Двадцать четвертого декабря неожиданно наступила оттепель. Снег растаял, превратившись в ручейки вдоль обочин и в жижу под ногами; днем градусники показывали плюсовую температуру. В этих краях такое случалось крайне редко, примерно раз в десять лет, поэтому тут же стало поводом для обсуждений и предположений, надолго ли отступили морозы.

Оставалось надеяться, что зимняя погода вскоре вернется и снегу успеет выпасть достаточно, чтобы в новогоднюю ночь можно было поиграть в снежки и поводить хоровод вокруг исполинской елки, которая росла во дворе общежития.

Оттепель нарушила мои планы на ближайшие выходные. В последнее время мы с Рустамом пристрастились к катанию на лыжах, хотя раньше я была равнодушна к этому виду спорта.

Поселок был буквально опоясан лыжнями – легкими, для детворы и новичков, и сложными, уводящими на несколько километров в глубь тайги. Лыжи я взяла напрокат и подумывала о том, чтобы приобрести собственные. Мне нравились ощущение полета, энергичное отталкивание палками, искрящийся на солнце снег, покалывание в легких от морозного воздуха, приветствия встречных лыжников, одетых в толстые свитера и шапки с помпонами, а по возвращении домой – горячий чай с печеньем или бутербродами. Рустам катался мастерски и научил меня кататься если не так же хорошо, то вполне сносно. Я почти не падала, а если даже случалось, быстро вставала, отряхивалась от снега, поднимала палки и ехала дальше.

В четверг я вернулась из стационара раньше обычного. Разогрела на кухне остатки вчерашнего ужина, поела, вымыла посуду и, не поднимаясь к себе, решила заглянуть к Рустаму, чтобы обсудить, что мы будем делать в субботу, если за сутки погода не наладится и лыжня останется слишком рыхлой, непригодной для катания.

Свернув в «мужской» коридор, я столкнулась с Мартынюком, который был в верхней одежде и явно спешил к выходу. В этом не было ничего необычного, он часто заходил после работы к Савелию Прилучко, с которым дружил. После того, как о нас с Рустамом пошли слухи, Мартынюк свел общение со мной к необходимому минимуму: разговаривал с отстраненной вежливостью и пресекал любые попытки поговорить на темы, не относящиеся к работе в приемном покое. Меня это, с одной стороны, забавляло, а с другой обижало, хотя обижаться было глупо, ведь нас с ним ничего не связывало.

Поприветствовав его дежурным кивком, я направилась к комнате Вахидова, ощущая на себе взгляд травматолога и понимая, что сейчас он получит очередное подтверждение циркулирующим по общежитию слухам. В бывшую комнату Мартынюка так никто и не вселился, поэтому, проходя мимо двери, почему-то распахнутой настежь, я вначале сбавила шаг, а потом и вовсе остановилась: посреди комнаты стояли два чемодана и прислоненная к ним гитара, обклеенная наклейками с символикой Олимпиады.

– Игорь вернулся! – воскликнула я.

– Я знаю, – отозвался Вахидов.

Он повернулся от окна, на которое он с помощью мыльного раствора приклеивал вырезанные из белой бумаги снежинки (перед Новым годом, по традиции, так делали жильцы комнат, окна которых выходили на улицу).

– Он что, поссорился с Людмилой?

– Я не спрашивал. Захочет – сам расскажет. Правда, со мной он вряд ли поделится.

– Да, в последнее время вы практически не общаетесь. Но все-таки, что могло…

– Зоя, нас это не касается! – довольно резко перебил Вахидов.

Я вспыхнула, уязвленная, и пробормотала:

– Вы правы, извините.

– Как прошел ваш рабочий день? Сегодня пациентов по вашему профилю не привозили. Это можно считать удачей, учитывая, какие сейчас скользкие тротуары.

– Я наконец привела в порядок документацию, сдала ее в архив и смогла уделить больше времени пациентам стационара.

– Как Глафира Петровна? Не встает?

– Нет, но прогресс налицо. В ноги постепенно возвращается чувствительность, и она уже произносит отдельные слова. Конечно, невнятно, но на прошлой неделе и этого не было.

– Фаина Кузьминична должна быть вам благодарна. И еще, я слышал, ваша методичка имеет успех, ее даже хотят выпустить дополнительным тиражом.

– Пока это неподтвержденная информация.

Я взяла снежинку, обмакнула одной стороной в мыльный раствор, приложила к свободному месту на стекле и прижала ладонью.

– Рустам, что мы будем делать в субботу, если погода не наладится?

– Даже если к выходным снова подморозит, лыжня на какое-то время останется непригодной для катания. Я хотел воспользоваться этой субботой, чтобы заняться накопившимися делами, на которые в течение недели не хватает времени.

Я ощутила укол сожаления, но улыбнулась и сказала:

– А я тогда, пожалуй, поработаю в читальном зале. Мне кажется, снежинок уже достаточно. Иначе не будете видеть улицу.

