Предновогодняя неделя выдалась непростой.

В понедельник случился такой наплыв амбулаторных пациентов, словно стационар в конце недели закрывался не на три дня (два из которых были обычными выходными), а на три недели. До 13:00 я, как ни старалась, не успела всех принять. Даже пожертвовав обедом, все равно нескольких человек пришлось перенести на среду. Не успела закрыться дверь за последним пациентом, как позвонили с отделения и попросили срочно подняться: с Глафирой Петровной произошло ЧП. Я побежала наверх, представляя всякие ужасы, вплоть до нового инсульта или даже летального исхода. Оказалось, сестра-хозяйка попыталась самостоятельно встать с кровати и упала плашмя. Объяснить, где у нее болит, Глафира Петровна не могла (речь по-прежнему оставалась невнятной), пришлось везти ее на рентген, чтобы убедиться, что нет переломов, которые в таком возрасте чреваты неприятными последствиями.

Во вторник мне пришлось позвонить в здравотдел и через секретаря передать товарищу Головко, что я не смогу занять предложенную им должность. Фаина Кузьминична сказала, что если я сама к нему поеду, то вызову на себя лишний негатив, а еще велика вероятность, что он начнет меня уговаривать. Эти уговоры будут одинаково неприятны и мне, и Головко (особенно если он подумает, что я набиваю себе цену, чтобы выторговать условия получше). Я посчитала такую позицию трусостью, но Фаина Кузьминична возразила, что дело не в трусости, а в том, что нецелесообразно тратить на поездку половину рабочего дня ради пятиминутного разговора. Меня и саму не вдохновляла перспектива трястись в холодном автобусе больше часа по плохой дороге, сначала туда, потом обратно. Раньше, когда скорая по утрам возила анализы в ЦРБ, можно было добраться до Богучан таким способом, но после того, как при стационаре открылась лаборатория, этот вид передвижения стал недоступен.

Я надеялась, что Головко не примет мой отказ на личный счет и не затаит обиду. К тому же меня мучила мысль, что я, возможно, совершила ошибку, закрыв этим отказом путь к переводу в ЦРБ, если когда-нибудь в этом все же возникнет необходимость.

В среду утром, незадолго до 11:00, мне передали телефонограмму: «Завьяловой З. Е. в обязательном порядке явиться сегодня, 29.12.1981, к 14:00 в райком комсомола». Подпись: секретарь райкома Дедов.

«Что ему опять нужно?!» – с досадой подумала я. Когда, наконец, он оставит меня в покое? Целый месяц от него не было ни слуху ни духу, так что я в конце концов расслабилась и перестала опасаться новых посягательств с его стороны. Самым разумным было не ходить. Наверняка повод, который Дедов придумал на этот раз, окажется притянутым за уши, истинная же цель вызова – пригласить меня отметить вместе Новый год.

Я перечитала телефонограмму, зацепившись за слова «в обязательном порядке». Меня кольнуло неприятное предчувствие, словно интуиция подала сигнал: я совершу ошибку, если не пойду. Следом за этим предчувствием пришло беспокойство. Чтобы его заглушить, я сосредоточилась на работе.

В час дня я спустилась в столовую, но к окну раздачи стояла длинная очередь. Вернувшись в ординаторскую, я выпила чаю с печеньем и зашла к Фаине Кузьминичне – предупредить, что отлучусь на некоторое время.

– Вызов в райком? – Она нахмурилась. – В связи с чем?

– Не знаю, товарищ главврач.

– Вы в чем-то провинились по линии комсомола?

– Нет. Вы же знаете, – я улыбнулась, – мое поведение безупречно до неприличия.

– Знаю. – Фаина Кузьминична не улыбнулась в ответ. – Тем более странно, что вас вызывают.

– Думаете, тут какая-то ошибка?

– Вряд ли. Дедов не из тех, кто по ошибке вызывает не того, кого надо. – Главврач помолчала. – Вы с ним, кажется, некоторое время встречались?

– Вряд ли это можно назвать встречами. То есть мы, конечно…

– Не нужно ничего объяснять, Зоя Евгеньевна.

Я просто хочу сказать, чтобы вы были осторожны.

– Вам что-то известно?

– Нет, – после секундной заминки ответила Фаина Кузьминична. – Вам пора идти. На такие собрания лучше не опаздывать.

