму налегала на квашеную капусту и варила клюквенные морсы из замороженных ягод, но мне, как и большинству жителей поселка, хотелось большего разнообразия в рационе.

Интернат размещался в одноэтажном здании, выстроенном буквой «П» и выкрашенном в голубой цвет. Широкие окна основного корпуса выходили на улицу Кирова. В просторном дворе, обнесенном невысоким деревянным забором, росли сосны, под которыми еще лежали сугробы.

Первое, что меня удивило, когда я вошла в калитку и направилась к центральному входу, – тишина. Мне представлялось, что в доме, где проживает около двухсот детей и подростков, должно быть шумно и многоголосно. Потом я поняла, что сейчас время школьных занятий и дети находятся в классах.

Дежурная подсказала, где я могу найти Тимофееву. Широкий коридор, выложенный плиткой, привел меня к двойным дверям с табличкой «Лечебный блок» – за которыми продолжился. По обе стороны тянулись двери в палаты и кабинеты. Немного пахло хлоркой, но это было единственное, что напоминало о больнице. На стенах висели детские рисунки, в рекреации кто-то организовал оранжерею.

Кабинет невропатолога находился в конце коридора. Я постучала и, услышав разрешение, вошла. Дарья Геннадьевна поднялась из-за стола.

– Спасибо, что так быстро пришли. Вот медицинская карта девочки. Присаживайтесь.

Я села, раскрыла картонную папку-скоросшиватель и прочла на титульном листе:

«Снежана Коваленко, дата рождения: 15.08.1974 г. Место рождения: пос. Артюгино Богучанского района.

Мать: Зинаида Коваленко, 1946 г. р. Лишена родительских прав в ноябре 1981 г. (причина: хронический алкоголизм, неисполнение материнских обязанностей).

Отец: прочерк (неизвестен).

После изъятия от матери девочка содержалась в детском приемнике п. Богучаны с 20.11.1981 по 15.02.1982. Решением медкомиссии помещена на обследование в детскую областную больницу № 3, где находилась в период с 15.02 по 26.02 с. г.

С неуточненным диагнозом «наследственное поражение нервной системы – мышечная дистрофия Эмери-Дрейфуса» и «умеренная умственная отсталость» возвращена в приемник, где вплоть до 09.03 с. г. находилась в ожидании перевода в коррекционную школу-интернат п. Таёжный Богучанского района.

Девочка поступила в вышеозначенную школу 09.03.1982 г.».

Далее следовали бланки обследований и протокол комиссии.

– Где сейчас Снежана?

– В изоляторе.

– Она больна?

– Нет. Таковы правила для вновь поступивших. Нужно убедиться, что девочка здорова, прежде чем она начнет контактировать с другими детьми.

Я внимательно прочла выписку из больницы и подняла на коллегу удивленный взгляд.

– Не понимаю, на каком основании был поставлен диагноз «наследственная мышечная дистрофия». Тут нет даже заключения ортопеда. Я не говорю о специалисте-генетике, который вряд ли когда-нибудь появится в Богучанах. Кардиолог отмечает, что сердечная недостаточность, характерная для данного заболевания, не выявлена. Неужели у девочки настолько выраженные симптомы, что диагноз поставили на основании исключительно внешних проявлений? Учитывая, что ей всего семь лет, это маловероятно. Такие симптомы проявляются в возрасте ближе к подростковому.

– Диагноз неуточненный, об этом написано в сопроводительных документах. Я поэтому вас и позвала. Нужно разобраться. – Тимофеева поднялась. – Я приведу Снежану, чтобы вы…

– Подождите. Сначала проговорим некоторые моменты, которые лучше не обсуждать при ребенке. Что известно о родителях Снежаны?

– Об отце – ничего. Вероятно, мать родила ее от сожителя. Коваленко-старшая воспитывалась в детдоме, работала маляром, проживала в коммунальной квартире. По свидетельству соседей, дочерью почти не занималась, определила ее с годовалого возраста в ясли на пятидневку, регулярно пила, меняла мужчин.

К Коваленко несколько раз приходили из органов опеки, но ей как-то удавалось выкручиваться, все-таки ребенка она не била и худо-бедно кормила. Когда Снежане исполнилось шесть лет, Коваленко-старшая попала в больницу с сердечной недостаточностью, запущенным сколиозом и поражением дельтовидных и лопаточных мышц. Ей поставили диагноз «мышечная дистрофия». Выписавшись из больницы, она продолжила работать, но не полный день и с ограничениями по здоровью.