– Не получили письмо от отца?

– Пока нет.

– Но методичку вы ему отправили?

– Да, отправила.

Повисла пауза. У меня возникло ощущение, что Вахидов тяготится моим присутствием и хочет, чтобы я ушла, но из чувства такта не говорит об этом. Пожелав ему хорошего вечера, я вышла в коридор и успела заметить, как Мартынюк заносит в комнату коробки, поставленные одна на другую; в следующую минуту дверь за ним закрылась.

Я не успела дойти до лестницы, когда меня позвала к телефону Клавдия Прокопьевна.

– Из здравотдела! – значительно шепнула она, прикрыв мембрану ладонью.

Стараясь не выдать удивления, я взяла трубку. Двадцать минут восьмого, поздновато для такого звонка, да и по какому поводу мне могли звонить из здравотдела?..

– Добрый вечер, Зоя Евгеньевна. Это секретарь товарища Головко.

– Добрый вечер, Раиса Андреевна.

– Товарищ Головко просит вас приехать завтра к одиннадцати часам утра.

– Но у меня…

– Не опаздывайте. У Николая Харитоновича напряженный график.

Я вернула трубку Клавдии Прокопьевне и нахмурилась. Как мне быть с утренним приемом? Отпроситься у Фаины Кузьминичны? Но как ей объяснить этот неожиданный вызов в здравотдел? Она может решить, что я что-то задумала за ее спиной.

– У вас неприятности? – спросила комендантша.

– Нет-нет, всё в порядке, – ответила я, надеясь, что это и в самом деле так.

Нина была у себя. Она сидела за столом и пила чай. Перед ней стояла коробка с остатками бисквитного торта. Нина и раньше любила побаловать себя сладким, а в последнее время особенно к нему пристрастилась, что не лучшим образом отражалось на ее фигуре, близкой к обретению прежних форм.

– Привет! – сказала она. – Садись со мной чай пить.

– Я на минутку, узнать, почему Мартынюк решил обратно переселиться.

– С Людкой рассорился. Пристала к нему с официальной росписью, он не выдержал. То-то Нане будет радость!

– Думаешь, у нее есть шанс?

– Вряд ли. Скорее, шанс есть у тебя. Все мужики, особенно те, которых ты в упор не видишь, за тобой увиваются.

– Не замечала.

– Странно, а мы давно заметили. Только без обид. На правду не обижаются, правда?

– Тавтология, – машинально сказала я, думая совершенно о другом.

– Или каламбур. Видишь, я тоже умные слова знаю. Может, все-таки выпьешь чаю, пока я весь торт не съела?

– Ты давно кровь на сахар сдавала?

– Отстань! Один раз живем. Хоть какая-то радость должна быть в жизни?

– Не понимаю, как ты можешь это есть. Крем только называется масляным, а сделан из маргарина. Пропитка не коньячная, на вкус химией отдает.

– Так, узнала про Мартына? Ну и топай. Нечего мне аппетит портить.

– Нина, через неделю Новый год. Ты хочешь влезть в новое платье или не хочешь?

– А ради кого мне его надевать? У тебя хотя бы Рустам есть, а у меня…

– Нет у меня никакого Рустама! Сколько можно повторять, что мы просто друзья?

– Ты и в самом деле веришь в эти сказки про дружбу между мужчиной и женщиной? Если упустишь Рустама, будешь дурой. Мартын тебе действительно не подходит, а Вахидов…

– Он подходит мне еще меньше. Мы очень разные. Это его восточное воспитание, принадлежность к другой культуре…

– Однако все это не помешало ему жениться на разведенной Вале. Ладно, уговаривать не буду. Просто жаль, что такой мужик пропадает.

Вернувшись к себе, я улеглась на кровать и задумалась над Ниниными словами. Вахидов, конечно, мне нравился, но не более того. Мне было с ним легко и комфортно, хотя иногда (как сегодня, например) он мог неожиданно вспылить в ответ на мое высказывание или поведение. Это происходило не только из-за того, что он был старше на двенадцать лет, но и из-за менталитета, диктовавшего ему определенный стиль поведения в отношении женщин. Он с детства имел перед глазами пример собственной семьи, видел, как отец обращается с матерью и сестрами, а те принимают такое обращение как должное.

Безусловно, Рустам обладал качествами, которые женщина стремится найти в мужчине: ответственностью, порядочностью, заботливостью. К тому же он хорошо готовил, был умен, начитан, обладал яркой, притягательной внешностью. И если он до сих пор не завел отношений, то не потому, что не пользовался популярностью, а потому, что испытывал чувства к бывшей жене и надеялся на ее возвращение.

Пусть пока остается как есть, решила я. Если Рустам начнет тяготиться нашим общением, он об этом скажет. В последнее время мы выбирались куда-то вместе не больше двух раз в неделю, поскольку его дежурства часто выпадали на субботу или воскресенье. А то, что я периодически заглядывала в его комнату, не выглядело предосудительным; жильцы общежития постоянно друг к другу ходили.

