Дорогая Зоя!

Я много думал, получив от тебя второе письмо, и решил, что мой ответ на твое первое письмо был в корне неверным. То, что ты разочаровалась, считывается между строк, хотя по содержанию твое письмо получилось доброжелательным и легким.

Прости. Наверное, я просто оказался не готов к тому, что ты проявишься. Ждал этого, хотел, надеялся, а когда это наконец произошло, растерялся. Я писал, тщательно обдумывая каждое слово, чтобы ты, не дай бог, не решила, что я в чем-то тебя упрекаю, и не обиделась, но именно это в итоге и произошло – ты обиделась.

Давай попробуем начать сначала.

Прежде всего, я должен объяснить, почему женился на Ире. Все четырнадцать лет, прошедшие со смерти Марины, я продолжал любить ее и хранить ей верность, хотя возможностей создать новую семью у меня было предостаточно. Когда ты вышла замуж, одиночество стало ощущаться еще острее, несмотря на то, что меня постоянно окружали люди: на кафедре, в лекционных залах, в общественных местах, в компаниях друзей. Но все это было не то…

Я не мог находиться один в квартире. Меня мучили воспоминания о том, как счастливо мы жили втроем. Тишина давила, я не мог спать ночами. Но и тогда я не искал специально отношений. Как это обычно бывает, встреча с Ирой оказалась случайной: мы сидели рядом на премьерном спектакле в БДТ. В антракте разговорились, выпили по бокалу шампанского. Я с первых минут понял, что Ира – мой человек. Такое со мной было лишь однажды, когда я встретил твою маму.

Мы обменялись телефонами, стали созваниваться. Ира не часто бывала в Ленинграде, я ездил к ней в Гатчину. Имея машину, это было нетрудно, к тому же я был влюблен, хотя прежде думать не думал, что в моем возрасте это возможно. То, что у Иры есть дочь-подросток, меня не только не испугало, а, наоборот, обрадовало. Наше положение как бы уравновешивалось: у меня дочь, и у нее дочь. Света оказалась хорошей девочкой: вежливой, умной, талантливой; ее стихи, по большей части посвященные безвременно ушедшему отцу, трогали до глубины души. Мы сразу поладили. Это было важно для Иры. И я не сомневался, что вы со Светой тоже подружитесь.

Да, я совершил ошибку, не рассказав тебе сразу об Ире, а потом все откладывал, ждал благоприятного момента, искал повод… В итоге вышло так, как вышло. Хуже не придумаешь: ты пришла ко мне за сочувствием и поддержкой, а я вместо этого огорошил тебя известием, что женюсь. Вспоминаю, как вел себя в тот день, и краснею от стыда. Представляю, что ты испытывала в тот момент, когда уходила из квартиры, которую привыкла считать своим истинным домом.

Пойми: я не мог выбирать между тобой и Ирой. Это был бы неравнозначный выбор. Я в одинаковой мере нуждался и в тебе, и в женщине, которая искренне хотела скрасить отпущенные мне годы, наполнить их смыслом существования. Скажу более: если бы, руководствуясь чувством вины перед тобой, я отпустил бы Иру, то не смог бы простить этого ни себе, ни, главное, тебе; вышло бы только хуже. Дети, особенно взрослые, не должны становиться препятствием счастью родителей. Прости, что вынужден излагать такие прописные истины.

Я надеялся, что ты придешь на нашу свадьбу – точнее, на скромное торжество, на котором присутствовали только мы с Ирой, Света и Ирин брат. Надеялся и в то же время понимал, что ты не придешь – хотя бы потому, что ты находилась в стадии развода.

Когда я понял, что ты сбежала из Ленинграда, меня охватили растерянность, гнев, боль, страх за твое будущее и еще больший страх, что я больше тебя не увижу. Я наводил справки у всех, кто мог знать, куда ты уехала. Побывал в Куйбышевской больнице, в вузе, обзвонил твоих знакомых, чьи телефоны нашел в записной книжке, которую ты, переезжая, оставила в ящике стола… Если даже кто-то знал, где ты находишься, то молчал, следуя твоей просьбе. Ира не могла понять, почему ты так поступила. Боюсь, в какой-то момент она очень сильно на тебя разозлилась, видя, какую боль причиняет мне твой импульсивный поступок. Но хуже всех пришлось твоей тете, которая, пока я ей не позвонил, знать не знала, что ты развелась, уволилась и уехала из Ленинграда. Для нее это оказалось даже большим шоком, чем для меня, ведь ты ей даже о разводе не сказала.