С деньгами, видимо, стало совсем плохо. Сердобольные соседи подкармливали Снежану и оставляли у себя ночевать, когда Коваленко уходила в очередной запой или приводила сожителя. Через год девочка пошла в школу. Ну как пошла – мать отвела ее на первое сентября и больше уже не водила. Жили они на краю поселка, до школы – больше километра пешком. Снежана ходила в школу сама. По словам учительницы, на уроках девочка была невнимательной, на вопросы не отвечала, навыками чтения и устного счета не овладевала, со сверстниками не общалась, на переменках не играла – забивалась в угол и сидела там, пока ее не звали в класс. На школьном медосмотре врач выявил косолапость, незначительное запрокидывание головы, скованность в мышцах. Информация была отправлена в поликлинику по месту жительства Снежаны, с последующим вызовом ее к невропатологу, но Коваленко дочь так и не привела. В начале октября начались заморозки, и Снежана перестала ходить в школу: у нее не было теплой одежды и обуви. Школа забила тревогу. Из опеки пришли с проверкой. Было вынесено решение об изымании ребенка и лишении Коваленко родительских прав. По постановлению суда Снежана оказалась в приемнике, потом в больнице, и вот теперь – у нас.

– Девочка провела в приемнике почти два месяца, прежде чем ее отправили на обследование. Им понадобилось столько времени, чтобы убедиться, что у нее проблемы со здоровьем и психикой?

– Вопрос не ко мне. Но вообще, Зоя Евгеньевна, вы же знаете, как порой работает наша система. И хотелось бы побыстрее, да невозможно.

Я помолчала, мысленно систематизируя полученную информацию и формулируя выводы.

– Что могу сказать, не видя ребенка… Во-первых, относительно Коваленко-старшей. То, что вы перечислили – проблемы с сердцем, поражение мышц верхних конечностей, – могло быть вызвано алкоголизмом. Болезнь так и называется: алкогольная миопатия. Учитывая, что симптомы, характерные исключительно для мышечной дистрофии, не были выявлены, я склоняюсь именно к этому варианту. Проблемы с дельтовидными мышцами, как и сколиоз, могли возникнуть у Коваленко из-за специфики ее работы. Она провела много лет, стоя на стремянке, вытянув одну руку вверх и задрав голову, что привело к деформации позвоночника. Скудное питание, регулярные возлияния и игнорирование проблем со здоровьем способствовали развитию заболевания. Но даже если у Коваленко истинная мышечная дистрофия, не факт, что она передалась ребенку. Шансы, что у матери, страдающей дистрофией Эмери-Дрейфуса или являющейся его носительницей, родится больной ребенок – пятьдесят на пятьдесят. Чтобы поставить точный диагноз, необходимо генетическое обследование, которое можно провести только в крупном городе, например в Красноярске или Норильске. Это касаемо основного диагноза. Насчет умственной отсталости сказать ничего не могу, нужно осмотреть ребенка, провести тесты, но я не психиатр и могу опираться скорее на свои ощущения, чем на клинический опыт.

– Психиатр есть в нашем штате. Вчера при первичном осмотре он выявил небольшие отклонения, но вы правы, для постановки диагноза нужны тесты, которые будут проведены в ближайшее время. Вы здесь для того, чтобы подтвердить или опровергнуть диагноз «мышечная дистрофия». Я все-таки приведу Снежану.

Вскоре Тимофеева вернулась, ведя за руку худенькую девочку, выглядящую явно младше своих семи лет. Она слегка запрокидывала голову, что придавало ей странный заносчивый вид, диссонирующий со всей ее нескладной, жалкой фигуркой.

У меня перехватило дыхание – не столько от жалости, сколько от изумления.

Девочка была как две капли воды похожа на меня семилетнюю, с той лишь разницей, что в этом возрасте я была более упитанным и ухоженным ребенком. Русоволосая, с широко расставленными голубыми глазами, с таким же овалом лица и формой ушных раковин, она словно сошла с моей фотографии двадцатилетней давности.

Девочка сфокусировала на мне взгляд, высвободила ладошку из руки невропатолога и пошла ко мне, выворачивая шею.

– Мама? – тихим, каким-то надтреснутым голосом произнесла она, остановившись в шаге от меня, словно наткнулась на невидимую преграду.

Пока я лихорадочно соображала, что ответить, девочка нахмурила светлые, едва заметные брови и покачала головой:

– Нет, ты не мама. Тогда почему ты – как она?

– Она впервые со вчерашнего дня заговорила, – удивленно сказала Тимофеева. – Как мы только ни пытались…

– Нет, малышка, я не твоя мама.

Я присела перед девочкой на корточки, улыбнулась и взяла ее холодные ручонки в свои.

– Наверное, я просто на нее похожа. Дарья Геннадьевна, в личном деле Снежаны есть фотография Коваленко-старшей?

– Должна быть, – невропатолог пошла к столу, на котором лежала папка-скоросшиватель. – А зачем она вам?

– Вы ничего не замечаете?

Я повернулась таким образом, чтобы мое лицо оказалось вровень с лицом девочки.

– Силы небесные! – охнула Тимофеева.

– Удивительно, да?

– Не то слово! Я впервые такое сходство у не родственников вижу.

Она быстро пролистала папку, нашла фотографию и передала мне.

Зинаида Коваленко была определенно похожа на меня (если не принимать в расчет болезненную одутловатость помятого лица, сальные волосы и озлобление во взгляде, которое не могла скрыть нарочитая отстраненность, какую люди принимают на официальных фотографиях). На мгновение мне стало жутко, словно я увидела себя такой, какой могла бы быть, если бы волею судьбы оказалась в схожих обстоятельствах.