Гораздо больше меня волновала поездка в здравотдел. Зачем меня вызвал Головко? Что я скажу главврачу? Как смогу отменить прием и как на мое очередное отсутствие отреагирует заведующая амбулаторией?..

– Проходите, Зоя Евгеньевна. Присаживайтесь.

Я села за стол для посетителей и сцепила замком руки, чтобы скрыть волнение. Хотя я ни в чем не провинилась, меня не отпускало неприятное предчувствие.

С самого утра я только и делала, что переживала. Вначале мне пришлось поставить Фаину Кузьминичну перед фактом вызова в здравотдел, который понравился ей еще меньше, чем мне, но не отпустить меня она не могла. Затем последовало объяснение с недовольными пациентами; я смогла принять лишь тех, кому нужно было закрыть бюллетени с выпиской на понедельник, а потом побежала на автостанцию, чтобы успеть на автобус, отправлявшийся в 9:30. Ночью подморозило, и тротуары превратились в каток. На углу Суворова и Строителей я поскользнулась и упала, больно ударившись коленкой, которая теперь саднила. Отправление автобуса задержали из-за технической неисправности, и в Богучаны он прибыл с почти получасовым опозданием. Я влетела в приемную без трех минут одиннадцать – расхристанная, хромающая, за что удостоилась презрительного взгляда секретарши, невзлюбившей меня с того первого визита, который, по ее убеждению, должен был закончиться моим увольнением.

– Чаю, Зоя Евгеньевна?

– Нет, спасибо, Николай Харитонович.

– Отказ не принимается. Вы с холода, щеки вон как раскраснелись. Да и завтракали наверняка еще затемно. – Головко нажал кнопку селектора. – Раиса Андреевна, принесите, пожалуйста, чай и печенье.

Он внимательно взглянул на меня и неожиданно улыбнулся:

– Гадаете, зачем я вас вызвал? Не буду ходить вокруг да около. Как вы смотрите на то, чтобы после Нового года возглавить отделение неврологии нашей ЦРБ?

Я молча смотрела на Головко, не сомневаясь, что он меня разыгрывает. Я даже комментировать его слова не стала, настолько они показались мне неуместными, если не сказать – издевательскими. Начальник здравотдела не может так шутить с подчиненными, это не красит его как руководителя, неужели он этого не понимает?..

Пауза затягивалась, и Головко нетерпеливо спросил:

– Так вы что-нибудь ответите, товарищ Завьялова?

– Боюсь, если это шутка, то не очень удачная.

– Шутка? – сердито повторил он. – Неужели вы считаете меня человеком, способным…

В этот момент вошла секретарша с подносом, на котором стояли чашки и вазочка с печеньем. Поставив поднос на стол, она удалилась.

– Я действительно предлагаю вам стать заведующей отделением неврологии. Демьян Осипович уходит на пенсию, во вторник мы его торжественно провожаем. Его заместительница, Владилена Моисеевна, не сможет возглавить отделение по состоянию здоровья. Мы с главврачом больницы долго думали и остановились на вашей кандидатуре.

– Но у меня нет опыта руководящей работы, даже опыт работы невропатологом – и тот небольшой, и мой возраст…

– Не принижайте свои способности. Я давно на своей должности и вижу, из кого выйдет толк, а кто и до седых волос себя ни в чем не проявит. Вот вы говорите – возраст. Да, вам еще нет тридцати, но это, наоборот, хорошо. Что такое молодость? – Головко принялся загибать пальцы. – Силы: раз. Здоровье: два. Кипучая энергия: три. Желание учиться новому: четыре. Современные знания: пять. Больнице нужны свежие кадры, на сегодняшний день средний возраст медперсонала – пятьдесят с хвостиком. Согласен, у вас нет опыта руководящей работы, но в вас есть потенциал. Вы любите дело, которым занимаетесь. Ответственно к нему относитесь. Проявляете инициативу, постоянно развиваетесь. Вы в курсе, что вашу методичку так высоко оценили в областном здравотделе, что хотят выпустить дополнительный тираж для распространения по соседним районам?

Чем дольше я слушала Головко, тем больше убеждалась, что он говорит серьезно, предлагая повышение, которое не могло привидеться мне и во сне. И перечисляет он заслуги не чьи-нибудь, а мои собственные, и убежден, что я вполне способна занять эту должность.

– Вы работаете невропатологом всего пять лет, но вы отличный врач. Я имею в виду не только ваше нынешнее место работы, но и предыдущее. Из Куйбышевской больницы есть характеристика на вас, в которой отмечены профессионализм, отсутствие нареканий, хорошие отзывы пациентов. Вот и получается, что вы преуменьшаете свои заслуги. – Начальник отдела выдержал паузу. – Ну, так что, товарищ Завьялова, принимаете вы мое предложение?