В вестибюле райкома меня встретила комсорг Яна Лучко. До этого мы несколько раз встречались, и я запомнила ее как общительную, приветливую молодую девушку, хотя и не по возрасту серьезную. Сегодня она поздоровалась со мной сухо, словно нехотя. Я списала такое поведение на ее отношения с Дедовым и ревность ко мне как к возможной сопернице, но сделала вид, что не обратила на это внимания.

– Вы не знаете, зачем меня вызвал Сергей Иванович?

– Пройдемте в зал заседаний, – оставив вопрос без ответа, холодно сказала Яна. – Только сперва разденьтесь в гардеробе.

Мое беспокойство переросло в тревогу. Собрание в зале заседаний предполагало наличие как минимум нескольких человек. Если меня досрочно выдвинули кандидатом в члены партии, почему тогда Яна так неприветлива? Нет, дело было в чем-то другом.

В зале заседаний стояли несколько рядов деревянных кресел с откидными спинками, как в кинотеатре. Перед первым рядом на небольшом возвышении стоял стол под красной бархатной скатертью, сбоку от него – кафедра. На стене висело знамя ВЛКСМ.

У окна на белом постаменте стоял бюст Ленина.

За столом сидели четыре человека, включая Дедова. За маленьким приставным столиком расположилась стенографистка. Все кресла первого ряда были заняты девушками и парнями в белых рубашках. Комсомольский актив поселка, догадалась я.

Во втором ряду было занято только одно кресло, с самого краю. Я узнала продавщицу Катю со спины – по рыжим кудряшкам, выбивающимся из-под платка.

«А Катя что здесь делает? – успела удивиться я. – Разве она тоже комсомолка?..»

– Вот и товарищ Завьялова, – произнес Дедов. – Можем начинать.

– Идите к трибуне, – сказала мне Яна.

Я двинулась по проходу, ощущая на себе взгляды сидящих за столом: двоих мужчин, одетых в одинаковые серые костюмы, Дедова и дородной женщины с пышно взбитой прической.

Когда я проходила мимо Кати, она втянула голову в плечи и отвернулась.

Я поднялась на возвышение, встала у трибуны и стала ждать, когда мне дадут слово, совершенно не понимая, что все это значит и зачем здесь собрались эти люди.

Яна заняла свое место за столом, прокашлялась и громко сказала:

– Рассматривается дело комсомолки Завьяловой, невропатолога Таёжинского стационара.

– Огласите краткую биографию Завьяловой, – попросила женщина в президиуме.

– Зоя Евгеньевна Завьялова, двадцать семь лет. Место рождения – Ленинград. Проживает в Таёжном с июля этого года. Состоит в комсомоле с 1968 года. Участия в комсомольских мероприятиях не принимает… – Яна бегло просмотрела лежащие перед ней бумаги. – Согласно характеристике, полученной из Ленинградского обкома комсомола, Завьялова нареканий по нашей линии не имела, однако и активной комсомолкой себя не проявляла, что говорит о пассивной роли в движении коммунистической молодежи, а не об осознанном служении нашему общему делу.

– Факты изложены верно, товарищ Завьялова? – спросил сидящий ближе всех к трибуне мужчина средних лет, по виду – парторг.

– Верно, – ответила я. – Но при чем здесь…

– Вам дадут слово! – сердито перебила женщина с прической. – Товарищ Лучко, переходите к сути дела.

– Все мы, здесь находящиеся – кроме разве что Завьяловой, – наизусть знаем Устав ВЛКСМ и каждодневно ему следуем. Что такое Устав ВЛКСМ, товарищи? Это моральный кодекс строителя коммунизма. Мы строим наше светлое будущее под мудрым руководством КПСС, мы преданы делу партии, мы живем и работаем по ленинским заветам, следуя главному завету Владимира Ильича: «Учиться коммунизму!». Наше служение во благо народа не может быть легким. Как и всякое ответственное дело, оно требует от нас строгой дисциплины и высоких моральных качеств. Ведь что говорится в Программе КПСС? Каждый комсомолец должен обладать нравственной чистотой, скромностью и непритязательностью как в общественной, так и в личной жизни, коллективизмом и товарищеской взаимопомощью, непримиримостью к нечестности и стяжательству. Однако, как ни прискорбно, и по сей день существуют отдельные личности, не отождествляющие себя со строителями коммунизма и нарушающие Устав ВЛКСМ. В отношении таких личностей мы, товарищи, должны проявлять непреклонность, всеми силами искоренять пороки, грозящие перекинуться на младую поросль – я имею в виду пионеров, для которых мы являемся безусловным примером для подражания. Мы должны, извините за пафос, с корнем выдирать ядовитые сорняки, мешающие молодым побегам развиваться в полный рост…

– Браво! – тихо, но отчетливо произнес Дедов.

