В понедельник я пришла в стационар к 7:30, чтобы осмотреть Глафиру Петровну до начала приема и назначить обследование. Эти полчаса я посвятила разбору справок и заключений, накопившихся за две недели моей болезни. Несколько дней меня подменяла детский невропатолог из школы-интерната, и теперь я пыталась разобрать ее записи, что оказалось делом нелегким: почерк у Дарьи Геннадьевны был как у врача из анекдота.

Когда в кабинет заглянул пациент и спросил, можно ли войти, я кинула взгляд на часы – было ровно восемь – и поняла, что Глафира Петровна так и не пришла.

Попросив пациента подождать, я сняла трубку и набрала внутренний номер главврача.

– Доброе утро, Фаина Кузьминична. Глафира Петровна пока не подошла. Надеюсь, ей не стало хуже?

– Наоборот, – сердито ответила главврач. – Она утверждает, что ей стало лучше и ни к какому врачу она не пойдет.

– Но вы так не считаете? Что ей стало лучше.

– Не знаю. Вчера утром она заявила, что ей надоело валяться в постели и, несмотря на мои возражения, переделала всю домашнюю работу. Даже полы вымыла, пока я ходила в сельпо. Но утром, когда я уходила…

– Что?

– Мне кажется, ей снова стало хуже после вчерашних подвигов, просто она не признается.

– Глафира Петровна сейчас в стационаре? Я могу подняться к ней и уговорить ее сделать рентген и сдать кровь – для начала. А после этого…

– Нет, она дома, – перебила главврач. – Сказала, что плохо спала ночью, поэтому придет на работу к десяти. Возможно, она и правда плохо спала и дело только в этом, и я напрасно беспокоюсь. Подождем немного. Спасибо за беспокойство, Зоя Евгеньевна. Начинайте прием.

– Хорошо, товарищ главврач.

Я положила трубку и крикнула дежурное: «Проходите!»

Какое-то время слова Фаины Кузьминичны не выходили у меня из головы, а потом, как обычно, меня поглотила работа, и я о них забыла.

Перед обедом, отпустив последнего пациента, я заглянула к терапевту, чтобы закрыть бюллетень. Светлана Юрьевна тщательно меня прослушала, сказала продолжать пить таблетки от кашля, пока он полностью не пройдет, и оформила выписку.

Сегодня на обед давали куриный суп-лапшу, винегрет и котлету с гречкой. К этому времени я не только привыкла к столовской пище, но даже иногда находила ее полезной. Во всяком случае, это было быстрее и проще, чем готовить на общежитской кухне. Кроме того, не надо было мыть посуду, чего я, честно признаться, никогда не любила.

Взяв обед, я подошла к столику, за которым сидели Нина, Оля и Нана. Взглянув на хмурое Нинино лицо, я поняла, что со вчерашнего дня ее настроение не улучшилось.

– Привет! – поздоровалась Оля за всех троих. – Опять опаздываешь? Мы уже суп доедаем.

– И как он сегодня? Съедобный?

– Вполне. Мне даже попался кусочек курицы.

Оля рассмеялась, но, поймав неодобрительный Нанин взгляд, оборвала смех.

«Ну ладно Нина, с ней все понятно, а с Наной-то что?» – подумала я, усаживаясь на свободный стул. Ме'ста на столике под мои тарелки не было, поэтому пришлось оставить их на подносе, но я и к этому привыкла, поскольку частенько подсаживалась к коллегам последней.

Причина Наниного настроения выяснилась очень скоро, не успела я доесть винегрет. Она устремила на меня тяжелый взгляд своих темных глаз, и, усмехнувшись, спросила:

– Ну как, хорошо провела вчерашний вечер?

– Нормально. – Я удивленно посмотрела на нее, не понимая, к чему она клонит. – А что?

– Как раз перед тем, как ты пришла, я девочкам говорила, какая ты фартовая.

– Да что случилось-то?

– Не делай вид, будто не понимаешь. Мужики за тобой табунами ходят, а ты никак не выберешь! Сперва Мартынюк, потом Дедов, теперь вот – Вахидов. Не многовато за три месяца?

– По одному на каждый месяц, – неловко пошутила Оля, но, встретив очередной взгляд подруги, смутилась и уткнулась в свою тарелку.

– Мы с Вахидовым просто друзья, – спокойно сказала я. – Он достал два билета на премьеру и пригласил меня. Не вижу в этом ничего предосудительного.