Через какое-то время мне стало легче, чему в немалой степени способствовала Ира. Она делала все, чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, благодаря ей я вновь ощутил вкус к жизни. Но я не переставал надеяться, что рано или поздно ты проявишься. Я хватал трубку, едва телефон начинал звонить, и ежедневно проверял почтовый ящик. По иронии судьбы, твое письмо пришло, когда мы с Ирой неделю отдыхали в Комарово, в Доме творчества писателей. Его достала из ящика Света и с прочей корреспонденцией положила на мой стол. Представь мои чувства, когда, разбирая почту, я увидел конверт, подписанный твоим именем. Только по этой причине ты получила ответ позже, чем рассчитывала. Если вообще рассчитывала…

Я не прошу тебя вернуться. Ты сама это сделаешь, если решишь. Я также не прошу тебя о встрече. Таёжный находится в пяти с половиной тысячах километров от Ленинграда. Но дело не в расстоянии. Я преодолел бы его, не задумываясь, если бы был уверен, что ты готова меня видеть. Просто время еще не наступило. Эмоции должны улечься. Перефразируя известную поговорку, правда – это блюдо, которое едят холодным. Уверен, ты со мной согласишься.

Единственное, о чем я прошу, – продолжать нашу переписку. Мне важно получать от тебя весточки хотя бы раз в месяц, важно знать, как ты живешь, как работаешь и проводишь свой досуг, привыкла ли ты к новым условиям, завела ли друзей. Пиши обо всем, даже о том, что ты считаешь незначительными мелочами. Для меня мелочей нет, если речь идет о тебе.

И еще одно. Я очень хочу, чтобы ты меня простила. Я знаю, что сильно виноват. Знаю, что недодал тебе любви. Жаль, что я понял это слишком поздно, когда ты уехала на другой конец страны. Но, возможно, именно это тебе и нужно было сделать, чтобы я, наконец, прозрел. И хотя я не разделяю убеждений тех людей, которые в любом событии видят скрытый, символический смысл, в данном случае я склонен с ними согласиться. Ничего не происходит просто так. И если ты считаешь, что я не заслуживаю прощения, мне ничего не остается, как смириться с этим.

Буду с нетерпением ждать ответ.

Письмо пришло сегодня, в пятницу четвертого декабря. Я удивилась еще в тот момент, когда вынула из конверта два отпечатанных на машинке листа формата А4. А когда начала читать, удивление сменилось изумлением на грани неверия.

Видимо, я очень плохо знала собственного отца.

Я всегда считала его сдержанным, прагматичным, рассудочным человеком, а он, оказывается, все это время лишь казался таковым. Все те годы, что я была рядом с ним, в его душе жили любовь и нежность, которые он боялся демонстрировать, чтобы не дать пробить брешь в броне, надежно защищавшей его от многолетней боли. Читая его откровения про одиночество, про то, что он виноват передо мной, я не смогла удержаться от слез. Если бы он в этот момент находился рядом, я бы обняла его и повторила то, что он предложил в письме: «Давай начнем сначала».

Но он был прав: время еще не пришло. Нам предстоял долгий путь, в котором спешка означает падения и болезненные ушибы.

И я вовсе не была уверена, что готова пройти этот путь.

Моя жизнь только начала входить в спокойное русло. Я наслаждалась периодом затишья. Дедов оставил меня в покое. После того, как он видел меня с Вахидовым в ресторане и в Доме культуры, мы, в свою очередь, несколько раз видели его с комсоргом Яной Лучко.

Я больше не нуждалась в помощи Рустама и собиралась сказать, что он освобождается от добровольной повинности, которую на себя возложил. По правде говоря, мне было жаль терять эти «выходы в свет». Но о нас ходили слухи, развенчивать которые становилось все труднее (хотя, по большому счету, мы не обязаны были это делать). Но главное – я не хотела связывать Рустама. Тратя время на меня, он не мог познакомиться с девушкой, с которой мог бы завести серьезные отношения. И хотя Нина намекала, что с моей стороны глупо упускать такой шанс, я понимала, что никакие отношения, кроме дружеских, между нами невозможны.