Яна запнулась, слегка покраснела и торопливо продолжила:

– Мы собрались, чтобы разобрать пример злостного нарушения Устава, вынести Завьяловой комсомольское порицание и поставить вопрос об ее исключении из рядов ВЛКСМ.

– Что?! – воскликнула я.

– А вы считаете себя невиновной? – неприязненно уточнила женщина в президиуме.

– В минувшую субботу Завьялова пришла в продуктовый магазин, но не с целью купить продукты, выложенные на витрине, как это делаем мы с вами, а чтобы воспользоваться так называемым блатом, – сказала Яна Лучко. – Пользуясь тем, что она является лечащим врачом продавщицы Величко, присутствующей в зале, Завьялова потребовала отоварить ее не только вне очереди, но и не за прилавком. Через служебный вход она прошла в подсобное помещение продмага и затребовала у Величко деликатесы к Новому году…

– Да нет же, не так было! – воскликнула Катя. – Зачем вы…

– Вам слова не давали! – осадила ее Яна. – Величко не посмела возразить врачу, от которого зависит ее здоровье, и вынесла ей сумку с продуктами, которые товаровед не успел выложить на витрину по причине того, что эти продукты были доставлены недавно. Как вы знаете, товарищи, в нашем государстве такое явление, как дефицит, полностью искоренено. Каждый советский гражданин может приобрести любой товар, на который он заработал своим трудом. Да, бывает, что нужно немного подождать, пока те или иные товары будут оприходованы и вынесены в торговый зал. Ничего зазорного в таком ожидании нет. Но Завьялова, по-видимому, не только весьма занятой человек, но и забегающий немного вперед, я имею в виду, что она, по ее восприятию, уже живет в коммунизме, который мы с вами еще только строим. Как иначе объяснить тот факт, что она не удосужилась заплатить за продукты, которые вынесла ей Величко?

По рядам прокатился осуждающий ропот.

– Позор! – сурово отчеканил парторг.

Катя вскочила и, давясь слезами, с отчаянием воскликнула:

– Ну зачем вы так говорите? Зоя Евгеньевна принесла деньги, у нее просто с собой не было, но она сходила домой и принесла без сдачи, всё по чеку отдала!

– Прекратите истерику, Величко! – рявкнула женщина с прической.

– Значит, Екатерина Ивановна, вы подтверждаете, что передали Завьяловой сумку с дефицитными продуктами? – спросил мужчина, которого я определила как парторга.

– Прошу прощения, Владлен Аркадьевич. Товарищ Лучко только что говорила о том, что в нашей стране понятие дефицита отсутствует, – вкрадчиво произнес Дедов.

– Да, конечно. Я имел в виду… В общем, ответьте на вопрос, Величко.

– На какой? – всхлипнула Катя.

– Который вам был задан! Вы передали Завьяловой сумку с продуктами?

– Да, но она меня об этом не просила.

– То есть как – не просила? – удивилась женщина с прической. – Хотите сказать, вы сами, по своей инициативе…

– Марья Прохоровна, не сбивайте Величко с толку, – перебила Яна. – Она здесь в качестве свидетеля, а не в качестве обвиняемой. Разумеется, Завьялова попросила обеспечить ее продуктами, иначе зачем продавщице, которая занята в торговом зале, ни с того ни с сего набивать сумку дефиц… то есть, я хотела сказать, продуктами и выносить их с черного хода?

– Однако насчет последующей передачи денег… – вмешался Владлен Аркадьевич. – Мы не можем однозначно утверждать, что оплаты не было. Тем более был пробит чек… Тут только слово Величко против слова Завьяловой. Давайте послушаем, что на это скажет виновница собрания.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду меня. Все то время, пока попеременно говорили то Яна, то Катя, то члены президиума, я стояла за трибуной словно сторонний наблюдатель, ощущая совершенную непричастность к происходящему. Мне казалось, я смотрю спектакль, только почему-то не в зрительном зале, а на сцене.