– Разумеется, не видишь! – фыркнула Нана. – Зато видели мы с Олей. Мы ведь сидели за два ряда от вашего. Жаль, что ты нас не заметила, возможно, вела бы себя поскромнее.

– Нана, перестань! – осадила ее Нина. – Ты наверняка преувеличиваешь.

– И что такого нескромного я сделала? – уточнила я, глядя Нане в глаза.

– Девочки, ну хватит! – не выдержала Оля. – Давайте поедим нормально.

За столом повисло натянутое молчание. Я уже жалела, что подсела к ним. Аппетит пропал, и, похоже, не только у меня: Нина оставила почти всю еду нетронутой. Жуя котлету, я пыталась вспомнить, не совершила ли чего-то такого, что выглядело бы как нарушение приличий. Нет, вряд ли. Играть нам с Вахидовым оказалось не для кого: Дедов премьерой не заинтересовался или же пришел в последний момент, когда мы уже сидели в зале.

– Оля, понравился тебе фильм? – спросила я, прерывая неприятную паузу.

– Не особо. Скучный он какой-то, и финал ужасный. Эти синяки на ее лице… А тебе?

– Мне понравился. Чурикова сыграла замечательно, да и остальные актеры тоже. Кстати, финал не настолько ужасный, каким мог сделать его режиссер.

В первоначальной версии пьесы Валентина убивает себя из отцовского ружья.

– Так ты и пьесу читала?

– И спектакль в Ленинграде смотрела. Но пьеса…

– Может, в другой раз обсудите культурную жизнь Северной столицы? – перебила Нана. – Я пошла работать.

Она составила свои тарелки на поднос и понесла их к окошку для приема грязной посуды.

– Я тоже пойду, – заторопилась Оля.

Нина сосредоточенно размешивала сахар в стакане с чаем; раздражающий стук ложечки о стекло действовал на нервы, а я, заведенная Наной, не могла похвастаться терпением.

– Нина, перестань!

Она удивленно взглянула на меня и отложила ложечку.

– Пей свой чай, он давно остыл.

– Не хочу, – буркнула она, отодвигая стакан. – И вообще, у меня аппетита нет.

– Я заметила. Ты даже свой любимый винегрет не съела.

– В нем сегодня слишком много лука. Ладно, я пойду. Прием вот-вот начнется.

Нина начала вставать, но я удержала ее за руку:

– Подожди. Скажи, что ты решила?

Нина, насупившись, молчала. По выражению ее лица было понятно, что решение принято, оно ей не нравится, но другого выхода нет.

Накануне Нина появилась в общежитии только ближе к полудню, проведя ночь у Коли Зубова. Я слышала, как хлопнула дверь ее комнаты, и, дав ей время переодеться, зашла к ней, чтобы узнать подробности – разумеется, не интимные. Но именно с них Нина и начала.

Оказалось, что Коля – любовник так себе. Пафосу много, а толку ноль. Наверняка его жена согласилась на развод, потому что устала от неудовлетворенности. Я осторожно предположила, что Нина просто сравнивает Колю с Федей, которого, возможно, продолжает любить, не отдавая себе отчета. Нина с возмущением возразила, что Федя ни при чем и она не настолько цинична, чтобы сравнивать в постели двух мужиков.

Самое неприятное заключалось в том, что Нина поехала к Коле домой после того, как он сделал ей предложение. Это произошло в ресторане, за вкусной едой и бокалом вина, и Нина, расчувствовавшись, сказала «да». И вот теперь она не знала, что делать. Если она передумает и скажет Коле, что замуж за него не выйдет, он все поймет и расстроится, а если все-таки выйдет, то будет страдать и в конце концов заведет любовника.

Нина спросила моего совета. Я не знала, что можно посоветовать в такой щекотливой ситуации, но она настаивала. Тогда я предложила ей не торопиться. Если во всем остальном Коля ее устраивает, если она видит в нем своего мужчину и уверена, что он ее любит, тогда ей стоит снова сходить к нему в гости (более прямолинейное выражение я использовать постеснялась). Возможно, в следующий раз Коля не ударит в грязь лицом. Нина пообещала, что подумает.

И вот теперь она сидела напротив меня мрачнее тучи и, поджав губы, молчала.

– Нина, я уже должна быть на отделении. А у тебя прием начинается. Если тебе есть что сказать, говори. Если нет – я пойду.

– Я поехала к нему вчера вечером, – похоронным голосом произнесла Нина.

– И что?

– И ничего. – Нина покраснела. – То есть в прямом смысле – ничего. Он… не смог.