Глафира Петровна проходила лечение на отделении; ей выделили небольшую одноместную палату. Я приходила к ней каждый день, чтобы наблюдать состояние в динамике и контролировать выполнение назначенных процедур. Процесс восстановления обещал быть долгим, а возможно, и безуспешным, однако это было лучше, чем если бы мы ее потеряли. Она не могла говорить и подниматься с постели, но в правую руку вернулась чувствительность, что давало надежду на возвращение двигательных функций.

Моя методичка вышла из печати на неделю раньше срока, и вчера мне передали несколько экземпляров. Сейчас они лежали передо мной на столе, еще пахнущие типографской краской. Странно было видеть свою фамилию на обложке. Странно и, безусловно, приятно. Теперь осталось распространить тираж по медучреждениям района; этим должен был заняться здравотдел.

В минувшее воскресенье Игнат Денисов и Маргарита Блинник сочетались браком. Свадьбу отмечали в кафе «Улыбка», снятом на весь вечер. Было много гостей (включая родителей жениха и невесты, приехавших, соответственно, из Барнаула и Новосибирска), много вкусной еды, музыки и конкурсов. Молодожены пока продолжали жить в своих прежних комнатах, но со дня на день ожидали получение ключей от однокомнатной квартиры, которую для них выхлопотала Фаина Кузьминична.

На кухне сделали ремонт, и готовка с мытьем посуды из процесса неприятного превратились в процесс терпимый. Клавдия Прокопьевна не только учла все пожелания из моего списка, но и заменила вечно капающие краны и проржавевшие раковины. Линолеум перестелили, в окно вставили двойные стекла, стены перекрасили в приятный кремовый цвет, потолок побелили и вместо старенькой лампы, почти не дающей света, повесили трехрожковую люстру со стеклянными висюльками.

Нина окончательно рассталась с Колей Зубовым. Она не смогла отказать ему сразу и еще несколько раз к нему ездила, но потом все-таки сказала, что не выйдет за него замуж. Не обошлось без выяснения отношений, без слез и сожалений, но в конечном итоге Нина поняла, что так для нее лучше. Теперь они с Наной и Олей составляли окончательно утвердившееся трио одиноких женщин, регулярно изливая друг другу душу за чаем или вином. Меня они на такие «излияния» не приглашали по причине того, что я встречалась с Вахидовым и формально не была одинокой, хотя им было прекрасно известно об истинной причине этих встреч. Мне пришлось посвятить Олю и Нану в наш план, чтобы пресечь сплетни хотя бы на уровне общежития. Разумеется, я предпочла бы, чтобы Нана ни о чем не знала. Оле я доверяла, Нане – нет. Внешне она вела себя дружелюбно, но я понимала, что ее зависть и ревность никуда не делись. Если бы могла, я бы отошла в сторону и от нее, и от Оли, которая раздражала меня своей прилипчивостью к Нане и готовностью делать все, что та скажет. Но с ними дружила Нина, и мы жили не просто на одном этаже, а в комнатах по соседству; с этим нужно было считаться.

Я не знала, получила ли Инга мое письмо. Конверт был оформлен как полагается, но Олеся не могла гарантировать, что письмо дойдет до адресата. Оставалось только ждать. Чтобы я не бегала постоянно на почту, Олеся обещала позвонить, как только на мое имя придет ответ.

Пока же я получила письмо от отца, вызвавшее в моей душе настоящую бурю.

Я решила отложить ответ до утра, чтобы улеглись эмоции. Я хотела (по крайней мере, на первых порах) оставаться сдержанной и осторожной. И хотя теплые слова отца, его откровенность и признание своей вины много значили, я не была готова ответно посыпать голову пеплом и безоглядно рушить возведенный между нами мост, поскольку этот мост еще мог мне пригодиться.

Я вспомнила, что завтра мы с Рустамом идем в Дом культуры на танцы, и решила, что самое время освободить его от вахты, которую он добровольно нес последние три недели. Заперев дверь на ключ (в последнее время у меня вошло это в привычку), я отправилась к Вахидову.