– Нет, Николай Харитонович. Не принимаю.

– То есть как? – он нахмурился. – Почему?

– Я не могу бросить стационар.

– Найдем на ваше место другого невропатолога.

– Дело не только в этом. Я привязалась к Таёжному. Не только к стационару, но и к людям, которые там работают. У меня появились друзья, особенно среди соседей по общежитию…

– Да, кстати об общежитии. Мы вам выделим комнату в коммунальной квартире и поставим на очередь на улучшение жилищных условий. А в Таёжном вы эту комнату будете ждать два-три года. И еще кое-что. Руководящая должность соответственно оплачивается. Плюс премии, переработки, тринадцатая зарплата… Право же, Зоя Евгеньевна, отказавшись, вы меня разочаруете. Пренебречь такой возможностью – значит заявить о своей незрелости, недальновидности. А ведь вы не такая.

Искушение признать, что я действительно не такая, было велико, но я ему не поддалась. В тот момент, когда Головко еще только собирался задать вопрос, согласна ли я, я уже знала ответ. Дело было не в том, что я боялась ответственности, которую налагала руководящая должность, или необходимости доказывать новому коллективу свою состоятельность, или объема работы, который свалится на меня в масштабах районной больницы.

Я не представляла, как уеду из Таёжного.

До этой минуты я не подозревала, насколько сильно привязалась к поселку. Это было тем более странно, учитывая, что всего три месяца назад я все бы отдала за возможность перебраться в Богучаны, где и жизнь комфортнее, и работа интереснее, и зарплата выше.

И вот теперь эта возможность сама шла мне в руки, а я не знала, как от нее отказаться, чтобы не рассердить начальника здравотдела. В том, что Головко разозлится, сомневаться не приходилось. Он уже проявлял признаки нетерпеливого раздражения, но пока сдерживался. Его можно было понять. Он наверняка ожидал, что я сразу отвечу согласием, а я вела себя так, словно он предложил нечто недостойное.

– Николай Харитонович, я могу подумать?

Мне пришлось пойти на эту дипломатическую хитрость. Думать тут было не о чем, но я не находила в себе решимости сказать окончательное «нет».

– Можете, только недолго. Ответ нужен не позднее вторника. Посоветуйтесь с Фаиной Кузьминичной. Вы ведь в любом случае расскажете ей о нашем разговоре.

– Вряд ли главврач посоветует работнику, в котором он заинтересован, перейти в другую больницу.

– Вы плохо знаете Фаину Кузьминичну. Она будет руководствоваться соображениями вашего благополучия. Я не сомневаюсь, что она рекомендует вам принять мое предложение. Хотя вы и сами способны сделать правильный выбор, просто вам нужно время, чтобы осознать все преимущества новой должности.

Я вернулась в стационар в пятом часу дня, на трехчасовом рейсовом автобусе, в ожидании которого прогулялась по центру, заглянула в пару магазинов и пообедала в столовой неподалеку от автостанции. Все это время я сознательно гнала мысли о предложении Головко. Я боялась, что передумаю, вернусь в его кабинет и скажу, что согласна. Хотя отказ казался единственно верным решением, я хотела еще раз как следует все обдумать.

Разумеется, я не собиралась советоваться с Фаиной Кузьминичной, это было бы нетактично, но не рассказать о том, что случилось, я не могла: она распорядилась, чтобы сразу по возвращении я доложилась ей о поездке.

Главврач подписывала документы, но при моем появлении отложила ручку:

– Ну что, Зоя Евгеньевна?

– Всё в порядке, Фаина Кузьминична.

– Никаких неприятностей?

– Никаких.

– Тогда зачем товарищ Головко вас вызывал?

– Чтобы предложить должность завотделением неврологии в ЦРБ.

Фаина Кузьминична кивнула, словно ничуть не удивилась.

– Вместо Демьяна Осиповича. Я слышала, что он уходит. Так что же вы?..

– Я отказалась.

– Отказались? – недоверчиво переспросила она.

– А вы бы на моем месте согласились?

– Речь не обо мне, Зоя Евгеньевна. Речь о вас, о вашем будущем. Такими предложениями не пренебрегают. Заведующими обычно становятся после тридцати пяти, как правило, люди партийные, наработавшие достаточный опыт по медицинскому профилю, собравшие немало положительных характеристик…

– Товарищ Головко был прав. Вы действительно советуете мне занять эту должность.

Уловив горечь в моем голосе, Фаина Кузьминична покачала головой:

– Зоя Евгеньевна, я не могу советовать в таком деле. Решать исключительно вам. Конечно, я не хочу с вами расставаться. Но и удерживать вас я не имею права. Если бы вам предложили должность обычного невропатолога, я и тогда не стала бы вас отговаривать. ЦРБ – не стационар. Возможностей сделать карьеру, написать диссертацию, получить отдельное жилье в Богучанах гораздо больше, чем в Таёжном. А тут сразу завотделением! Предложение Николая Харитоновича говорит о том, что вы на очень хорошем счету. Если вы откажетесь, он воспримет это как личную обиду, но главное – вы лишите себя возможности, о которой потом будете жалеть.