– И что ты сделала?

– Пошла домой. Коля хотел, чтобы я осталась до утра, но я сказала, что мне рано вставать и я хочу выспаться. Думаю, он все понял.

– Не нужно было так торопиться! Когда я говорила, чтобы ты попробовала еще раз, то не имела в виду, что это нужно делать буквально в тот же день.

– Что сделано – то сделано.

– Он сегодня тебе не звонил?

– Я ушла из общежития в восемь и сразу встала к станку, то есть к креслу. Но даже если он позвонит, это ничего не изменит.

– Ты решила за него не выходить?

– А ты бы вышла?

Я промолчала: ответ был очевиден.

– Почему мне так не везет? – вздохнула Нина. – Все мои знакомые или замужем, или в разводе, но они хотя бы отметились. А я как была с чистым паспортом, так, видно, и останусь.

– Ну что за ерунда? Тебе еще тридцати нет. Лучше выйти замуж позже, чем выйти в двадцать и развестись. Я, как ты говоришь, отметилась, но разве стала от этого счастливей?

Мы вышли из столовой и направились к лестнице. Там мы остановились. Нине надо было дальше по коридору, в амбулаторию, а мне – наверх, в стационар.

На часах было семь минут третьего, и я сказала ей, чтобы она поторапливалась: возле ее кабинета наверняка собралась очередь.

– Сейчас пойду. Только сначала хочу кое о чем спросить. Между вами с Вахидовым что-то есть?

Я покачала головой:

– Мы просто друзья. Он помог мне решить вопрос с Дедовым. Я ведь говорила, что еще долго не смогу никого полюбить. Да и Рустам надеется, что бывшая жена к нему вернется.

Я поднялась на отделение, но не успела приступить к обходу пациентов, как дежурная медсестра позвала меня к телефону.

– Зоя Евгеньевна, это главврач. Говорит – срочно.

Предчувствуя недоброе, я кинулась к столу медсестры и схватила трубку.

– Зоя Евгеньевна, быстрее идите сюда! – взволнованно произнесла Фаина Кузьминична.

– В ваш кабинет?

– Нет, нет, я дома.

– Что-то с Глафирой Петровной?

– Быстрее! – Она дала отбой.

Входная дверь флигеля была приоткрыта. Я вбежала в выстуженную прихожую, на ходу стягивая пальто. В гостиной никого не было. Из спальни Глафиры Петровны слышался тихий плач и неясное бормотание.

Фаина Кузьминична стояла на коленях перед кроватью, на которой лежала сестра-хозяйка, сжимала в ладонях руку Глафиры Петровны и, плача, повторяла:

– Глаша, Глашенька… Пожалуйста, Глаша, ну пожалуйста…

В первую минуту я решила, что Глафира Петровна умерла. Ее лицо в обрамлении седых волос по цвету сливалось с белоснежной наволочкой. Глаза были закрыты, она не шевелилась. Но потом я увидела, как под ночной рубашкой едва заметно поднимается и опускается грудь.

– Отойдите.

Я бесцеремонно отодвинула главврача в сторону и склонилась над Глафирой Петровной. Быстрый осмотр показал, что она находится в сознании, но не может открывать глаза, говорить и шевелиться. Уголки рта были характерно опущены книзу.

Я отколола от лацкана халата булавку и осторожно кольнула сначала правую, потом левую руку сестры-хозяйки. Фаина Кузьминична наблюдала из-за моего плеча, нервно сжимая и разжимая руки.

– Ну что? – отрывисто спросила она.

– Ишемический обширный инсульт. – Я распрямилась. – Немедленно нужно в больницу.

– Вызовите скорую. Телефон в гостиной.

– Скорая не сможет сюда подъехать. Нам придется отнести ее в стационар.

– Мы сами не управимся. Звоните травматологам.

Драгоценные минуты утекали. На то, чтобы переместить Глафиру Петровну в приемный покой, ушло четверть часа. В ожидании скорой, которая возвращалась с другого вызова, я вколола сестре-хозяйке лекарства, от которых было мало проку, поскольку она провела в таком состоянии не меньше двух часов, прежде чем ее обнаружила Фаина Кузьминична, обеспокоенная тем, что Глафира Петровна не пришла на работу и не отвечала на звонки.

Я не стала говорить главврачу, что состояние сестры-хозяйки крайне тяжелое, она и сама это понимала. Ситуация усугублялась тем, что в текущих погодных условиях дорога до Богучан занимала около полутора часов. Однако в условиях стационара я ничего не могла сделать, только поддерживать в Глафире Петровне жизнь, которая теплилась в ней благодаря силе духа, крепости организма и военной закалке.