– Зоя! – Он поднялся из-за стола, за которым что-то писал в блокноте. – Хорошо, что вы пришли. Я сам хотел к вам подняться, попозже.

– Что-то случилось?

– Завтра вечером я заступаю на суточное дежурство. Должен был Игорь, но он заболел. Садитесь! – спохватился Вахидов. – Простите, что не смогу сопровождать вас на танцы.

– Я как раз пришла сказать, что освобождаю вас от возложенных на себя обязательств.

– Почему?

– Потому что наш план сработал. У Дедова новое увлечение.

– Возможно, он просто нас проверяет. Не удивлюсь, если это тоже часть плана, только уже не нашего, а его собственного.

– Вряд ли. Дедов не станет разыгрывать спектакль только ради того, чтобы меня вернуть. Я сильно упала в его глазах, предпочтя вас ему. Только не обижайтесь! Это его соображения, а не мои. Вы гораздо лучше Дедова, тут никакого сравнения быть не может.

– Спасибо. Однако вернемся к тому, что вы сказали. Я не согласен.

Вахидов откинулся на спинку стула и устремил на меня спокойный взгляд темных глаз, выражение которых мне никогда не удавалось разгадать.

Я помолчала, подбирая слова, которые убедили бы его в моей правоте, а потом сказала:

– Рустам, поймите… Мне неловко злоупотреблять вашим дружеским участием. Я и так вам обязана. Ради меня вы поменяли привычный образ жизни на все эти ужины, танцы, прогулки… Вы потратили на меня изрядную сумму денег. Наконец, вы ставите себя в ложное положение несвободного человека, лишая себя возможности…

– Зоя, остановитесь.

Я осеклась на полуслове.

– Ну и намешали вы всего в кучу. – Вахидов покачал головой, глядя на меня с сердитым удивлением. – Знаете, чем хороши восточные женщины?

– Нет… – На всякий случай я покраснела.

– Тем, что если в головах наших женщин и есть мысли, они держат их при себе!

– А что я такого сказала?

Рустам принялся загибать пальцы:

– Во-первых: злоупотреблять моим… как высказали?

– Дружеским участием.

– Так вот, я даже комментировать эту глупость не буду. Во-вторых, из-за вас я поменял образ жизни. Да я вам за это благодарен! Я, конечно, люблю свою работу, но, если изо дня в день ходить из общежития в стационар и обратно, так и перегореть недолго. Я за эти три недели испытал столько впечатлений! Мне не хватало всего этого – я даже не сознавал, насколько сильно. Еще полгода-год, и я бы превратился в ходячее пособие по правильному образу жизни. Меня бы от самого себя тошнило. Ну и наконец о деньгах. Есть вещи, которых женщина касаться не должна. К этим вещам относятся: защита Родины, забота о родителях, мужская дружба, деньги. Вы перешли черту, но я вас прощаю, потому что вы не думали, что говорите, и не понимали, насколько сильно меня обижаете.

Если бы это сказал любой другой мужчина, я бы тоже на него обиделась, и не просто обиделась, а не на шутку разозлилась. Но Вахидов отстоял от всех, кого я знала. Не только в силу менталитета, но и благодаря личностным качествам, не позволяющим усомниться в его порядочности, честности, широте души. Он был убежден, что равенство полов придумали для того, чтобы усложнить жизнь и мужчинам, и женщинам. В его мире женщина могла полностью положиться на мужчину и ни в чем не нуждаться, но взамен она должна была обладать достоинствами, которые прививались ей с раннего детства: скромностью, добродетельностью, покладистостью, домовитостью. Я не обладала ни одним из этих качеств, поэтому не понимала, как Вахидов вообще может со мной общаться. Видимо, он долго терпел мои попытки исказить его систему ценностей, пока у него не иссякло терпение.