– Так мы ждем, Завьялова.

– Я не понимаю, что вы хотите услышать.

– Передали ли вы Величко деньги за продукты, которые…

– Подождите, товарищи! – вмешался Дедов. – Дело не в деньгах, а в том, что имело место злоупотребление служебным положением. Факт передачи сумки зафиксирован свидетелем, которого мы, по понятной причине, не стали сюда вызывать. Этот факт прямо указывает на то, что Завьялова нарушила одно из основных положений Устава ВЛКСМ, а именно – запрет на нечестность и стяжательство. Нечестность в отношении своих односельчан, которым нельзя пройти за прилавок, чтобы получить колбасу вне очереди, а ей почему-то можно. Стяжательство есть синоним накопительства, привычка к приобретательству, зачастую в обход тех, кто заслужил материальные блага не меньше, а может быть, даже больше, чем сам стяжатель. Ну и наконец, моральная нечистоплотность, которая однозначно имела место. Этого более чем достаточно, чтобы исключить Завьялову из рядов ВЛКСМ и закрыть для нее возможность вступления в партию.

Я не верила ушам. Дедов просто не мог сказать такого в мой адрес. Это была бы слишком очевидная месть, на которую даже он, при всей своей «моральной нечистоплотности», вряд ли был способен. И тем не менее это происходило наяву, причем никто даже не пытался оспорить слова секретаря райкома.

Реальность превосходила все ожидания: меня разбирали на комсомольском собрании как злостную нарушительницу и собирались исключить из ВЛКСМ.

Сам по себе этот факт не имел большого значения, однако последствия могли отразиться на моей карьере не лучшим образом. Исключение из комсомола – событие чрезвычайное. Это даст пищу для новых сплетен в стационаре и общежитии. Коллеги из числа партийных подвергнут меня остракизму; не поможет даже заступничество Фаины Кузьминичны (которая, сама будучи членом партии, еще не факт что за меня вступится). А тут еще история с Головко, который при других обстоятельствах мог бы мне помочь, но теперь рассчитывать на это не приходилось.

В конце концов мне придется снова паковать чемоданы, но шлейф «преступницы» потянется за мной, куда бы я ни уехала, ведь при поступлении на новое место на меня прежде всего запросят характеристику с предыдущего местожительства.

И я решила бороться.

– Товарищи, можно сказать? – спросила я, постаравшись придать голосу твердости.

– Мы вас слушаем, Завьялова.

– Мой проступок несоизмеримо менее тяжкий, чем вы пытаетесь доказать. Я признаю, что воспользовалась помощью Величко, но мое служебное положение тут ни при чем. Она приходила на амбулаторный прием всего один раз, я назначила лечение и после этого не наблюдала ее в качестве пациентки. В магазин я пришла за печеньем, поэтому при себе имела мало денег. Так случилось, что Величко… – Я подняла глаза на Катю, которая сделала отчаянно-умоляющее выражение лица, и я, внезапно осознав, что она не виновата, поспешно перефразировала: —…что в этот день была ее смена, а я вспомнила, что скоро Новый год и надо бы пополнить холодильник. В отдел стояла большая очередь, а мне нужно было вернуться в библиотеку, где я оставила пособия для работы над диссертацией, вот я и попросила Величко в виде исключения обслужить меня вне очереди… В той сумке не было никаких дефицитов, только то, что лежало на витринах. Я сходила домой за деньгами и отдала их по чеку. Неужели вы всерьез считаете, что за это меня нужно исключить из комсомола?

На некоторое время в зале повисла тишина, а потом комсомольские активисты начали энергично перешептываться. В президиуме тоже обозначилось волнение. Марья Прохоровна, склонившись к соседу, который за все время заседания не произнес ни слова, что-то шептала ему на ухо, а тот качал головой и хмурился. Яна Лучко растерянно переглядывалась с Дедовым. Никто не решался взять слово, пока, наконец, с места не поднялся Владлен Аркадьевич. Он прочистил горло и произнес:

– Вопрос неоднозначный, товарищи. Понятно, что Завьялова пытается выгородить и себя, и Величко. Безусловно, она должна была встать в общую очередь, а если ее ждала работа над диссертацией – не разгуливать по магазинам, а заниматься делом. Но тут уж, как говорится, моральный выбор каждого. Однако, если продукты и в самом деле были те же самые, какие может свободно приобрести любой житель поселка…

– Да знаем мы, какие в том магазине продукты! – выкрикнул парень из зала. – Маргарин, тушенка да сухое молоко…

На него сердито зашикали.