– Зачем я сопротивлялась, когда товарищ Головко еще весной предлагал отправить ее на пенсию! – сокрушалась Фаина Кузьминична. – Если бы я смогла убедить Глашу оставить работу, она была бы сейчас здорова.

– Мы не можем знать этого наверняка, – возразила я. – Дело не в работе, а в том, что Глафира Петровна не уделяла должного внимания своему здоровью.

– И в этом я тоже виновата! Не настояла, чтобы она обследовалась, хотя знала, что ее мучают головные боли, и давление часто подскакивает, и руки иногда немеют… А курение по две пачки «Беломора» в день? Я боялась, что кончится раком легких, но вот как все обернулось.

– Не вините себя. Глафире Петровне уже семьдесят шесть, в таком возрасте…

Встретив негодующий взгляд Фаины Кузьминичны, я прикусила язык.

Я поехала сопровождающей – об этом меня попросила главврач, но я и сама бы вызвалась, поскольку тоже чувствовала себя виноватой. Я ведь видела в пятницу, что Глафира Петровна в плохом состоянии, но согласилась подождать до понедельника, потому что мне не хотелось заниматься этим вопросом накануне выходных и потому что меня ждало письмо от отца.

Я знала, что ради Фаины Кузьминичны необходимо сделать все возможное, чтобы сохранить Глафире Петровне жизнь, вот только жизнь ее даже при самом благоприятном прогнозе уже не станет прежней. Скорее всего, сестра-хозяйка останется инвалидом, и если и сможет вставать с постели, то лишь с чужой помощью, перемещаясь по дому в специальных ходунках. Даже если речь восстановится, она будет невнятной. Когнитивные способности снизятся, состояние здоровья заметно ухудшится. Таковы были последствия обширного инсульта. К сожалению, люди, далекие от медицины, недооценивали коварство этого тяжкого недуга, зачастую игнорируя тревожные симптомы – предвестники инсульта. Об этом, в том числе, планировалось рассказывать на лекциях по медликбезу, отложенному на неопределенное время.

В стационаре проходили реабилитацию четверо пациентов после инсульта. У двоих мужчин относительно молодого возраста полностью восстановились двигательные функции, еще к одному вернулась речь, однако рука и нога по-прежнему плохо слушались. Женщина пятидесяти трех лет находилась по сравнению с ними в гораздо худшем состоянии, хотя после инсульта прошло уже больше месяца.

Бровкин выжимал из «ласточки» по максимуму. Мотор возмущенно гудел, и я боялась, что он в любой момент может заглохнуть. Колеса проскальзывали на обледенелой дороге, рафик немилосердно трясло. Я заблаговременно пристегнула Глафиру Петровну ремнями к койке, а сама, сидя на откидном стульчике, обеими руками вцепилась в сиденье, чтобы не подпрыгивать и не ударяться головой о потолок.

Лицо Глафиры Петровны оставалось неподвижным и походило на застывшую маску.

Я впервые видела ее в таком состоянии: беззащитную, не говорящую язвительные колкости, не смолящую папиросу. Сейчас это была очень старая и больная женщина, прошедшая войну, перенесшая лишения, одинокая, живущая только работой, которой у нее никогда больше не будет. Мне было ее жалко, от былой обиды не осталось и следа. Мне искренне хотелось, чтобы она поправилась и по возможности восстановилась, чтобы самостоятельно себя обслуживать.

Словно в ответ на мои мысли, Глафира Петровна внезапно открыла глаза и повела ими, пытаясь понять, где находится. На ее лице отразился ужас, когда она поняла, что не может пошевелиться. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь булькающий звук.

Я поспешно пересела таким образом, чтобы она могла меня видеть.

– Не волнуйтесь, Глафира Петровна, все будет хорошо.

Сестра-хозяйка смотрела на меня застывшим взглядом. Из ее глаза выкатилась слезинка и затерялась среди морщин. Потом показалась еще одна. Этого я выдержать уже не могла. Вернувшись на свое место, я взглянула на часы и мысленно поторопила Бровкина, хотя он, без сомнения, делал все от него зависящее.

Когда мы наконец въехали на больничный двор, над поселком уже разливались сумерки. Из приемного покоя ЦРБ Глафиру Петровну немедленно отправили в реанимацию. Я пыталась поговорить с дежурным невропатологом, но он был занят и сказал, что всю информацию я могу получить на следующий день в справочном, а сейчас ему нечего мне сказать.