Я молчала, разглядывая остро заточенные карандаши в стаканчике, словно ответ был написан на их гранях. Главврач говорила вещи, с которыми сложно было спорить. Если бы мы поменялись местами, я бы привела точно такие же аргументы.

– Скажите откровенно, что вас здесь держит? – спросила главврач.

Я задумалась. Комната в общежитии? Головко обещал комнату в коммуналке. Коллектив? В ЦРБ будет такой же, если не лучше. Подруги? Их у меня фактически не было. С Ниной мы просто общались, она даже откровенничать со мной перестала после разрыва с Зубовым. Небольшой, по сравнению с районной больницей, объем работы? С одной стороны – да, но с другой, мало работы – мало опыта и недостаточно материала для диссертации. Моя тема требовала наблюдения больных с наследственно-дегенеративными заболеваниями нервной системы, а таких в Таёжном не было. На данном этапе я занималась теорией, но затем должна была приступить к практической части, а для этого требовался хотя бы один пациент, который с большой долей вероятности найдется в Богучанах. Что еще? Сам поселок? Да, он замечательный, особенно летом и ранней осенью. Близость тайги, чистый воздух, протяжные гудки паровозов, уютные улочки… Я не готова была променять их на Богучаны, даже с Ангарой в качестве приложения. Однако красоты Таёжного не стоили того, чтобы ради них отказаться от перспективной должности.

– Вы молчите, но я знаю ответ, – внезапно сказала Фаина Кузьминична. – И вот что я вам скажу, Зоя Евгеньевна. Переезд в соседний поселок не станет помехой, если вас связывает крепкое и искреннее чувство.

– О чем вы говорите? – недоуменно спросила я.

– О ваших отношениях с Рустамом Вахидовым.

Я вспыхнула и хотела возразить, но она поспешно добавила:

– Это хорошо, что вы сошлись. Вахидов – человек серьезный, положительный, да и ему эти отношения на пользу. Развод сказался на нем не лучшим образом, одно время я очень за него переживала… Я, разумеется, не готова расстаться еще и с анестезиологом, но если это будет единственно возможным условием для вашего переезда в Богучаны…

Я хотела сказать, что никаких отношений у нас нет, но внезапно поняла, что это не имеет смысла. Во-первых, Фаина Кузьминична не поверит, а во-вторых, это, по большому счету, не относится к делу. Даже если бы меня в самом деле связывали чувства с кем-то из коллег (не обязательно с Вахидовым), это вряд ли явилось бы решающим фактором при принятии столь важного решения.

– Рустам тут ни при чем. Я просто не готова занять эту должность.

– Ну что мне с вами делать! – Она всплеснула руками, как мне показалось, с облегчением. – Вы уже сказали об этом Николаю Харитоновичу?

– Я взяла время до вторника.

– Хорошо. Возможно, за эти несколько дней вы…

– Нет, – перебила я. – Ни несколько дней, ни несколько недель ничего не изменят. Я не могу взять на себя такую ответственность. Товарищ Головко видит во мне потенциал, но я его в себе не вижу. Как врач я не имею нареканий, но как завотделением вряд ли продержусь долго. Да и вообще, от добра добра не ищут. Мне здесь хорошо, я на своем месте. Возможно, со временем я пожалею о своем решении, но кто знает, что будет через год или два?..

– Что ж, – помолчав, сказала Фаина Кузьминична, – тогда вам нужно подумать над грамотной формулировкой отказа, чтобы не настроить против себя здравотдел. Вот что: приходите на ужин завтра вечером, подумаем вместе. Без Глаши я совсем одичала, не всегда даже готовлю поесть. А так хоть будет повод испечь пирог. Вы с чем больше любите пироги – с капустой или с яблоками?

– С яблоками.

– Тогда приходите к семи, если у вас это время свободно.

Я встала и направилась к двери.

– Зоя Евгеньевна…

– Да? – Я обернулась.

– Я не должна вам этого говорить, но я рада. Я очень рада, что вы остаетесь.

На следующее утро, позавтракав, я собралась в читальный зал. За последний месяц я основательно забросила диссертацию, из-за чего периодически испытывала угрызения совести, поэтому сегодня решила наверстать упущенное. Из библиотеки я планировала сразу отправиться к Фаине Кузьминичне, заглянув по пути в продмаг. Пирог пирогом, а приходить в гости с пустыми руками некрасиво.

Когда я шла через вестибюль, зазвонил телефон. Я остановилась, почему-то не сомневаясь, что звонят мне, хотя здесь проживало несколько десятков человек. И действительно, Клавдия Прокопьевна передала мне трубку.