– Как бы там ни было, – сурово продолжил парторг, – если деньги были уплачены, говорить о том, что Завьялова использует свое служебное положение в личных целях, нецелесообразно, к тому же если, как она утверждает, Величко не является ее постоянной пациенткой, что можно проверить по медкарте, сделав запрос в регистратуру амбулатории.

– И что вы предлагаете, Владлен Аркадьевич? – сухо спросил Дедов.

– Я предлагаю не торопиться. Во-первых, необходимо проверить все факты…

– При всем уважении, товарищ Онопко, мы не станем этого делать. Нам вполне достаточно информации, полученной от свидетеля, которому у нас нет оснований не доверять, а также поведения самой Завьяловой, которая с момента приезда в Таёжный не зарекомендовала себя как добросовестная комсомолка, и ее моральный облик оставляет желать лучшего.

– Ставлю вопрос на открытое голосование, – громким и четким голосом произнесла Яна. – Товарищи, кто за то, чтобы вынести Завьяловой комсомольское порицание?

Все, кроме Кати, подняли руки.

– Единогласно, – констатировала Лучко. – Кто за то, чтобы исключить Завьялову из ВЛКСМ?

Я была готова к тому, что руки вновь дружно вскинутся вверх. Однако на этот раз их оказалось гораздо меньше. Среди активистов проголосовали только трое. В президиуме – все, за исключением парторга.

– Кто против?

В первом ряду поднялось девять рук.

– Кто воздержался?

– Я воздержался, – ответил Онопко. – Я все же хотел бы проверить факты…

– Вы, безусловно, сможете это сделать, Владлен Аркадьевич, – заверил Дедов. – Таким образом, Завьяловой выносится порицание с занесением в личное дело. Она остается в комсомоле – к счастью, ненадолго, поскольку уже в апреле будет исключена по возрасту. С Величко будет разбираться ее начальство. Мы направим в продмаг, где она работает, соответствующую бумагу. На этом собрание объявляю законченным. Всем спасибо, товарищи!

Задвигались стулья в президиуме, захлопали сиденья кресел. Участники собрания потянулись к выходу, переговариваясь и дискутируя; Катя вышла – точнее, выбежала – самая первая. Я оставалась на своем месте до тех пор, пока не вышли Дедов с Лучко; на меня они ни разу не взглянули, словно, достигнув цели, потеряли ко мне интерес.

Когда за ними закрылась дверь, я спустилась с возвышения, пересекла зал, постояла немного у двери, а потом осторожно ее приоткрыла. Вестибюль был пуст. Я забрала из гардероба пальто и шапку, оделась и вышла на улицу.

Там меня поджидала Катя.

Она бросилась ко мне, схватила за руку и, плача, воскликнула:

– Зоя Евгеньевна, это не я! Честное слово, вы не думайте…

– Я и не думаю, – мягко сказала я, высвободив руку. – Зачем вам это делать? Ведь вы и себя бы подставили. Если узнает руководство магазина…

– Уже знает. Но меня не уволят, только выговор показательный вынесут. Наша заведующая сама так часто делает, да все делают, чего уж там… Только я понять не могу, кто мог на вас донести. Вас ведь никто не видел. Кроме той женщины, которая Фаину ждала в подсобке, она, кажется, тоже в стационаре работает?

Нана. Как я сразу не догадалась? Да, теперь все встало на свои места. Я даже испытала облегчение. Мне было бы гораздо тяжелее узнать, что это был кто-то, кому я доверяла и от кого не могла ожидать подобной низости.

– Идите домой, Катя, и, пожалуйста, не переживайте. Ничего страшного не произошло.

– Но как же, это ужасное собрание, и еще… как его… порицание. Я в комсомоле не состояла, но представляю, каково вам сейчас.

– Ничего страшного, – повторила я, развернулась и быстро зашагала к стационару.

Изнутри жгла обида, но вместе с тем я испытывала странное спокойствие. Теперь, когда все точки над i были расставлены, я наконец избавилась от иллюзий и поняла, что, куда бы я ни уехала, меня всегда будут преследовать интриги, зависть и подлость. На двух хороших людей непременно найдется один плохой. С этим ничего нельзя поделать, оставалось смириться и, как посоветовала главврач, постоянно быть начеку.