– Ну и наконец насчет моего положения несвободного человека. – Вахидов выдержал паузу, вероятно, чтобы дать мне прочувствовать, насколько низко я пала в его глазах. – Свободен я или нет, решаю я сам. Мнение окружающих на этот счет меня не интересует. Я не женат, не помолвлен, не обременен долгами, поэтому могу жить как считаю нужным. Если я захочу познакомиться с девушкой на предмет серьезных отношений, мне не помешают ни наши «выходы в свет», ни слухи, которые их сопровождают. Но я обязательно поставлю вас в известность, и это будет означать, что мы остаемся друзьями, но перестаем ходить вместе в кино. Вы меня поняли?

– Поняла.

– Тогда предлагаю больше к этому вопросу не возвращаться.

– Хорошо.

– Что-то вы вдруг стали подозрительно покладисты. – Вахидов прищурился. – В чем подвох?

– Ни в чем. Просто вы, как всегда, правы.

– Если так, что вы делаете в воскресенье?

– Занимаюсь домашними делами. Нужно закупить продукты и сделать уборку.

– Я сдаю смену в восемь утра, потом до обеда отсыпаюсь, а ближе к вечеру, чтобы компенсировать завтрашнюю неявку на танцы, я в вашем распоряжении.

– Рустам, вы не должны… – я поймала его взгляд и осеклась. – Ну хорошо. Только не знаю, куда мы можем сходить. В кино ничего нового не показывают… Опять в кафе?

– Я подумаю. А почему вы ничего не говорите о методичке, которая вышла из печати?

– Ну а что тут говорить? Методичка как методичка, – я скромно пожала плечами.

– Дадите экземпляр для ознакомления?

– Если дело только в том, что именно я – автор…

– Дело не в этом. Я в обязательном порядке читаю все новинки по медицинскому профилю.

– А что вы писали, когда я пришла? – Я кивнула на блокнот.

– Выписывал по памяти новые слова после прочтения немецкого издания «Фауста» Гёте.

– Ваше увлечение иностранными языками похвально. Но зачем? Здесь, у нас, вы вряд ли встретите англичанина или немца. Возможно, в Красноярск их еще может занести случайным ветром, но уж точно не сюда.

– Ну, во-первых, я не планирую провести в Таёжном всю оставшуюся жизнь. А во-вторых – хотя, пожалуй, с этого следовало начать, – не хочу терять то, что столько лет прививала мне мама. Ей было важно, чтобы я знал языки. Я не спрашивал зачем – раз надо, значит надо. Выучить язык не так сложно, гораздо сложней его не забыть. А два языка – тем более.

– Согласна. Тогда не буду отнимать у вас время, занимайтесь. – Я поднялась.

– Подождите еще минутку.

– Рустам, уже поздно, а мне еще нужно…

– Что у вас случилось? – Вахидов пристально смотрел на меня.

– Случилось? – недоуменно повторила я. – Ничего…

– Зоя, я умею читать по лицам, а кроме того, успел достаточно хорошо вас узнать. Вы чем-то расстроены, но дело явно не в Дедове, иначе вы бы с этого начали.

Я колебалась. Говорить о письме или нет? Но тогда нужно рассказывать и об остальном. О предательстве Матвея, женитьбе отца, моем бегстве из Ленинграда… Это будет долгий и болезненный рассказ. Но я уже давно обещала Вахидову поведать свою историю в ответ на его откровенность – еще в тот вечер, когда мы пили чай в нашей новой столовой. Он показал себя настоящим другом и заслужил знать обо мне правду.

Кроме того, Рустам мог решить, что в Ленинграде я совершила нечто плохое, возможно, оказалась замешана в какой-то неприятной истории, из-за чего и вынуждена была уехать. Этот аргумент разрешил мои колебания.

– Сегодня я получила письмо от отца. Но это конец моей истории. Если вы располагаете временем, я готова рассказать ее с самого начала.

– Даже если для этого понадобится вся ночь, мое время в вашем распоряжении.

И я рассказала ему обо всем, начиная со смерти мамы и заканчивая возобновлением общения с отцом, которое произошло по моей инициативе, потому что я больше не могла носить в себе чувство вины и сожаления, отравляющее каждый мой день. Я рассказала, что не надеялась получить ответ, а когда он все-таки пришел, ощутила одновременно разочарование и… облегчение, потому что этот формальный ответ давал мне право и дальше держать отца на расстоянии – как в прямом, так и в переносном смысле. Однако сегодняшнее письмо, совершенно иное по содержанию, лишило меня этого защитного щита, и теперь я не понимаю, что мне делать.