– Доброе утро, Зоя Евгеньевна. Это Олеся с почты. Вам сразу два письма. Одно из Ленинграда, а второе из Монголии.

В полупустом читальном зале я выбрала самый дальний стол и в ожидании, пока библиотекарь принесет из хранилища заказанные справочники, нетерпеливо вскрыла пухлый конверт, отложив письмо отца на потом.

Привет, дорогая подруга!

Твое письмо, хотя и не без приключений, все же добралось до наших раскопок, с которыми мы успели основательно продвинуться, спеша закончить основную работу до прихода настоящих морозов. Они наступили десять дней назад, так что вот уже почти две недели мы сидим в наших утепленных палатках и носа на улицу почти не кажем, перемещаясь короткими перебежками в столовую, туалет или медпункт. Полевая работа встала до оттепелей, но участники экспедиции во главе с моим благоверным занимаются тем, что успели отыскать за прошедшие месяцы: систематизируют, каталогизируют, анализируют, полемизируют и чего еще только не «зируют». Поскольку задколенки они временно не протирают, я занимаюсь ничегонеделанием, разве что кто-то забежит пришить оторвавшуюся пуговицу. При таком холоде я только и способна, что лежать в теплом спальнике в позе эмбриона и стараться не расходовать понапрасну жизненную энергию.

Кстати, о позе эмбриона. Не поверишь, я беременна. Сама в шоке, честное слово! Ума не приложу, как это могло произойти. Мы с Мишаней, конечно, периодически уединялись, но всегда страховались от последствий, так что, когда меня начало тошнить по утрам, я решила, что это авитаминоз или какое-то вялотекущее отравление. Пришлось идти в медпункт, сдаваться суровой Алевтине Никифоровне. Она и огорошила меня «счастливой» новостью, сказав, что срок пять или шесть недель (то есть уже восемь, когда ты читаешь эти строки).

Собрался консилиум во главе с руководителем экспедиции, по совместительству – виновником ЧП. Согласись, беременная советская женщина посреди замороженной пустыни Гоби – явление довольно редкое. Мне пришлось то стыдливо краснеть, то возмущенно багроветь, то испуганно бледнеть, то зеленеть от внезапно накатившей тошноты. В итоге, рассмотрев за и против, собрание постановило оставить как есть, то есть не отсылать меня ни в Даланзагдад, ни в Улан-Батор, ни, тем паче, в Ленинград. Проблем со здоровьем, тьфу-тьфу, у меня нет, чувствую я себя вполне сносно. Аленький Цветочек заверила, что со мной все будет в порядке, это она берет на себя (вот здесь мне стало по-настоящему страшно). Ближе к родам (ужас-то какой!), которые ожидаются в конце июля, мы уже должны вернуться в Ленинград. Теперь о главном: я хочу, чтобы ты была крестной. Да, я бывшая комсомолка, ни во что такое не верю, но, как говорится, береженого бог бережет и хуже ребенку от этого не будет. Пожалуйста, скажи (то есть напиши), что согласна. Правда, для крестин тебе придется приехать в Ленинград (не повезу же я новорожденного в тайгу за тысячи километров!), но зато хоть будет повод увидеться.

Теперь серьезно. Мне, конечно, весьма не по себе, но я рада, что это произошло так быстро, хотя и не вовремя. Миша хочет девочку, ну а мне все равно, лишь бы ребенок родился здоровым. Не представляю себя в роли матери, но…

– Ваши книги.

Я оторвалась от письма и подняла глаза на библиотекаря, которая положила на стол стопку справочников. Ее взгляд за стеклами очков выражал осуждение: мало того что я не забрала книги сама на стойке выдачи, так еще решила воспользоваться библиотекой не по прямому назначению.

– Да, извините, спасибо!

…у меня еще будет время, чтобы подготовиться. Больше всего меня волнуют бытовые условия. Тетя Маша обещала организовать для меня усиленное питание, и та машина, которая повезет это письмо в Даланзагдад, должна вернуться с продуктами, в том числе с сухим молоком, тушенкой и корнеплодами. Вот до чего я докатилась, радуюсь завалящей морковке. Помнишь, как мы покупали в Елисеевском баночки с крабами и розовую, с жирком, ветчину? Сейчас мне это кажется чем-то нереальным.

Ох, ладно. Не буду занудствовать. Просто новостей больше нет, а я не хочу заканчивать письмо, потому что пока его пишу – общаюсь с тобой. Я бы многое отдала за возможность хотя бы пять минут побыть рядом с тобой, моя ненаглядная Зойка!

Пришла Аленький Цветочек, зовет на осмотр. Чувствую, я у нее теперь – идеальная подопытная свинка на оставшееся время экспедиции.

Поздравляю тебя с наступающим Новым годом, желаю исполнения желаний и чтобы в следующем году мы обязательно увиделись!

Инга беременна. Это не укладывалось в голове.