Вернувшись в стационар, я рассказала Фаине Кузьминичне о собрании, ни словом не обмолвившись о Нане. Фаина Кузьминична посоветовала не принимать решение комсомольского актива близко к сердцу и попросила меня во избежание новых неприятностей покупать продукты на общих основаниях. Я заверила ее, что извлекла урок, и пошла работать.

Вечером, проходя по коридору второго этажа, я столкнулась с Наной. Увидев меня, она на мгновение застыла, а потом, отвернувшись, быстро прошла мимо и скрылась в своей комнате.

Нана не могла не знать о сегодняшнем собрании и, очевидно, ожидала, что я накинусь на нее с упреками. Но я решила ничего ей не говорить. Не из-за отсутствия доказательств, а потому, что мне было неприятно даже просто заговорить с ней. С этого дня она перестала для меня существовать.

Единственная, кому я решила рассказать правду, была Нина. Я зашла к ней после ужина и сказала, что хочу кое-чем поделиться, но чтобы это осталось между нами.

– Неужели Рустам сделал тебе предложение?

– Разумеется, нет!

– А что тогда?

Я рассказала, как воспользовалась Катиной помощью, как меня видела Нана и как сегодня меня вызвали в райком на комсомольское собрание и вынесли порицание.

– Думаешь, это Нана на тебя настучала? – нахмурилась Нина.

– Кроме нее некому. У меня нет доказательств, но сама подумай, кто еще мог это сделать? Сама Катя? Если так, то она замечательная актриса. Да и зачем ей это нужно?

– Ох, Нанка, вот ведь подлая! Не ожидала от нее такого.

– А я ожидала.

– Но вы же помирились и нормально общались…

– Это была только видимость.

– И что ты будешь делать?

– Ничего.

– То есть как – ничего? Даже ей не выскажешь?

– Сделать это – значит доставить ей удовольствие. Нет, я сделаю вид, будто ничего не произошло. И ты ничего ей не говори, ты обещала!

– Тебе, наверное, сейчас паршиво? – помолчав, спросила Нина.

– А как ты думаешь? Завтра Новый год, а у меня совершенно нет настроения.

– Только не говори, что не пойдешь на праздничный ужин! Мы ведь уже всё организовали, скинулись на продукты, и Фаина Кузьминична отпускает нас с половины дня, чтобы мы успели всё приготовить. А потом еще елка, и ночные гулянья…

– Если честно, мне хочется забиться в темный уголок и никого не видеть. А на ужине еще и Нана будет…

– Именно поэтому ты и должна там быть, ей назло. Пусть видит, что ее подлость тебя совершенно не затронула. Будь выше этого!

– Не знаю, – повторила я. – Завтра будет видно.

– Надеюсь, ты не начнешь паковать чемоданы, чтобы уехать куда подальше?

– Нет. – Я покачала головой. – Разве что в Богучаны переведусь.

– Ждут тебя там, держи карман шире! – с облегчением рассмеялась Нина, восприняв мои слова как шутку.

Если бы она знала, как близка я была к тому, чтобы позвонить Головко и сказать, что я передумала и согласна перевестись в ЦРБ. Меня удерживало лишь то, что ему, как начальнику здравотдела, наверняка уже сообщили о моем проступке. Он, должно быть, испытал облегчение, что я отказалась от должности, иначе ему самому пришлось бы все отменить.

Радовало одно: теперь Дедов точно оставит меня в покое. Я оказалась недостойным объектом для его внимания. Формально я больше не нуждалась в дружеском участии Вахидова, но знала, что он вряд ли со мной согласится. Одну попытку освободить его от добровольно взятого на себя обязательства я уже сделала, и она оказалась неудачной.

Возможно, мне стоило с кем-то познакомиться, чтобы вступить в настоящие отношения, но я не представляла, как позволю кому-то себя хотя бы поцеловать. Матвей по-прежнему присутствовал в моей жизни, как ни хотелось мне навсегда о нем забыть. Я знала, что мы никогда не увидимся, разве что случайно, если я когда-нибудь приеду в Ленинград. Это осознание приносило одновременно и боль, и облегчение. Я должна была, наконец, его отпустить, и решила под бой курантов загадать желание: почувствовать себя в новом году по-настоящему свободной.