Я вернула фотографию коллеге.

– Снежана даже больше на вас похожа, чем на нее, – сказала Тимофеева, изумленно качая головой. – Вы уверены, что… ну, в общем… что вы не родственницы?

– Уверена. Я сюда с другого конца страны приехала. Снежана, ты не против, если я тебя осмотрю?

Девочка покачала головой, не сводя с меня пристального взгляда.

Я сняла с нее платье и внимательно осмотрела с ног до головы. Снежана покорно позволяла поворачивать себя в разные стороны, явно привыкнув к осмотрам, которым ее подвергали весь последний месяц. Без платья она выглядела совсем худой, с ручками-палочками и такими же ногами, с проступающими через кожу ребрами и позвоночником, который, кстати, не был искривлен. Проверив рефлексы и мышечный тонус, я улыбнулась:

– Одевайся. Тебе помочь?

Девочка помотала головой и принялась натягивать платье, посапывая от напряжения.

– Ваше мнение, Зоя Евгеньевна?

– На данном этапе я склонна не согласиться с диагнозом «мышечная дистрофия».

– Но ведь налицо характерные симптомы: запрокидывание головы, опора на наружные края стоп, контрактура левого локтевого сустава…

– Косолапость встречается у каждого третьего ребенка. В данном случае она скорее всего врожденная, из-за тяжелых родов или алкоголизма матери. Запрокидывание головы происходит из-за проблем с шеей вследствие хлыстовой травмы, причем относительно недавней.

– Травмы? – озадаченно переспросила Тимофеева.

– Точно покажет рентген, но я почти уверена, что имело место механическое воздействие. У девочки постоянный дискомфорт или даже болевой синдром, поэтому она вынуждена держать голову в таком положении, при котором боль минимальна.

– А контрактура сустава? Тоже травма?

– Да. Ее могли схватить за руку, чтобы куда-то насильно отвести, и вывернуть в локте, если она сопротивлялась. Снежана, ты падала? Ударялась головой? Может, тебя кто-то ударил?

Девочка подняла на меня глаза, снова пристально изучила мое лицо, ничего не ответила и принялась рассматривать свои тапки.

– Бесполезно, она не скажет. Странно, что и те-то слова произнесла. Если девочка больше не нужна, я верну ее в изолятор.

Тимофеева взяла Снежану за руку и повела к двери, но та внезапно вырвалась, подбежала ко мне, обхватила мои колени и заскулила:

– С тобой, с тобой хочу остаться.

Я замерла, совершенно не понимая, что делать. Меня словно парализовало от беспомощности, жалости… Я смотрела на белокурую головку, доверчиво прижимавшуюся к моим ногам, и чувствовала, как в глазах закипают слезы.

Тимофеева решительно подошла к Снежане, оторвала ее от меня, подхватила на руки и понесла к выходу, не обращая внимания на вопли девочки. Она работала в интернате с момента его основания, давно привыкла к детским истерикам, упрямству и неадекватному поведению и знала, как следует поступать в таких случаях. Она не была бездушной, просто приучила себя не испытывать жалости, иначе ее ждало бы профессиональное выгорание. Умом я это понимала, но в душе осуждала подобную черствость. Снежана плакала и вырывалась, и я с трудом сдерживалась, чтобы не кинуться следом, вернуть ее и успокоить.

Дверь захлопнулась, плач затих.

Я подошла к окну и стала смотреть на постройки, раскиданные по обширной территории двора; в них размещались столярная и слесарная мастерские, пошивочный цех и ремесленные классы. Детей готовили к трудовой деятельности, чтобы, покинув интернат после девятого класса, они не становились нахлебниками у государства, а могли сами себя обеспечивать в меру физических и умственных способностей. Преподаватели и медперсонал проживали на территории интерната, в отдельном корпусе, примыкавшем к основному. Я не смогла бы тут работать – ни за какие деньги, ни за какие перспективы.

Когда Тимофеева вернулась, я намеренно не стала спрашивать, как там Снежана, чтобы не растравлять себя еще больше, а сосредоточилась на обсуждении этапов повторного обследования. Во время разговора Тимофеева как-то странно на меня посматривала. Возможно, она находилась под впечатлением от нашего со Снежаной сходства.

Мы договорились, что завтра Снежане сделают рентгенографию шеи, головы и локтевого сустава. Тимофеева сказала, что обсудит мое предположение относительно травмы с психиатром – возможно, ему удастся разговорить девочку, а если она будет по-прежнему молчать, поможет тестирование.

Попрощавшись, я направилась к выходу. Когда я взялась за ручку двери, невропатолог неожиданно сказала:

– Позвольте дать вам совет, Зоя Евгеньевна. Не позволяйте жалости руководить вашими мыслями и поступками. Вы ничем не можете помочь этим детям, Снежане в частности. Я имею в виду не медицинскую помощь по вашему профилю, а помощь иного рода. Поверьте, мы, тут работающие, делаем все возможное, чтобы…

Не дослушав, я открыла дверь и вышла из кабинета.