Она, как и я, не планировала становиться матерью сразу после замужества, собираясь первые несколько лет пожить для себя. Но факт оставался фактом: в июле у нее появится малыш. Я испытывала одновременно радость и тревогу: как Инга перенесет беременность в таких условиях? Проживание в палатке, холод и скудный рацион, отсутствие полноценной медицинской помощи, удаленность от ближайшего райцентра, бездорожье… Лучше бы Инге вернуться в Ленинград, но оснований для того, чтобы прервать командировку, у нее не было. Работала она не в полевых условиях, а шить одежду в палатке теоретически можно вплоть до родов. Оставалось надеяться, что эта Алевтина Никифоровна действительно опытный врач и умеет не только принимать детей, но и делать все необходимое для поддержания здоровья будущей мамы.

Я не имела ничего против, чтобы стать крестной (хотя не видела в этом обряде особого смысла), однако тот факт, что для этого придется лететь в Ленинград, побуждал ответить Инге, что я вряд ли смогу выполнить ее просьбу. Но тогда она наверняка обидится. Если она попросила, для нее это действительно важно. Поэтому я решила, что не буду расстраивать ее раньше времени. Все-таки до июля еще больше полугода.

Я проработала около четырех часов, делая регулярные пятиминутные перерывы, чтобы дать глазам отдохнуть, а когда чувство голода стало нестерпимым, отправилась в ближайшую столовую, предупредив библиотекаря, что скоро вернусь и чтобы она не забирала книги.

Взяв комплексный обед, состоящий из салата, щей, гуляша с гречкой и компота из сухофруктов, я села за пластиковый столик у окна, из которого просматривалась библиотека, и вскрыла отцовское письмо.

Здравствуй, Зоя!

Прежде всего, хочу поздравить тебя с успехом. Я прочел методичку и признаюсь, что впечатлен. Помимо того что это важная и нужная тема, методичка написана прекрасно. Материал изложен информативно, и не сухо или скучно, чего редко удается избежать при статистических выкладках, а живым понятным языком. Хотя я далек от медицины, за время чтения ни разу не поймал себя на мысли, что не понимаю, о чем идет речь, или не знаю какого-то термина. Если эта брошюра поможет повысить уровень медицинской грамотности среди населения (что, в свою очередь, приведет к профилактике заболеваний и уменьшению нагрузки на медперсонал), цель будет достигнута и ты по праву сможешь собой гордиться.

Теперь о новостях. Никаких особых событий за эти три недели не произошло, если не считать того, что Света сломала правую руку на катке, в минувшую субботу. Неудачно упала – и вот результат: гипс от пальцев до сгиба локтя. Она переживает, что не сможет написать четвертную контрольную по геометрии и сочинение по русскому, но Ира постарается решить этот вопрос, она ведь работает в школе, где учится Света.

Ты спрашиваешь, какие у нас планы на Новый год. Поедем в Гатчину к Виктору, Ириному брату. В Ленинграде сейчас слякоть, а за городом намело снегу, сможем нарядить елку во дворе (Виктор живет в частном доме). Как бы я хотел, чтобы ты в этот день была с нами!

Боюсь спугнуть, но отношения между нами вроде бы начинают налаживаться. Во всяком случае, нет больше той обоюдной холодности, которая возникла в начале нашей переписки. Ты предлагаешь не торопиться, и я с тобой согласен. Главное – оставаться на связи. Многие дети, повзрослев, уезжают далеко от родителей. В этом нет ничего плохого, если ниточка, связывающая дочь с отцом, не обрывается, а всего лишь удлиняется.

У меня просьба: пришли свою фотографию. Хочется увидеть тебя такой, какая ты сейчас, лучше всего – на фоне тайги, или на главной улице поселка, или на твоем рабочем месте. Ты ведь можешь это устроить? Наверняка кто-то из твоих коллег увлекается фотографией, да и на Новый год принято фотографироваться.

Пожалуйста, не присылай никаких подарков на мой день рождения. Если ты это сделаешь, я разозлюсь и отошлю подарок обратно. Я уже в таком возрасте, когда каждый год воспринимается как оскорбление от матушки-природы.

И хотя на здоровье грех жаловаться, настроение в этот день оставляет желать лучшего, а меня к тому же угораздило родиться тринадцатого! Мы даже отмечать не будем, достаточно того, что на кафедре отвертеться вряд ли получится, да и студенты наверняка подготовят какой-нибудь сюрприз, искренне считая, что это поможет им сдать сессию. Я завидую счастливчикам, родившимся двадцать девятого февраля.

Я, Ира и Света поздравляем тебя с Новым годом, желаем всего наилучшего, здоровья и дальнейших успехов на твоем нелегком, но таком нужном поприще!