– Ну как она, Зоя Евгеньевна? – спросил Бровкин, когда я вернулась в «ласточку».

– Не знаю, Иван Афанасьевич. Очень надеюсь, что процесс не настолько необратимый. Но прошло уже больше четырех часов, а при инсульте необходимо…

– Необходимо доставить пациента в больницу в течение первых трех часов, – перебил Бровкин. – Знаю, знаю. У меня ваша врачебная временная сводка в памяти отпечаталась. Да ведь и то сказать, старая она, Глафира Петровна. Пожила свое.

– Зачем вы так говорите, Иван Афанасьевич? Жить хочется в любом возрасте.

– Так-то оно так, да только как жить после такого? – задумчиво спросил Бровкин, озвучивая мои мысли. – Паралич – это не хромота. Это пострашнее будет. Вот и выходит, что лучше уж сразу….

– Кстати, о хромоте. Вы так и не пришли на прием.

– Да ни к чему это. Уж сколько лет прошло с той травмы. Ну что вы можете сделать?

– Назначить обследование. Скорее всего, потребуется операция, но…

– Еще лучше! – рассердился шофер. – Хотите отнять у меня мою «ласточку» на месяц, а то и больше? Операция на ноге – это не зуб вытащить. Благодарю покорно.

– Во-первых, не на ноге. Дело скорее всего в позвоночнике, и обследование как раз должно это выявить. А во-вторых…

– А во-вторых, разговор окончен, – буркнул Бровкин.

Вернувшись в стационар, я поднялась к Фаине Кузьминичне, но ее кабинет оказался заперт. Мне сказали, что она ушла домой по причине плохого самочувствия. Я позвонила главврачу и рассказала, что Глафира Петровна в реанимации, справиться о ее состоянии можно завтра утром.

Не успела я положить трубку на посту дежурной медсестры, как телефон зазвонил. Медсестра отлучилась, поэтому я ответила на звонок. К моему удивлению, это оказался Вахидов. Насколько я знала, он никогда не звонил на отделение, поскольку его специализация – анестезиология и реаниматология – не касалась пациентов, находящихся на плановом лечении.

– Зоя? Вы-то мне и нужны.

– Что случилось? – Я напряглась в ожидании очередных плохих новостей.

– Ничего. Просто хотел узнать, благополучно ли вы довезли сестру-хозяйку до больницы.

– Когда ее увозили в реанимацию, она находилась в сознании. Прогноз неблагоприятный, но будем надеяться на лучшее.

– Да, будем надеяться. – Вахидов помолчал. – Зоя, как вы смотрите на то, чтобы поужинать со мной в «Ангаре» в ближайшую субботу?

– Ужин, да еще в субботу? – Я изумленно приподняла брови, словно он мог меня видеть. – Нам вряд ли повезет со столиком.

– Об этом не волнуйтесь. В «Ангаре» работает официантом мой земляк. Тамошний повар, коренной эвенк, замечательно готовит оленину с брусничным соусом и рыбные пельмени.

– А вы умеете убеждать! – Я невольно улыбнулась.

– Значит, согласны?

– Кто же откажется от оленины под соусом, да еще в исполнении повара-эвенка? К тому же в «Ангаре» мы можем встретить Дедова.

В этот момент вернулась медсестра, и разговор пришлось прервать.

По дороге домой я размышляла о приглашении Вахидова. С одной стороны, оно меня обрадовало: мне хотелось побывать в ресторане, чтобы сменить обстановку, вкусно поесть и провести приятный вечер в компании человека, к которому я испытывала искреннюю симпатию. С другой стороны, это приглашение обязывало. Я не могла себе позволить ужинать за счет Вахидова, однако не сомневалась, что он и слышать не захочет о том, чтобы я платила за себя сама. Так и представляла, как он возмущенно воскликнет: «Мы же не в Америке, Зоя!».

В любом случае нужно было следовать нашему плану. По всей видимости, в следующий раз нам придется пойти в ДК на танцы. Я представила изумленные лица коллег, регулярно посещающих это увеселительное мероприятие, и невольно улыбнулась. Дедов там тоже будет. Как же вытянется его лицо, когда он увидит нас танцующими! Тогда ему точно придется поверить, что Вахидов не солгал. Главное – не переигрывать, чтобы не дать Дедову повод обвинить нас в безнравственном поведении.