Когда я закончила, Вахидов налил в стакан воды и поставил передо мной. На часах было без четверти двенадцать. Я думала, что мне понадобится гораздо больше времени, и порадовалась, что сумела изложить свою историю сжато и почти без эмоций.

– Я догадывался, что вы уехали из Ленинграда не только из-за развода. Было что-то еще – не менее, а может, даже более серьезное. Разводятся многие, а вот порывают с единственным близким родственником единицы. После смерти матери вам казалось, что вы с отцом стали еще более близки, объединившись в общем горе. Думаю, вы выдавали желаемое за действительное. В тот год каждый из вас пошел своей дорогой, просто вы были подростком и не сознавали этого. Если бы вы вышли замуж на первом курсе, то еще скорее отдалились бы от отца, но проживание под одной крышей в течение десяти лет создавало видимость крепкой семьи, пусть и состоящей всего из двух человек. Я не хочу сказать, что вы не любили отца или он не любил вас. Вы испытывали друг к другу искренние чувства, но все эти годы вы подсознательно возлагали на него ответственность за гибель матери, да и сам он, безусловно, ощущал свою вину. Не знаю, насколько ваш отец интроверт, но вы определенно держали свои переживания внутри. И когда наконец позволили себе быть откровенной, когда пришли к отцу, чтобы сообщить о предательстве мужа, он оказался к этому не готов. Да, он совершил ошибку: в ответ сказал вам о предстоящей женитьбе, хотя мог сделать это в другой раз. Он не проявил должной чуткости и фактически отказал вам в помощи, заявив, что вы взрослая и должны справляться сами. Безусловно, вы вправе были обидеться на отца, и, зная ваш характер, я не удивлен, что вы порвали с ним именно так: без объяснений и прощаний. Не корите себя, что поступили неправильно. Каждый справляется с болью по-своему. Ваша боль началась в тот день, когда погибла мама, и с тех пор никуда не делась, просто вы научились ее маскировать. Я, конечно, не психолог и могу ошибаться…

– Нет, Рустам, вы именно психолог! Так разложили по полочкам, что даже добавить нечего. И теперь я знаю, что мне делать.

– Поедете в Ленинград?

– Нет, к этому я не готова. Но я напишу отцу искреннее, теплое письмо. Проговорю – хотя бы на бумаге – то, что не могла сказать ему все эти годы. Объясню, почему так поступила. И пообещаю, что рано или поздно мы увидимся.

– Отправьте ему свою методичку.

– Думаете, нужно?

– Обязательно.

– Хорошо. – Я помолчала. – Странно, что вы обошли молчанием вторую часть моей истории.

– Вы имеете в виду развод?

Я кивнула.

– Вы и в самом деле ждете моих комментариев?

– Не то чтобы жду… Просто интересно, что вы думаете по этому поводу.

– Вы поступили правильно, предоставив мужу свободу и не чиня ему препятствий в создании новой семьи. Пожелайте ему мысленно счастья, освободитесь от обиды. И не думайте, что дело в вас. Вы ни в чем не виноваты.

– Вы точно подрабатываете подпольным психологом!

Вахидов рассмеялся.

– Нет, я просто набрался умных слов от приятеля-психотерапевта, когда работал в Склифе.

– Ого, уже за полночь! – спохватилась я, взглянув на часы. – Я бессовестно злоупотребляю вашим временем.

– Мое время в вашем распоряжении, как я уже сказал. Но вы наверняка устали, к тому же беседы на такие серьезные темы должны быть дозированными.

– Согласна. Спокойной ночи, Рустам, и спасибо.

– Рад был помочь. Если захотите еще чем-нибудь поделиться…

– Я уже и так выдала вам все свои секреты!

Закрывая дверь, я услышала, как Вахидов смеется.

Уловив боковым зрением какое-то движение, я повернула голову и вздрогнула от неожиданности. В конце коридора стояла Нана и пристально смотрела на меня. В следующий момент она, резко развернувшись, ушла.

Хотя я не сделала ничего плохого, настроение у меня упало, а в душе' зародилось неприятное предчувствие.