Я представила, как отец в окружении новой семьи – жены, падчерицы, деверя – сидит за праздничным столом и смотрит «Голубой огонек», как, поев оливье, они оденутся потеплее и пойдут фотографироваться на фоне елки, увешанной игрушками. Мы тоже нарядим елку во дворе и будем сидеть за накрытыми столами, а те из нас, кому посчастливится заранее занять место в красном уголке, даже посмотрят «Голубой огонек». Мне рассказали, что Новый год в общежитии – это всегда весело, шумно и вкусно. Это не спать до утра, пить шампанское, танцевать под магнитолу и гулять по улицам, поздравляя встречных прохожих. Но осознание, что я впервые буду встречать его без родственников и фактически без друзей, пришло только сейчас.

Был четвертый час, когда я вышла из столовой. Несмотря на относительно раннее время, поселок окутали сумерки. Прохожие спешили по своим субботним делам, женщины несли авоськи с продуктами. Я вспомнила, что нужно купить что-нибудь к ужину у Фаины Кузьминичны, и решила перед возвращением в библиотеку забежать в продмаг.

Там было не протолкнуться. Все хотели заранее закупиться к Новому году. В бакалейном отделе осталось развесное овсяное печенье, на вид лежалое, карамельки-подушечки и лимонные вафли. Даже шоколадных конфет без фантиков – и тех не было.

Сегодня была смена продавщицы Кати, которая периодически выручала меня продуктами. Правда, в такие дни я всегда приходила в магазин с Ниной, а если приходила одна, к Кате не обращалась. Но сегодня был особый случай. Я могла или воспользоваться Катиной помощью, или попытать счастья в кулинарии, где наверняка почти всё уже раскупили (в субботу за продуктами начинали охотиться с утра).

Пока я раздумывала, как поступить, Катя сама подошла ко мне с той стороны прилавка.

– Зоя Евгеньевна, если вам что-то нужно к Новому году, зайдите с черного хода. Вчера перед закрытием большой привоз был.

– Да мне только к чаю… – пробормотала я, опустив глаза, словно меня уличили в воровстве.

– Идите, я вас встречу!

Я обогнула магазин и вошла в обитую листовым железом дверь служебного входа. Узкий проход освещала лампочка, болтающаяся на проводе. Вдоль стен стояли картонные коробки и объемные тюки. Пахло подгнившим картофелем, размороженной рыбой и пролитым молоком, хотя пол был чистым.

Завернув за угол, я увидела открытую дверь подсобки, в которой прежде бывала с Ниной. Войдя туда, я едва не налетела на Нану, которая наверняка тоже пришла с целью закупиться. Только помогала ей не Катя, а другая продавщица, Фаина.

– Ты? – удивленно спросила Нана, явно еще меньше ожидавшая меня увидеть.

– Я.

– Странно. Кто-то уверяет, что блатом не любит пользоваться, а вот что получается…

– Бывают исключения.

– И сегодня как раз такой случай?

– Как и у тебя, полагаю.

– А я здесь не за этим! – вызывающе сказала Нана, прищурив глаза. – Фаина – моя подруга, я к ней в гости зашла.

– В подсобку?

– Почему нет? Если она на работе целый день, где нам видеться? И вообще, я не обязана перед тобой отчитываться.

В этот момент вошла Катя. Бросив на Нану настороженный взгляд, она подошла поближе и, понизив голос до шепота, перечислила:

– Есть копченая колбаса, сгущенка, шпроты и лечо. Консервированного горошка нет, это сейчас самый дефицит.

– Мне бы еще что-нибудь к чаю…

– Есть «земелах». Только нужно подождать, пока я соберу.

– У меня с собой денег мало, я как-то не думала, что…

– Ерунда какая! – Катя махнула рукой. – Потом занесете. Можете даже завтра.

– К кому это ты в гости собралась? – поинтересовалась Нана, когда продавщица вышла. – Уж не к Игорю ли? Ребята говорят, он из-за тебя в общагу вернулся.

– Не волнуйся, Игорь меня не интересует.

– Да, я и забыла, что ты к Рустаму переметнулась.

Ничего на это не ответив, я вышла во двор, решив подождать Катю там. Находиться с Наной в тесной подсобке было положительно невозможно. Вскоре она прошла мимо, держа в каждой руке по сумке и делая вид, что меня не замечает.

Я уже жалела, что затеяла все это, но уйти, не дождавшись Катю, было глупо, все-таки дефицитные продукты на дороге не валяются, да и Катю обижать не хотелось.

Возвращаться в библиотеку с пакетом, благоухающим колбасой, было не менее глупо, поэтому после магазина мне пришлось зайти в общежитие, чтобы убрать продукты в холодильник и взять кошелек. Ждать до завтра я не хотела. Вдруг в магазин придут с ревизией? Мне и так было неудобно, что я воспользовалась Катиным расположением. Пошла за печеньем, а принесла целую сумку. И эта встреча с Наной… Неважно, что она приходила с той же целью, я чувствовала себя чуть ли не преступницей. Это был комплекс ленинградской интеллигентки, от которого я никак не могла избавиться.